Безопасность — опасность

Само собой разумеется, весьма заманчиво не идти вперед, оставаться на одном и том же месте, не прогрессировать, иными словами, во всем надеяться на уже имеющееся, потому что то, что мы имеем , нам известно; мы опираемся на него, и это дает на чувство полной безопасности. Мы опасаемся сделать ход в малоизвестное, в неизвестное и избегаем этого: так как не смотря на то, что по окончании того как были совершены те либо иные действия, выяснялось, что в них не было ничего рискованного, прежде вся связанная с ними новизна представлялась очень рискованной, а потому стращала нас. Лишь старое, испытанное безопасно, либо, по крайней мере, нам так думается. Любой новый ход содержит опасность неудачи, и это есть одной из обстоятельств того, из-за чего люди так опасаются свободы.

[76]

Очевидно, на каждом этапе судьбы «старое и привычное» понимаются по-различному. В юные годы мы владели только грудью и собственным телом кормящей нас матери (каковые мы сначала не дифференцировали). Неспешно мы начинаем ориентироваться в мире, пробуя выяснить собственный место в нем. Мы начинаем желать владеть вещами: у нас имеется мать, папа, братья либо сестры, игрушки; позднее мы получаем знания, работу, социальное положение, мужа либо жену, детей; более того, мы кроме того имеем что-то наподобие жизни по окончании жизни, в то время, когда получаем надел земли для захоронения в будущем, страховку и составляем завещание.

И все же, не обращая внимания на всю безопасность, которую дает человеку обладание, люди восхищаются теми, кто способен видеть новое, кто прокладывает новый путь, кто не опасается идти вперед. В мифологии таковой метод существования символически представлен храбрецом . Храбрецы — это те, кто отваживается расстаться с тем, что у них имеется: со своей почвой, семьей, собственностью, — и идет вперед не без страха, но побеждая ужас. В буддийской традиции Будда — это храбрец, что оставляет все, чем он владеет, все, что образовывает базу индуистской теологии, в частности собственную касту, собственную семью, и живет без каких бы то ни было привязанностей.

Моисей и Авраам являются такими храбрецами иудаистской традиции. Христианский храбрец — Иисус — действовал во имя переполнявшей его любви ко всем людям и ничего не имел, а исходя из этого и был в глазах всего света ничем. У древних греков были собственные покорители герои — и мирские завоеватели. Однако и Геркулес, и Одиссей, подобно религиозным храбрецам, идут вперед, не страшась подстерегающих их опасностей. Таковы и храбрецы сказок: они оставляют все и идут вперед, не страшась неизвестности.

Мы восхищаемся этими храбрецами, по причине того, что в глубине души сами желали бы быть такими — если бы имели возможность. Но потому, что мы всего опасаемся, мы считаем, что нам ни при каких обстоятельствах не быть такими, что такими смогут быть лишь храбрецы. И храбрецы становятся идолами, мы передаем им собственную свойство функционировать, а сами всю жизнь стоим на месте — «так как мы не храбрецы».

Может показаться, что обращение тут идет о том, что быть храбрецом не смотря на то, что и заманчиво, но довольно глупо и противоречит собственным заинтересованностям. Но это совсем не так. Осмотрительные, ориентированные на обладание люди наслаждаются от безопасности, но в действительности их положение очень ненадежно. Люди зависят от того, что имеют: от денег, престижа, от собственного «я» — иными словами, от чего-то, что вне их самих. Но что же происходит, в то время, когда люди теряют то, чем владеют? Так как, в действительности, все, что любой имеет, возможно утрачено. К примеру, возможно лишиться собственности, а с нею — что в полной мере возможно — и положения в обществе, и друзей, и, более того, непременно нам нужно будет расстаться с судьбой, в любую секунду мы можем утратить ее.

В случае если я — это то, что я имею, и в случае если я теряю то, что я имею, то кто же тогда я имеется? Не кто другой, как поверженный, опустошенный человек — жалкое свидетельство неправильного образа судьбы. Так как я могу утратить то, что имею, я неизменно озабочен тем, что я утрачу то, что у меня имеется. Я опасаюсь воров, экономических изменений, революций, болезни, смерти; опасаюсь любви, свободы, развития, любых трансформаций, всего малоизвестного. Меня не покидает исходя из этого чувство тревоги, я страдаю от хронической ипохондрии, меня тревожит не только общее состояние организма, но и ужас утратить все, что я имею; и я становлюсь агрессивным, жёстким, странным, замкнутым, движимым потребностью иметь еще больше, дабы ощущать себя в большей безопасности. Ибсен дал красивое описание для того чтобы эгоцентричного человека в «Пер Гюнте». Храбрец Ибсена полностью поглощен самим собой; в собственном крайнем эгоизме он считает, что есть самим собой , лишь в то время, когда он удовлетворяет собственные жажды. В конце собственной жизни он поймёт, что в силу собственнической структуры существования ему так и не удалось стать самим собою, что он — пустоцвет, несостоявшийся человек, что ни при каких обстоятельствах не был самим собою.

В то время, когда человек предпочитает быть, а не иметь, он не испытывает неуверенности и тревоги, порождаемых страхом утратить то, что имеешь. В случае если я — это то, что я имеется , в противном случае, что я имею, никто не в силах угрожать моей безопасности и отнять у меня эмоции идентичности. Центр моего существа находится во мне самом; мои способности быть и реализовать собственные сущностные силы — это составная, часть структуры моего характера, и они зависят от меня самого. Все это правильно при условии естественного хода судьбы и, очевидно, не относится к таким непредвиденным событиям, как неожиданная заболевание, бедствия либо другие жёсткие опробования. В отличие от обладания, которое неспешно значительно уменьшается по мере применения тех вещей, на каковые оно опирается, бытие имеет тенденцию к повышению по мере его реализации. (В Библии знаком этого парадокса есть «неопалимая купина», которая горит, но не сгорает.) Все наиболее значимые потенции, такие, как свойство мыслить и обожать, свойство к художественному либо интеллектуальному творчеству, в течение судьбы возрастают по мере их реализации. Все, что расходуется, не исчезает, и, наоборот, исчезает то, что мы пробуем сохранить. Единственная угроза моей безопасности при установке на бытие таится во мне самом: это не хватает сильная вера в судьбу и собственные творческие возможности, тенденция к регрессу; это свойственная мне лень и готовность дать вторым право распоряжаться моей судьбой. Но все эти опасности нельзя считать внутренне свойственными бытию в том смысле, в каком опасность лишиться чего-либо образовывает неотъемлемую сущность обладания.

Малышарики — Замок — серия 134 — Обучающие мультфильмы для малышей — безопасность в доме


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: