Античная программа построения наук

Построение правил (норм) мышления, и задание главных кирпичей (начал), из которых возможно было строить строение настоящего мира (не смотря на то, что осознавалась эта работа в противном случае, как постижение, познание мира, созданного Творцом либо легко мира, существовавшего неизменно), создало новую интеллектуальную обстановку, в частности, привело древних философов к необходимости решать серию не меньше непростых задач. Дело в том, что с позиций начал и правил мышления все ранее полученные знания и представления нуждались в переосмыслении и дабы соответствовать этим правилам и началам, должны были быть взяты заново. Конкретно в переосмыслении нуждались знания, заимствованные греками от египтян и шумер (математические и астрономические), знания, полученные натурфилософами греками (и самими софистами) на протяжении рассуждений, наконец, личные и заимствованные с Востока мифологические и религиозные представления. Все представления и эти знания воспринимались как чёрное, запутанное познание настоящего мира. Чтобы получить о нем верное, ясное представление, сперва нужно было выбрать некую область представлений и знаний (область бытия) и критически отнестись к этим взятым ранее представлениям и знаниям, наряду с этим необходимо было отбросить фальшивые и представления и абсурдные знания и покинуть похожие на правду. Следующий ход – нахождение (построение) начал, соответствующих данной области бытия. По сути, эти начала задавали исходные операции и идеальные объекты: область доказательств и знаний, опирающиеся на эти начала, и именовали наукой. Последний ход – действия с совершенными объектами (по форме это выливалось в решения и доказательства неприятностей): сведение более сложных, еще не обрисованных в науке совершенных объектов к более несложным, уже обрисованным. Действия с совершенными объектами подчинялись, с одной стороны, правилам мышления (т.е. логике), с другой – отвечали строению начал (т.е. онтологии). На протяжении построения и разворачивания наук уточнялись уже начала и известные правила мышления и, в случае если это было нужно, создавались новые.

Параллельно с этим процессом складывается и психотерапевтическая сторона научного мышления. Усвоение способов оперирования с выражениями типа А имеется В, следование правилам мышления, формулирование и обоснование начал доказательства и тому подобные моменты содействовали образованию многих новых психотерапевтических установок. В первую очередь формируется установка на обнаружение за видимыми явлениями того, что имеется в действительности. (Проницательность, – пишет Аристотель, – имеется свойство скоро отыскать средний термин. К примеру, в случае если кто-либо видит, что против солнца луна постоянно светится, он сразу же осознаёт, из-за чего это так, как раз благодаря освещения луны солнцем… в случае если опадают листья либо наступает затмение, другими словами ли обстоятельство затмения либо опадания листьев. К примеру, в случае если первый случай имеет место, то обстоятельство в том, что дерево имеет широкие листья, а обстоятельство затмения – в том, что почва стала между луной и солнцем [9, c. 248, 281]). Тут свечение луны либо затмение – то, что лежит на поверхности эмоций, а освещение луны солнцем и размещение почвы между луной и солнцем – то, что имеется в действительности, т. е. причина и научное знание.

Вторая установка научного мышления – свойство удивляться и изумляться взятому знанию либо узнанной причине (началу). Это изумление и удивление как момент мудрости носило остаточный религиозный характер. Открытие знания либо обстоятельства было делом божественного разума и исходя из этого приводило к изумлению. С этим же тесно связана и свойство искать рассуждение и доказательство, дающие знание либо же разрешающие уяснить обстоятельство. Потому, что для построения доказательства либо рассуждения, в большинстве случаев, нужно выстроить цепочку связанных между собой выражений типа А имеется В, формировалась кроме этого свойство поиска верного действия в сфере совершенных объектов и теоретических знаний, без опоры на эмпирические знания.

ценностью и Важной способностью делается и желание рассуждать верно, следовать правилам подлинного мышления, избегать противоречий, а если они появлялись – снять их. На базе перечисленных установок и связанных с ними переживаний, каковые рассматривались как удовольствие (В случае если исходя из этого так прекрасно, как нам – время от времени, всевышнему – неизменно, то это – изумительно…), и самой деятельности мышления (получение в доказательстве и рассуждении новых знаний, уяснение обстоятельств, следование правилам мышления и т.д.), неспешно складывается древняя наука. Ее темперамент определяется кроме этого осознанием научного мышления (ума, разума, науки) как особенного явления среди вторых (чувственное восприятие и мышление, искусство и наука (технэ), мнение и знание, доказательства и софизмы и т.д.). В целом, как мы уже отмечали, вся работа воспринималась как познание настоящего мира, конечная же цель аналогичного познания – уподобление Творцу, что вело к бессмертию (по Платону) и высшему удовольствию (по Аристотелю). Но переоценивать эти обосновывающие и замыкающие теологические моменты было бы неправильным, кроме этого как и недооценивать.

Основное было в другом: на сцену истории вышло рациональное научное мышление. Как раз оно стало основной пружиной, снабжающей развитие древней культуры. В античном мире постоянно существовали два культурных начала – религиозно-мифологические представления, соответствующие культуре древних царств, и философско-научные (в древнем понимании науки и философии). Но роль второго начала была ведущей и всегда возрастала, как раз под влиянием крепнущих и усложняющихся философско-научных представлений происходило переосмысление не только религиозно-мифологических, но и всех других представлений в сфере древнего производства, искусства, быта. Примечательно, что в отличие от русской культуры два начала древней культуры – одно высказывающее традиции и старину, а второе – новации и современность, не только не отрицали друг друга, но скорее напротив, пребывали в культурном симбиозе, снабжающем органическое развитие древней культуры. Греческий гений отыскал изумительное ответ: представить новое, современное как рожденное из ветхого, уходящее в него корнями. В известном мифе о рождении Афины Паллады, вышедшей из головы Зевса, роль ветхой религиозно-мифологической культуры олицетворяет Зевс (он стоит во главе пантеона всевышних, характерных для культуры древних царств), а сама Афина – покровительница учёных и философов, богиня мудрости – символизирует новую рациональную, философско-научную культуру. Но принципиально важно, что Афина Паллада – это кроме этого любимая дочь Зевса, воплощение его мудрости (она вышла прямо из головы Зевса в доспехах и полном облачении), и одновременно с этим Афина Паллада не меньше могущественна, чем сам Зевс.

Познание техники

Отметим, что древнее технэ – это не техника в отечественном понимании, а все, что сделано руками (и бронетехника, и игрушки, и модели, и изделия ремесленников а также произведения живописцев). В ветхой религиозно-мифологической традиции изготовление вещей понималось как совместное воздействие богов и людей, причем как раз всевышние творили вещи, как раз от разума и божественных усилий вещи приобретали собственную сущность. В новой, научно-философской, традиции еще необходимо было осознать, что такое изготовление вещей, поскольку всевышние в этом ходе уже не принимали участие. Философы ежедневно имели возможность замечать как художники и ремесленники создавали собственные изделия, но простое для простого человека дело в плане философского осмысления было тяжёлой проблемой. И вот из-за чего. Древняя философия сделала предметом собственного анализа в первую очередь науку (аристотелевское episteme – точное знание). Древние начала и обстоятельства – это не столько модели действительности, сколько нормы и методы построения точного (научного) знания. Соответственно всю землю (и создание вещей а также) требовалось растолковать через призму знания, науки и познания. У Платона имеется любопытное рассуждение [56, Х 595D]. Он говорит, что существуют три скамейки: мысль (прообраз) скамейки, созданная самим Всевышним, копия данной идеи (скамейка, созданная ремесленником) и копия копии – скамейка, нарисованная художником. В случае если для отечественной культуры главная действительность – это скамейка, созданная ремесленником, то для Платона – мысль скамейки. И для остальных древних философов настоящие вещи выступали не сами по себе, а в виде воплощений начал и обстоятельств. Исходя из этого ремесленник (живописец) не творил вещи (это была прерогатива всевышнего), а только выявлял в своём искусстве и материале то, что было заложено в природе. Наряду с этим сама природа понималась в противном случае, чем в Новое время.

Природа, – говорит Аристотель, – имеется причина движения и известное начало и спокойствия для того, чему она свойственна первично, по себе, а не по совпадению [6, с. 23]. Под природой понималась действительность, разрешающая растолковать движения и изменения, происходящие сами собой (естественные трансформации, как стали говорить позже в Новое время), а не в силу действия человека. Потому, что источником трансформаций, происходящих сами собой, в конечном итоге мог быть лишь всевышний, природа мыслилась одновременно и как живое, органическое и сакральное целое. К примеру, Небо у Аристотеля – это и небо, и источник всех движений и изменений, и перводвигатель, как обстоятельство этих трансформаций, и божество, созерцающее (мыслящее) само себя. Следуя выработанному им способу – установления начал рассуждения (родов бытия) и определения иерархии этих начал (от первых, самых неспециализированных, ко вторым, менее неспециализированным), Аристотель ищет самое первое источник и начало всех замечаемых человеком изменений и движений. Как раз такое начало он и именует природой. Потому, что самодвижение Аристотель вычислял не существующим, но постоянно различал движущее и движимое, он приходит к идее неподвижного перводвигателя: Нужно должно существовать что-то вечное, что движет как первое… и обязан существовать первый неподвижный двигатель [6, с. 153]. Потом Аристотель, апеллируя к тому, что в природе перемещение существовало неизменно, обосновывает следующее положение: …первый двигатель движет вечным перемещением и нескончаемое время. Разумеется, следовательно, что он неделим, не имеет ни частей, ни какой-либо величины [6, с. 168-171]. Что же возможно источником всех изменений и движений, быть неподвижным, не иметь ни частей, ни величины, двигать вечным перемещением и нескончаемое время? Ответ, как мы знаем, Аристотель дает неожиданный и парадоксальный: первый двигатель – это божественный разум (Единое), живое деятельное существо, бытие которого имеется мышление о мышлении, т.е. рефлексия. [См.: 5, с. 5, 211; 6, с. 153, 171]. Итак, природа по Аристотелю – это первое божественный разум и начало движения (предмет и предмет желания мысли, они движут (сами) не находясь в движении). Как раз всевышний положил в природу прообразы (идеи, сущности) всех вещей и изделий. В случае если человек, занимаясь наукой, выяснял начала и обстоятельства вещей, на следующий день.е. прообразы их, он имел возможность после этого и создать (распознать в материале) соответствующие вещи. Но только постольку, потому, что они были сотворены всевышним и помещены в природу в виде начал и обстоятельств.

Итак, с позиций Платона, человек формирует некую вещь, подражая ее идее, причем идею создал Творец. Но что означает подражать идее? Это было не весьма ясно. По Платону получалось, что довольно философского познания, ведущего от вещей к идеям, изготовление вещей, уводящее от идей к вещам, есть обратной операцией, а, следовательно, если сравнивать с философским занятием делом, нестоящим настоящих упрочнений. Полезным, ведущим к Благу, вычислял Платон, есть лишь достижение бессмертия, а это предполагало жизнь наукой и философией. Ответ прямой задачи считалось занятием добропорядочным, потому, что приближало человека к настоящему бытию, а ответ обратной – занятием низким, поскольку удаляло человека от этого бытия. В представлениях древних мыслителей необходимо отметить известную двойственность, противоречивость. С одной стороны, они не отрицали значения научных знаний (особенно геометрии и арифметики) для практики и техники (мастерства). При устройстве лагерей, занятия местностей, – пишет Платон, – развёртывания и стягивания армий и разных вторых военных построениях как на протяжении сражения, так и в походах, само собой разумеется, скажется отличие между знатоком геометрии и тем, кто ее не знает. С другой же стороны, это значение несравнимо с тем, которое имеет научное знание как чистое созерцание божественного разума либо блага. Продолжая, Платон уточняет: Но для этого было бы достаточно какой-то незначительной части геометрии и счета. Нужно, но, разглядеть преобладающую ее часть, имеющую более широкое использование: направлена ли она к нашей цели, оказывает помощь ли она нам созерцать идею блага [56, с. 526d-e].

А вот как рассуждает Аристотель. В Метафизике, сравнивая людей умелых, но не опытных науки, с людьми и умелыми, и привычными с наукой, он пишет следующее: В отношении к деятельности опыт, по-видимому, ничем не отличается от мастерства, наоборот, мы видим, что люди, действующие на базе опыта, достигают кроме того большего успеха, нежели те, каковые обладают неспециализированным понятием, но не имеют опыта… В случае если кто исходя из этого обладает неспециализированным понятием, он не имеет опыта… и общее познает, а заключенного в нем личного не ведает, таковой человек довольно часто ошибается… Но все же понимание и знание мы приписываем скорее мастерству, чем опыту, и ставим людей мастерства (дословно техников – авт.) выше по мудрости, чем людей опыта, потому что мудрости у каждого имеется больше в зависимости от знания: дело в том, что одни знают обстоятельство, а другие нет [5, с. 20]. Позиция очевидно двойственная: с одной стороны, помой-му техники, вооруженные наукой (знанием обстоятельств), должны функционировать действеннее людей чистого опыта, с другой – они ошибаются чаще их.

Тут имеется, как мы уже говорили, собственная логика. Так как что такое технические изделия и техническое действие с позиций древних мыслителей? Это природное явление – изменение, порождающее вещи. Но и то и другое (и изменение и вещи) не принадлежат идеям либо сущностям, каковые изучает наука. По Платону, изменение (происхождение), происходящее в технического действия, – не бытие (имеется бытие, имеется пространство и имеется происхождение), а вещи – не идеи, а всего лишь копии идей. Для Аристотеля бытие и вещи кроме этого не совпадают, а изменение имеется переход из вероятного бытия в настоящее. В последнем случае изменение приобретает осмысленную трактовку и, что принципиально важно, сближается с понятием о деятельности.

Аристотель, по большому счету, как мы знаем, отрицавший платоновскую концепцию идей, однако пробовал, как мы отмечали выше, осознать, что такое создание вещей, исходя из предположения о том, что в этом ходе ключевая роль отводится знаниям и познанию. Его рассуждение, как мы не забываем, таково: в случае если как мы знаем, что заболевание представляет собой то-то (к примеру, неравномерность), а равномерность предполагает тепло, то, дабы устранить заболевание, нужно нагревание. мышление и Познание – это, по Аристотелю, перемещение в знаниях, и рассуждение, которое разрешает отыскать последнее звено (в этом случае тепло), а практическое дело, напротив, – перемещение от последнего звена, опирающееся на отношения и знания, полученные в предшествующем рассуждении. Это и будет, по Аристотелю, создание вещи. Для современного сознания в этом рассуждении нет ничего особого, все это достаточно разумеется. Не так обстояло дело в древние времена. Сообщение деятельности по созданию вещей с знаниями и мышлением была не только не очевидна, но, наоборот, противоестественна. Воздействие – это одно, а знание – второе. Потребовался гений Аристотеля, дабы соединить эти две действительности.

Созданная Аристотелем воистину превосходная конструкция действия, опирающегося на мышление и знание, предполагает, действительно, что знания взаимоотношений, полученные в таком мышлении, снимают в себе в обратном отношении практические операции. Вправду, в случае если тепло имеется равномерность, то предполагается, что неравномерность устраняется действием нагревания. Но неизменно ли это так? Во многих случаях да. К примеру, анализ древней практики, которая начала ориентироваться на конструкцию и аристотелевское решение практического действия, говорит о том, что были как минимум три области, где знания взаимоотношений, взятых в научном рассуждении, вправду, разрешают отыскать это последнее звено и после этого выстроить практическое воздействие, дающее необходимый эффект. Это были геодезическая практика, изготовление орудий, основанных на действии рычага, и определение устойчивости судов в кораблестроении. При прокладке водопровода Эвпалина, что копался с двух сторон горы, греческие инженеры, как мы знаем, применяли геометрические мысли (возможно, подобие двух треугольников, обрисованных около горы и измерили стороны и соответствующие углы этих треугольников; одни стороны и углы они определяли на базе измерений, а другие определяли из геометрических взаимоотношений). Подобно Архимед, опираясь на закон рычага (что он сам вывел), определял при заданной длине плеч и одной силе другую силу, т.е. вес, что рычаг имел возможность поднять (либо при заданных остальных элементах определял длину плеча). Сходным образом (т.е. в то время, когда при одних заданных размерах высчитывались другие) Архимед определял устойчивость кораблей и центр тяжести. Возможно подметить, что во всех этих трех случаях знания взаимоотношений моделировали настоящие отношения в изготовляемых вещах.

Но не меньше, а скорее больше было вторых случаев, в то время, когда знания взаимоотношений не могли быть рассмотрены как модель настоящих взаимоотношений в вещах. К примеру, Аристотель утверждал, что тела падают тем стремительнее, чем больше весят, но сейчас мы знаем, что это не верно. Снова же Аристотель сказал, что нагревание ведет к выздоровлению, но в каких случаях? Как мы знаем, что во многих случаях нагревание усугубляет заболевание. Не смотря на то, что Аристотель и различил создание и естественное изменение вещей а также ввел понятие природы, он не имел возможности осознать, что моделесообразность знания практическому действию как-то связана с понятием природы. Но, тут нет ничего необычного, природа и естественное понимались в античном мире не так, как в культуре Нового времени. Естественное неестественному, т.е. сделанному либо рождающемуся самостоятельно. Природа понималась как один из видов бытия наряду с другими, в частности как такое начало, трансформации которого лежат в нем самом. Природа не рассматривалась как источник законов природы, энергий и сил, как нужное условие инженерного действия. В иерархии начал бытия природе отводилась не смотря на то, что и ключевая роль (источника трансформаций, перемещения, самодвижения), но не основная. Устанавливая знания и связь действия, Аристотель апеллировал не к устройству природы, а к сущности деятельности. В следствии полученные в античном мире знания и методы их применения по Аристотелю лишь в некоторых случаях давали благоприятный, запланированный эффект. Возможно, исходя из этого очень способное открытие Аристотеля смогли удачно освоить и применять (да да и то в отдельных областях) лишь отдельные, только гениальные ученые-инженеры, к примеру Эвдокс, Архит, Архимед, Гиппарх. (К тому же многие из них постоянно помнили наставления Платона, утверждавшего, что занятие техникой по большому счету уводит от неба и идей, затрудняя путь к бессмертию). Подавляющая же масса древних техников действовали по старинке, т.е. рецептурно, большая часть из них охотнее обращались не к философии, а к волшебным трактатам, в которых они обнаружили правила, воодушевляющие их в практической деятельности. К примеру, такие: Одна стихия радуется второй, Одна стихия правит второй, Одна стихия побеждает другую, Как зерно порождает зерно, а человек человека, так и золото приносит золото [35, с. 116, 127].

По происхождению эти правила имели очевидно мифологическую природу (пришли из архаической культуры), но в древней и средневековой культурах им был придан более научный (естественный) либо рациональный (рецептурный) темперамент. Исходя из этого речь заходит уже не о духах либо их взаимоотношениях и богах, а о стихиях, их родстве либо отвращениях, о якобы естественных превращениях [99, с. 76-77]. Техники, ставшие на подобный путь, частично возвращаются и к принципу действия бытия и единства (знания). В их рецептах без противоречий (для их сознания) перемежаются описания настоящих технологических действий и волшебных ритуальных актов. Что для Дильса выглядит адской кашей, древний либо средневековый техник разглядывает как знание-рецепт. Волшебные формулы дают смысловую базу для практических (технологических) действий, практические действия поддерживают волшебную действительность.

Но кроме техников, не отличавшихся от ремесленников, в древней культуре, как мы уже отмечали, действовали пускай и редкие фигуры ученых-техников (предтечи будущих учёных и инженеров-естественников). Евдокс, Архит, Архимед, Гиппарх, Птолемей, разумеется, не только прекрасно осознавали философские размышления о науке и опыте, мудрости и мастерстве (технике), но и, без сомнений, использовали кое-какие из философских идей в собственном творчестве. Так как в той либо другой Платон и меря, и Аристотель установили сообщение идей (сущностей) и вещей, а следовательно, опыта и науки. Однако, в большинстве случаев, реализация данной связи в технике не фиксировалась.

Разглядим данный процесс пара подробнее. Г.Дильс в ставшей уже хорошей работе Древняя техника пишет: Исходная величина, которую древние инженеры клали в базу при устройстве метательных автомобилей – это калибр, т.е. диаметр канала, в котором двигаются упругие натянутые жилы, благодаря которым орудие заряжается (натяжение) и стреляет. …инженеры признавали, по словам Филона, наилучшей отысканную ими формулу для определения величины калибра К=1,13х100, т.е. в диаметре канала должно быть столько дактилей, сколько единиц окажется, в случае если извлечь кубический корень из веса каменного ядра (в аттических минах), умноженного на 100, и еще с добавкой десятой части всего взятого результата. И эта исходная мера должна быть пропорционально выдержана во всех частях метательной автомобили [35, с. 26-27]. Перед нами обычный инженерный расчет, лишь он опирается не на знания естественных наук, а на знания, полученные в опыте, и знания математические (теорию пропорций и математику). Подобный расчет мог быть использован кроме этого и для изготовления метательных автомобилей (он выступал бы тогда в роли конструктивной схемы, где указаны размеры элементов и деталей).

Отличие этого этапа формирования науки от шумеро-вавилонского принципиально: в греческой математической науке знание взаимоотношений, применяемых техниками, заготовлялось, так сообщить, впрок (не сознательно для целей техники, а в силу независимого развития математики). Теория пропорций предопределяла мышление техника, знакомясь с математикой, проецируя ее на природу и вещи, он нечайно начинал мыслить элементы конструкции автомобили, как бы связанными этими математическими отношениями. Подобные отношения (не только в теории пропорций, но и в планиметрии, а позднее и в теории конических сечений) разрешали решать и такие задачи, где необходимо было вычислять элементы, недоступные для ярких измерений (к примеру, уже отмеченный узнаваемый случай прокладки водопровода Эвпалина).

Одно из нужных условий ответа таких задач – перепредставление в математической онтологии настоящего объекта. В случае если в шумеро-вавилонской математике чертежи как замыслы полей воспринимались писцами в виде уменьшенных настоящих объектов, то в древней науке чертеж мыслится как бытие, значительно отличающееся от бытия вещей (настоящих объектов). Платон, к примеру, помещает геометрические чертежи между вещами и идеями в область геометрического пространства. Аристотель также не вычисляет геометрические чертежи (и числа) ни сущностями, ни вещами: он разглядывает их как мысленные конструкции, кое-какие свойства, абстрагируемые от вещей. С этими особенностями оперируют, как если бы они были независимыми сущностями, и после этого наблюдают, какие конкретно следствия проистекают из этого [25, с. 56, 352-358].

Возможно додуматься, что подобные философские мысли именно и снабжали возможность перепредставления настоящих объектов как объектов математических (т.е. возможность описания настоящих объектов в математической онтологии).

6. Техническая теория в рамках древней науки

Переход от применения в технике отдельных научных знаний к построению необычной древней технической науки мы находим в изучениях Архимеда. Но отдельные предпосылки этого процесса возможно отыскать и в самой древней математике. К примеру, в Началах Евклида нетрудно подметить группировку теорем (положений), которая в полной мере схожа с группировкой технических знаний. (В технических теориях, как мы знаем, описываются классы однородных совершенных объектов – колебательные контуры, кинематические цепи, тепловые и электрические автомобили и т.д.). Евклид объединяет математические знания, обрисовывающие классы однородных объектов, в отдельные книги.

Как раз в древней математике (в работах до Евклида и в его Началах) была в первый раз применена и отработана преобразования и сама процедура сведения одних совершенных объектов (фигур, еще не обрисованных в теории) к вторым совершенным объектам (фигурам, обрисованным в теории). На протяжении таких преобразований получались знания взаимоотношений (равняется, больше, меньше, подобно, параллельно). В будущем, как мы знаем, эти знания были использованы в фундаментальных науках и параметризованы, т.е. отнесены к связям параметров природных, настоящих объектов. Наконец, как раз в древней геометрии были отработаны две главные процедуры теоретического рассуждения: прямая – подтверждение геометрических положений, и обратная – решение проблем. Эти две процедуры являются историческим эквивалентом современной теоретической решения и постановки в технических науках задач синтеза – анализа.

Более очевидно отдельные элементы технического мышления смогут быть прослежены в древней астрономии. Конечная прагматическая ориентация теоретической астрономии не вызывает сомнений (предсказание лунных и солнечных затмений, захода и восхода луны и планет, широты и определение долготы и т.п.). Но совсем не разумеется, что эта ориентация возможно сближена с технической ориентацией, поскольку человек помой-му непричастен к ходу небесных явлений. Однако такое сближение вероятно.

В определенном смысле все объекты древней астрономии смогут быть отнесены к однородным объектам. На эту идея наводит единообразная форма их моделей – геометрических изображений небесных эпициклов и сфер. Совершенные объекты, представленные в этих моделях, формируются совершенно верно так же, как совершенные объекты технических наук, т.е. складываются на протяжении схематизации и онтологизации процедур сведения одних теоретически представленных небесных явлений к вторым. (Первоначально эти явления описывались в родственных фундаментальных теориях – математике, геометрии, теории пропорций). Подобно этому в древней теоретической астрономии, возможно, в первый раз была отработана процедура получения взаимоотношений между параметрами изучаемого в теории настоящего объекта.

Первоначально исходные параметры геометрических моделей теоретической астрономии заимствовались из таблиц, фиксирующих ступенчатые и зигзагообразные функции. Эти таблицы греческие астрологи получили от вавилонян [50]. Позднее греческие астрологи стали производить личные измерения, ориентируясь уже на новые, тригонометрические модели, фиксирующие небесные явления, и на требования, появляющиеся в ходе преобразования этих моделей (в Новое время эта процедура была перенесена Галилеем в механику и уже в XIX в. – из естествознания в технические науки).

В случае если небесные их траектории и тела может создать, сотворить лишь Всевышний (главным же образом они мыслятся как природные, космические явления), то строительство судов – целиком и полностью дело рук человека, искусного техника. С данной точки зрения очень занимательные случаи применения научных знаний в технике демонстрирует работа Архимеда О плавающих телах. По сути, это – вариант технической науки до технической техники, но представленный в форме древней теории, из которой изгнано всякое упоминание об объектах техники (судах).

Вправду, работа выстроена по всем канонам древней науки: формулируется теорема, на базе которой доказываются теоремы, при доказательстве последующих теорем употребляется знание прошлых. В тексте работы не приведены эмпирические знания, описания наблюдений либо опытов; совершенные объекты – совершенная жидкость и загружены в нее тела – не противопоставляются телам и реальным жидкостям. По большому счету, в случае если термины жидкость и тело не относить к настоящим объектам, а связывать лишь с процедурами развёртывания и идеальными объектами теории, то науку, которую выстроил Архимед, по методу описания нельзя отличить от математической теории Начал Евклида. Однако возможно продемонстрировать, что Архимед при построении собственной теории применял эмпирические знания о телах и реальных жидкостях и сам его способ доказательства значительно отличается от математического. Разглядим оба эти момента подробнее.

Анализ формулировок некоторых теорем, содержащихся в данной работе, к примеру: …тело, более легкое, чем жидкость, будучи опущено в эту жидкость, не погружается полностью, но некая часть его остается над поверхностью [10, с. 330], – разрешает утверждать, что они взяты на протяжении измерений при сопоставлении настоящих объектов с публично-фиксированными эталонами. Результаты сопоставления фиксировались после этого в знаковых моделях (числах) либо чертежах. В этом случае возможно высказать предположение, что осуществлялись два рода сопоставлений: жидкости и взвешивание тел и определение положения тел относительно поверхности жидкости (тело выступает над поверхностью, всецело загружено в жидкость, опускается до самого низа и т.д.).

Отличие доказательства, принятого в данной работе, от математического возможно проследить при анализе ссылок. Первое положение Архимеда (в случае если поверхность, рассекаемая любой плоскостью, проходящей через одну точку, постоянно даёт в сечении окружность круга с центром в той самой точке, через которую проводятся секущие плоскости, то эта поверхность будет шаровой [10, с. 228]) есть чисто математическим и опирается при доказательстве на математическое знание о равенстве радиусов шара. При доказательстве второго положения (поверхность всякой жидкости, установившейся без движений, будет иметь форму шара, центр которого сходится с центром Почвы [10, c. 228]) употребляются не только первое положение, вместе с тем теорема не математическая по собственной природе (предположим, что жидкость имеет такую природу, что из ее частиц, расположенных на однообразном уровне и прилегающих друг к другу, менее сдавленные выталкиваются более сдавленными, и что любая из ее частиц сдавливается жидкостью, находящейся под ней по отвесу, в случае если лишь жидкость не заключена в каком-нибудь сосуде и не сдавливается еще чем-нибудь [10, с. 228]). Помимо этого, в этом доказательстве Архимед, не оговаривая, применяет положение о равенстве давления частиц жидкости, расположенных на однообразном расстоянии от центра Почвы. Это положение, физическое по собственной сути, разрешает Архимеду утверждать, что частицы жидкости, расположенные на однообразном расстоянии от центра, не придут в перемещение (из этого следует, что частицы покоящейся жидкости лежат на однообразном расстоянии от центра Почвы и, следовательно, поверхность таковой жидкости имеет форму шара с центром, совпадающим с центром Почвы). Так, подтверждение второго положения (и, как показывает анализ, всех последующих) включает две группы ссылок: на математические и физические положения (теорему, либо скрытое, либо ранее доказанное положение). От физических положений в этих доказательствах Архимед переходит к определенным математическим положениям и напротив. В следствии в каждом доказательстве строится новое физическое положение (знание), включающее в себя определенные математические соотношения, доказанные в математике.

При доказательстве всех собственных положений Архимед применяет сложные чертежи, изображающие жидкость и загружённые в нее тела. Как раз к этим чертежам относятся и математические, и физические положения (знания). На чертежах Архимед демонстрирует разные преобразования совершенных объектов – тел и геометрических фигур, и совершенной жидкости, в которую загружены верные тела, и переходит от математических совершенных объектов к физическим. Эти геометрические тела в практике кораблестроения употребляются как модели разрезов (сечений) судов. Фактически говоря, вся теория Архимеда в практическом отношении направлена на выяснение законов устойчивости судов (переменным параметром в этом случае есть форма сечения).

Чем же отличается техническая наука Архимеда от современных технических наук хорошего типа? Казалось бы, и в том месте в этот самый момент – настоящее обращение к объектам теоретическое описание и техники закономерностей их функционирования и строения. И в том месте в этот самый момент налицо использование для этих целей математического аппарата. И в том месте в этот самый момент дело не исчерпывается только настоящими объектами техники, изучаются кроме этого случаи, мыслимые только теоретически, т.е. те, каковые конструируются на уровне совершенных объектов, но не воплощены еще в техническом устройстве (опережающая роль науки). Отличие все-таки принципиальное – у Архимеда нет особого языка технической теории, своеобразных для технической науки онтологических понятий и схем. Сцепление различных языков в его работе достигается за счет онтологической схемы (чертежей), которая еще не превратилась в своеобразное, независимое средство научного мышления (как, скажем, позднее, в конце XIX – начале XX столетий это случилось со схемой колебательного контура, кинематического звена, четырехполюсника и т.п.).

Завершая анализ техники древней культуры, необходимо подчернуть, что рациональное, философско-научное мышление оказало определенное влияние и на развитие древней разработке. В базе технологического мышления, в большинстве случаев, лежат рациональные формы и в первый раз в науке и античной философии для развития разработки формируются адекватные формы осознания. Второй момент – обострившееся под влиянием науки и философии зрение к эффектам и природным явлениям. Развитие наук о равномерном перемещении, небе, душе, музыке, стране, плавающих телах и ряд других разрешило древним техникам подменить последовательность новых природных эффектов и продвинуть вперед технику и разработку в соответствующих областях – постройке армейских автомобилей и судов, создании астрономических музыкальных инструментов и приборов, моделировании перемещений небесных сфер и планет, изобретении механических и водяных игрушек, мастерстве управления страной и т.п.

7. Переосмысление представлений о науке и природе
в средние века

С.С.Аверинцев за рядом вторых культурологов выделяет, что в средневековой культуре действуют три неравноценных начала: архаическое (языческое), древнее и христианское. Как раз христианское мировоззрение как ведущая ценностная совокупность цементировало и придавало новый суть как языческим, так и древним формам поведения и сознания. Но не меньше значимо и обратное влияние, к примеру, древних философских и научных форм сознания на христианское мироощущение.

Лекция Александра Мещерякова «Не утратить и не потеряться»


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: