Апокалиптическое чувство

Думая, что любой ход в моей жизни был каким?то контактом с кошмаром Нового и что любой новый человек, которого я выяснял, был новым живым фрагментом малоизвестного, что я помещал на моем столе для повседневного испуганного размышления, я решил воздерживаться от всего, ни в чем не продвигаться вперед, сократить собственные действия до минимума, уклоняться, как быть может, от всего, что бы мне ни встретилось, люди либо события, совершенствоваться в воздержании и отречься от оригинальности. Так ужасным мне казалось жить, так это мучило меня.

Я решил закончить со всем, уйти от вызывающего большие сомнения и непонятного – от этих вещей, что для меня символизировали трагедии, общие катаклизмы.

Я чувствую жизнь как апокалипсис и катаклизм. Сутки ото дня во мне возрастает неспособность кроме того намечать действия, осознавать кроме того ясные обстановки действительности.

Присутствие вторых – такое неожиданное для души в любую секунду – сутки ото дня для меня делается болезненнее и печальнее. Разговор с другими проходит по мне ознобом. Если они показывают интерес ко мне, я удираю. В случае если наблюдают на меня, это заставляет меня дрожать. В случае если…

Я буду в состоянии постоянной защиты. Мне больно от судьбы и от вторых. Я не могу наблюдать действительности в лицо. Кроме того самое солнце уже приводит меня в отчаяние и уныние. Лишь ночью, ночью, в то время, когда я один сам с собой, чужой, забытый, потерянный, не связанный с действительностью, не принимая участия в ее пользах, я наконец нахожу себя и нахожу утешение.

Мне холодно от моей жизни. Все – катакомбы и сырые подвалы без света – в моем существовании. Я – великое поражение последнего войска, защищавшего последнюю империю. Чувствую себя в конце некой древней и господствующей цивилизации. Я – одинокий и покинутый, я, кто привык отдавать распоряжения вторым. У меня нет приятеля, нет наставника, у меня, кем постоянно руководили другие.

Что?то во мне всегда требует сочувствия и плачет над собою, как над мертвым всевышним, лишенным алтарей собственного культа, в то время, когда белое нашествие дикарей молодцевато резвилось на границах и жизнь пришла просить отчета у империи, что весёлого она сделала.

Я постоянно опасаюсь, что обо мне говорят. Сказал обо всем. Ни на что не отваживался, кроме того думать о том, что я имеется; думать, что я этого хотел, кроме того грезить об этом, по причине того, что в самой мечте я выяснял себя неспособным к судьбе, неспособным и в моем состоянии – всего лишь мечтателя.

Ни одно чувство не поднимет мою голову с подушки, куда зарываюсь, по причине того, что мне не легко от моего тела, от мысли, что я живу либо кроме того от полной идеи судьбы.

Я не говорю языком действительности и среди жизненных вещей пошатываюсь, как пациент, продолжительно лежавший в кровати, что поднимается в первый раз. Лишь на постели я ощущаю себя живущим обычной судьбой. В то время, когда приходит лихорадка, я доволен, словно бы некая естественная… в моем лежачем состоянии. Совершенно верно пламя – на ветру – трепещу, оглушенный. Лишь в мертвом воздухе закрытых помещений вдыхаю обычное состояние моей жизни.

Ни одна ностальгия уже не остается мне от бризов у берегов морей. Я примирился с тем, что моя душа заключена в монастыре, и я для себя самого – не более чем осень над сухой целиной, где нет больше живой судьбы, не считая отблеска, словно бы от некоего света, что заканчивается во тьме, накрывающей балдахином водоемы, не создавая более напряжения и цвета, чем фиолетовый экстаз изгнания финиша заката над горами.

В глубине – ни одного другого наслаждения, не считая анализа боли, ни одного другого удовольствия, помимо этого, что змеится, жидким и больным, от ощущений, в то время, когда они размельчаются и разлагаются на составные элементы – легкие шаги в неизвестной тени, ласковые для слуха, и мы не приходим в себя, чтобы выяснить, кто это; неизвестные далёкие песни, чьи слова мы не пробуем осознать, но в каких нас баюкает более то неясное, о чём они сообщат нам, и неясность места, откуда приходят; хрупкие секреты бледных вод, заполняющих подвижные дали пространства… и сумерки; бубенчики далеких экипажей, возвращающихся – откуда? и какие конкретно эйфории в том месте, внутри, каковые не слышатся тут, сонные, в вялом оцепенении вечера, где лето забывается в осеннюю пору… Погибли цветы в саду, и увядшими стоят другие цветы – более древние, более добропорядочные, более сверстники, и мертвая желтизна с тайной, и тишина, и заброшенность. Пузыри на воде, появляющиеся на поверхности водоемов, они вызывают к судьбе грезы. Далекое кваканье лягушек! Мертвое поле во мне! Деревенский покой, проходящий в мечтах! О, моя ничтожная судьба, совершенно верно батрак, что не работает и спит у края дорог, с запахом лугов, что входит в его душу, как туман, в просвечивающем и свежем сне, глубоком и полном вечности, как и все то, что ничто связывает с ничем, ночное, малоизвестное, кочующее и усталое, под холодным сочувствием звезд.

Следую курсом моих мечтаний, превращая образы в ступени к вторым образам; разворачиваются, как веер, случайные метафоры в громадных картинах внутреннего видения; освобождаю от меня жизнь и откладываю ее в сторону, как ставшую тесной одежду. Прячусь среди деревьев, на большом растоянии от дорог. Теряю себя. И владею, в эти медлительно текущие мгновения, забвением вкуса судьбы, разрешаю проходить мысли о свете и о шуме и разрешаю ей окончиться сознательно, бессмысленно, благодаря проходящим ощущениям, идущим, совершенно верно империя печальных отречений, и вход – между барабанами победы и штандартами в каком?то последнем громадном городе, где ни при каких обстоятельствах не плакалось бы, не желалось и где кроме того себя самого я ни при каких обстоятельствах не просил бы о существовании.

Мне больно из?за поверхности вод в водоемах, каковые я создал в мечтах. Это моя – та бледность луны, которую я мню в мечтах над пейзажами лесов. Это моя – та осенняя усталость застывших небес, что я вспоминаю и ни при каких обстоятельствах не видел. Угнетает меня вся моя мертвая судьба, все грезы, которых мне не достаточно, все мое, что не было моим, в синеве моих внутренних небес, под звенящий бег рек моей души, в просторном и тревожном покое пшеницы на равнинах, каковые вижу и не вижу.

Одна чашка кофе, курительный табак, чей запах нас пронзает, глаза, практически закрытые, в какой?то комнате в сумерках – не желаю большего от судьбы, не считая моих мечтаний и этого… Мало ли этого? Не знаю. Разве я знаю, что? имеется «мало либо что? имеется «большое количество»?

Летний вечер в том месте, снаружи, как и я, желал бы быть вторым. Открываю окно. Все в том месте, снаружи, ласково, но меня оно огорчает, как неясная боль, как смутное чувство неудовольствия.

И последнее ранит меня, терзает меня, разрывает на куски всю мою душу. Я в данный час, в этом окне, думая об этих вещах, ласковых и печальных, обязан бы быть неким эстетическим персонажем, красивым, как персонаж некой картины, – и я таким не являюсь, являюсь не этим…

Час, какой проходил бы и забывался… Ночь, что приходила бы, росла, падала поверх всего и ни при каких обстоятельствах не поднималась. Пускай эта душа была бы моей гробницей окончательно, и пускай… совершенствуясь во Тьме, и я ни при каких обстоятельствах больше не имел возможности бы ни жить, ни ощущать либо хотеть.

Симфония тревожной ночи

Сумерки в древних городах, с малоизвестными обычаями, записанными на тёмных камнях тяжелых строений; дрожащие восходы солнца на равнинах, затопленных водой, болотистых, мокрых, как воздушное пространство до рассвет ; узкие улочки, где все быть может, тяжелые арки древних комнат; колодец в глубине сада под лунным светом; письмо, датированное годом первой любви отечественной бабушки, которой мы не знали; плесень картин, где хранится прошлое; ружье, каким сейчас никто не может пользоваться; лихорадка жаркими вечерами у окна; никого на дороге; неспокойные сны; недомогание, которое расплывается виноградниками; колокола; монастырская скорбь от судьбы… Час благословений твоих узких рук… Ласка ни при каких обстоятельствах не приходит, камень в кольце кровоточит в начинающихся сумерках… Церковные праздничные дни без веры в душе: материальная красота святых, неотёсанных и некрасивых; романтические страсти в самой мысли о том, дабы их испытать; запах моря, прибытие ночью на пристань города, увлажнившегося из?за остывания…

Дистрофичные твои руки взлетают над тем, кого жизнь изолирует. оконные решётки и Длинные коридоры, закрытые окна неизменно открыты, пол холодный, как могильные плиты, ностальгия по любви, совершенно верно путешествие для довоплощения незавершенных земель… Имена древних королев… Витражи, на которых изображены могучие графы…Утренние лучи, распространяющиеся изменчиво, как холодный фимиам в воздухе церкви, планирующий в темноте непроницаемого пола… Сухие руки, скрещенные на груди.

Сумерки монаха, что открывает в старейшей книге в тщетных цифрах учения волшебников и в украшающих книгу картинах – шаги Посвящения.

Пляж на солнце – лихорадка во мне… Сверкающее море – мое горло, стиснутое тоской… Парусники – в том месте, далеко, и словно бы надвигаются на мою лихорадку… В лихорадке – ступени, ведущие на пляж… Жара в свежем морском бризе, разрушительные, угрожающие приливы, мрачное море – чёрная ночь в том месте, далеко – для аргонавтов, а в моей голове горят древние каравеллы…

Все – от вторых, не считая боли, что у них нет.

Дай мне иглу… Сейчас не достаточно в недрах дома ее мелких шажков – и неизвестно, куда она запрятана, либо что будет вышивать – гравировать собственными стежками, цветами, что протаскивать через собственный ушко… Сейчас ее шитье закрыто окончательно в выдвижных коробках комода – не требуется, – и нет тепла вымечтанных рук около шеи матери.

Одно письмо

Я не могу сообщить, сколько продолжительных месяцев прошло с того времени, как я наблюдал на Вас, наблюдал на Вас неизменно, неизменно тем же взором, нерешительным и встревоженным. Я знаю, Вы увидели это. И, увидев, должны отыскать необычным, что данный взор, не будучи фактически застенчивым, ни при каких обстоятельствах не высказывал какого именно?или значения. Неизменно внимательный, неизменно неизвестный и тот же самый, как будто бы бы довольный оттого, что есть только печалью, позванной этим… Более ничего…И в Вашем размышлении об этом – каким бы ни было то чувство, с которым Вы думали обо мне, – Вы должны изучить мои вероятные намерения. Должны растолковывать себе самой, не удовлетворяясь этим анализом, что я – либо застенчивый человек, особый и уникальный, либо что-то, напоминающее безумца.

Я не являюсь, моя Госпожа, исходя из факта, что я наблюдал на Вас, ни, строго говоря, застенчивым человеком, ни, обоснованно, неким безумцем. Я – вторая вещь, первая и хорошая, как без надежды, что Вы мне поверите, – я Вам на данный момент растолкую. какое количество раз я шептал Вашему существу, оказавшемуся в моих мечтах: «Выполните собственный долг ненужной амфоры, выполните собственную функцию несложного бокала».

С какой ностальгией об идее, что желал придумать себя из Вас, я осознал в один раз, что Вы были замужем! Сутки, в то время, когда я осознал это, был трагичным днем моей жизни. Я не ревновал к Вашему мужу. Ни при каких обстоятельствах не считал, что, быть может, он был у Вас. У меня ностальгия о моем понятии о Вас. Если бы я в один раз определил об данной нелепости – что какая?то дама в какой?то комнате – да, та – была бы замужем, моя боль была бы такой же.

Владеть Вами? Я не знаю, как это делается. А также если бы на мне было это человеческое пятно – мочь делать то, что позорит, – я не имел возможность стать перед самим собой оскорбителем моего собственного величия, кроме того лишь думая, что уравниваю себя с Вашим мужем!

Владеть Вами? Быть может, если бы Вы в один раз проходили, одна, чёрной улицей, какой?то разбойник имел возможность бы напасть на Вас и владеть Вами, кроме того оплодотворить Вас, покинув по окончании себя данный след в Вашей утробе. В случае если владеть Вами – это владеть Вашим телом, какую сокровище это имеет?

По причине того, что я не владел Вашей душой?.. А как возможно владеть душой? И может ли быть таковой ласковый ловкач, что имел возможность владеть данной «душой»..? Пускай будет таким Ваш супруг… Не желаете же Вы, дабы я опустился до его уровня?

какое количество часов я провел в тесном и тайном общении с мыслью о Вас! Мы так обожали друг друга в моих мечтаниях! Но кроме того и в том месте, клянусь, ни при каких обстоятельствах я не грезил владеть Вами. Я щекотлив и чист кроме того в моих мечтах. Я чту кроме того саму идея о красивой даме.

*

Я бы ни при каких обстоятельствах не сумел так приспособить собственную душу, дабы она вынудила мое тело овладеть Вашим. В себя, кроме того при одной мысли об этом, я натыкаюсь на препятствия, каких не вижу, сам себе расставляю сети, о которых ничего не знаю. Разве не произошло бы со мною чего?то хуже этого, если бы я захотел овладеть Вами в действительности?

Исходя из этого я – повторяю это Вам – был неспособен кроме того постараться сделать это. Я кроме того и не пробую грезить о том, дабы сделать это.

Эти, моя Госпожа, слова, что я пишу по поводу значения Вашего взора, нечайно вопросительного. Как раз в данной книге Вы в первый раз прочтете это письмо для Вас. Если Вы не определите, что это для Вас, я отрекусь от того, что это так. Пишу более, дабы уменьшить собственную душу, чем дабы сообщить Вам что?то. Лишь деловые письма имеют адресата . Все же другие должны, по крайней мере в случае если речь заходит о высшем человеке, быть лишь его собственными, для него самого.

Более ничего не имею сообщить Вам. Поверьте, что я восхищаюсь Вами так, как могу. Мне было бы приятно, если бы Вы думали обо мне время от времени.

Фильм про апокалипсис 2017


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: