Часть третья « ещё одно, последнее сказанье …»

Дорогие читатели, я не Папа Пимен, само собой разумеется, но его слова необходимы мне, чтобы как-то связать прошлые записи с тем, что находится сейчас перед Вашими глазами.

В общем, и от друзей, и от друзей, и от филологов, и от «простых смертных» отзывы на мои воспоминания были однозначные: «Весьма интересно и легко читается». Ну, были и единичные дифирамбы, как и один отказ кроме того забрать в руки то, во что я старался положить мою совесть и душу.

По окончании прочтения практически у всех, кто знал меня ещё с детства, показалось желание определить продолжение моей миниатюрной «эпопеи». Желание это было понятным: из того ядра, организованного отечественной ПЕРВОЙ ОБРАЗЦОВОЙ ШКОЛОЙ Октябрьского Района города Ленинграда (сейчас Вторая гимназия города Петербурга), выпуск 1939 года (класс «десятый-первый»), остались немногие. Они все прошли через воду и огонь, и у каждого имеется, чем поделиться в воспоминаниях.

Вот и забрали с меня слово поведать о том, о чём им приходилось лишь просматривать в произведениях

Жюль-Верна. Итак… 1946 год. ГЕРМАНИЯ ( Американская Территория)

тысячи и Тысячи людей – НЕВОЗВРАЩЕНЦЫ. Это те, кто не желает возвращаться к себе, по каким-либо личным обстоятельствам, в собственные родные места, находящиеся в районах занятых Рекомендациями.

Нас кличут ДИ-ПИ, это – Перемещённые Лица, по-английски.

Живём мы (если сравнивать с условиями, в которых мы жили будучи в плену либо как «УНТЕРМЕНШИ», трудясь под наблюдением время от времени весьма ожесточённых работодателей) – легко замечательно!

Люди любой национальности, кроме русских, первое время практически все получили работу при Американской Армии как водители, повара, уборщики, ассистенты а также заведующие подсобных хозяйств (если они владели английским языком).

Русские же сначала себя хозяевами положения, как участники и друзья борьбы против фашистов, нацистов, Гитлера и т.п.

Американцы души в нас не чаяли! Снабжали сигаретами, пивом, одеждой, жильём и обувью в свободных казармах: «Приятели же! Совместно победили фашистского гада!»

«Папаша ДЖ (т.е. Сталин) – отечественный приятель!»

Так длилось до того дня, в то время, когда согласно соглашению, в далеком прошлом уже подписанному в Ялте в ходе встречи Черчилля, Сталина и Рузвельта, началась РЕПАТРИАЦИЯ всех русских граждан, а также тех, кто жил под Рекомендациями во второй половине 30-ых годов двадцатого века и по окончании.

О репатриации (просматривай – ОХОТА за советскими гражданами) писали уже многие, и не мне, избежавшему посредством судьбы её последствий, снова обрисовывать эти страшные истории репатриированных. Сообщу только одно – многим из нас, русских, было нужно проглотить отечественную национальную гордость, и (за счет того, что поляки сражались в конце войны вместе с американцами и англичанами) превратиться то в украинцев – польских подданных, то в поляков, в противном случае и в ветхих эмигрантов – «Нансенцев» (т.е. в БЕЗ ПОДДАНСТВА).

Все мы ожидали чего-то! Образовывались различные группировки с различными идеями. Мне думается, что сумевшие сохраниться солдаты и офицеры РОА всё ещё не теряли надежды на возможность примкнуть к американцам, когда они убедятся, что им с Рекомендациями не по пути!

В предместье города Ерланген, юный власовский офицер (к стыду моему не могу отыскать в памяти его имя) организовал группу «Альянс АНДРЕЕВСКОГО ФЛАГА».

(Моё членское удостоверение под номером 00077 сохранилось у меня до сих пор!)

Мы планировали у него на квартире, вблизи Ерлангена, обсуждая отечественное вероятное будущее, и посредством его жены, переводившей с английского на русский радиопередачи для Американской Армии, знакомились с новостями, происходящими в мире. Увы, тогда в них не было ничего дающего слово для нас, уже давно заклеймённых отечественной Отчизной как предатели. На Родине нас ожидали лишь для жёсткой расправы, дабы изолировать общество от нас и от вредного действия отечественного опыта, собранного вне контроля Советов.

в один раз мы собрались отметить годовщину

Альянса Андреевского Флага.

Это было во второй половине 40-ых годов XX века. Мне поручили отыскать подходящее помещение для встречи более двухсот человек.

Отыскал в памяти я, что в Эрлангене был «Гаст Хаус»

– «Золотое Сердце». В том месте я познакомился с весьма миловидной девушкой восемнадцати лет. Знакомство с ней случилось при занимательных событиях. Одной из моих обязанностей при американцах была доставка всевозможного продовольствия для базы из военного склада в городе Нюренберг.

На шеститонной машине раз в неделю, в противном случае и чаще, отправлялся я с заказами на склад. В том месте трудились отечественные русские либо «украинцы», сказавшие только по-русски. Они нагружали мой грузовик всяким добром, за которое я расписывался и вёз на базу.

Нужно упомянуть, что у американцев было всё, что возможно себе лишь вообразить. Не считая свежих яиц. Их было нереально привозить из Америки! В столовой жарили превосходную яичницу из порошка, но для воинов это было «не то». Исходя из этого одним из моих хозяйственных поручений было обмен шоколада и сигарет на свежие яйца. Взяв пара блоков сигарет «Лаки Стрейк»

либо «Кемель» и коробку либо две шоколада, я отправлялся в близлежащие деревушки и обменивал всё (либо практически всё – так как у меня также были привычные и подруги) на уже подготовленные к моему визиту яичные запасы. И вот в один раз, в один из моих визитов на склад, я намекнул ребятам, нагружавшим товар, что парочка цилиндров из нержавеющей стали, наполненных сливочным мороженым, смогут мне понадобиться. При проверке тары увидел я, что не пара, а целых шесть таких цилиндрических посудин, не упомянутых в накладной, (по двадцать литров любая!) приютились в углу грузовика.

Что с ними делать?! Растают же!!!

Вёл я грузовик к себе и выбирал в уме вероятные варианты, как отделаться от этого мороженого, дабы не «засыпаться».

Посещая довольно часто Ерланген, заходил я в ресторан

«Золотое Сердце» поиграть в шахматы с местными любителями.

Весьма дорогая, но, по царившим порядкам тех времён, полностью недоступная официантка (дочь обладателей ресторана), привлекла моё внимание. Вот и созрел у меня коварный замысел для улучшения моих шансов в этом знакомстве. Остановив грузовик прямо в воротах, ведущих во двор ресторана, не растолковывая ничего, я отгрузил

второпях четыре цилиндра с мороженым и уехал. Оставшиеся два были отгружены у привычного фермера, в противном случае, что положено, – на базе.

Дня через два посетил я «Золотое Сердце» снова. Мать-хозяйка сразу же обратилась с вопросом, что делать с мороженым, оно стоит на льду в подвале. По окончании моего объяснения, что это легко презент, она поблагодарила меня, но в словах признательности слышались нотки удивления, с какой стати таковой презент? Было нужно уверять, хоть и ложно, что мой «дар» благороден.

«Ну, благодарю», – выговорила хозяйка. «Это будет именно кстати. Мы празднуем сутки рождения отечественной дочери через несколько дней. Просим Вас к себе домой».

Вот это-то мне и нужно было!

В столовой на базе трудился немец-кондитер. С разрешения шефа столовой был заказан и приготовлен торт, какого именно я и в жизни не видел! Что-то неописуемое по величине, красоте и На празднование дня рождения я не попал. (В данный сутки было нужно везти команду американцевфутболистов в город Нюренберг.) В то время, когда через пара дней забежал я в том направлении, куда меня уже тянуло по обстоятельству мне не совсем понятной, и попытался ломтик торта, сохранённого для меня на льду вместе с мороженым, я осознал – произошло то, чего я получал! Устоять перед таким лакомством не имела возможность ни одна женщина.

Труда (так кликали девушку) наблюдала на меня более одобрительно!

Пара месяцев ухаживания были не весьма привычными для меня, и любой раз мое самолюбие сказало мне: «Бросай, отыщешь другую!»

– но что-то снова заставляло меня видеться с данной милой девушкой, не разбрасывавшей собственные ласки.

Утратив терпение и набравшись храбрости, не признаваясь, что влюбился, я сделал осмотрительный ход. За чашкой чая, так, кстати, задал вопрос я Труду, согласна ли она стать моей «Хаусфрау» (практически – домработницей, шутливо – женой)?

Так же хладнокровно, по окончании двухминутного раздумья последовал ответ: «Да!»

Это лаконичное объяснение связало меня и Труду крепче Гордиева узла. Думается, лишь по окончании брачной ночи сообщили мы друг другу: «Я обожаю тебя». Мы и раньше знали об этом.

Вот лишь как быть с родителями? Согласятся ли они?

Тут я отправился в обход! Папа Труды был сильным шахматистом и игрался в шахматы систематично, как принято у немцев, по пятницам, в то время, когда планировали местные игроки потягаться знанием новых комбинаций за кружкой пива.

В одну из таких пятниц, глядя через его плечо, увидел я подвох со стороны его соперника и (игра была неофициальная) дал совет ему движение, что защитил бы его от проигрыша. Гордо отказавшись от помощи, он утратил партию. Очередная кружка пива – и мне было предложено сыграть с ним. По окончании «тяжёлого боя» я победил. Проигравший поставил пиво, а принесшая его Труда засверкала глазёнками от гордости, что я победил.

Это придало мне решимости и я, нежданно, попросил у него руки его дочери. Опешив, он задал вопрос, а что Труда на это сообщит. По окончании моего уверения, что она уже дала согласие стать моей женой, ему не оставалось ничего другого, как заявить, что он обдумает эту обстановку.

Сейчас я поставил мое условие: супруга обязана принести в замужество столько, сколько принесу я. «Ну, этого я не могу давать слово, не зная Вашего состояния», – с облегчением сообщил папа Труды.

«Папаша! – серьёзно заявил я, – у меня нет ничего

Не обращая внимания на протесты своих родителей против моего условия и окончательный запрет её весьма богатой тётки, жившей в Швейцарии (позже вычеркнувшей Труду из собственного завещания), выходить замуж за русского, свадьба была назначена на 22 июня (роковая для меня дата: сутки смерти Матери, начало войны и… утрата «самостоятельности»). Шёл 1948 год.

Хуже всего было то, что за 14 дней до свадьбы, как снег на голову, на всех нас в Западной Германии упал закон новой финансовой реформы. Все деньги, накопленные посредством обмена сигарет, кофе, шоколада и т.п., превратились в кучу бумажек, на каковые приобрести чеголибо съестного к свадьбе было уже запрещено!

неправдами и Правдами «выбили» мы самый конечный минимум для стола на пара гостей. У нас было по сорок новых германских марок. За церковную церемонию заплатил её папа из собственных сорока (сумма, которую взял любой взрослый либо ребёнок по окончании реформы), а обручальные кольца были подарены нам отечественным шафером, моим втором-немцем Эрнстом Штреземанном.

Данный человек отказался носить оружие на протяжении войны по своим убеждениям, не обращая внимания на то, что, будучи санитаром, бесстрашно выносил раненых из-под огня в 1944-45 годах.

Он, по большому счету, практически в любое время учавствовал в моих отчаянных фирмах. Мы подружились с ним у американцев. Он, студент медицины, трудился библиотекарем, оказывал влияние на американские умы очень положительно.

Не поразмыслите, что воины находились в очереди за книгами, у них было много других развлечений. Бар, биллиард, кафе и кино с уймой белокурых дам, бравших от судьбы все, что было возможно забрать, и других, вынужденных получать своим телом для голодных детей, покинутых с бабушками дома (это было ещё до финансовой реформы).

И вот, имея большое количество свободного времени на работе, Эрнст закапывался в собственные книжки, готовясь к экзаменам.

Зайдя в один раз в библиотеку, заметил я его, бледного как смерть, распростёртого на столике, за которым он постоянно сидел. Как я позже убедился, не обращая внимания на его уверения, что он лишь задремал, юный студент до таковой степени, что у него не хватало сил высидеть положенное время в библиотеке. (Раньше мне и в голову не приходило, как права пословица «сытый голодного не осознаёт».)

Как бы невзначай начал я подкармливать этого молодого человека, спасшего мне жизнь лет через двадцать. Но об этом позднее!

Став друзьями, мы довольно часто разговаривали, сидя в библиотеке. В одной из бесед, говоря о мотоциклах, на которых я ездил до и на протяжении войны, я высказал надежду дотянуться такую машину. Оказалось, что у Ернста было большое количество «влиятельных» привычных (его дядя был германским президентом перед началом гитлеровской заварухи). Один из них был владельцем завода в городе Нюрнберг, производившего для армии мотоциклы марки «ЦУНДАП». Созрел замысел! Хоть завод и был временно закрыт, но в том месте ещё осталось много запчастей, которых хватило бы для сборки мотоцикла с коляской.

В те дни настоящий кофе был посильнее, чем золотая валюта. У моих американцев его было куры не клюют. Но как его вывезти с базы без того, дабы быть пойманным и выгнанным с работы?

Голь на выдумку умна! Эрнст приезжал на работу на мелком «МОППЕТ» – полувелосипеде, полумотоцикле с маленьким мотором. Проезжая через пропускную вахту, он приветствовал дежурного воина на английском, время от времени обмениваясь шутками. При выезде – также самое. Воины пропускали его без проверки, лишь махнув рукой.

Мой замысел операции «кофе за мотоцикл» был обдуман тщательнее, чем все известные ограбления пирамид египетских фараонов.

В столовой поутру, в обед и по окончании ужина под моим управлением заваривался свежий кофе для воинов. Огромная полевая кухня-котёл вмещала около пятисот литров. В данный котёл я закладывал положенное число марлевых мешков с перемолотым кофе. Вынимая 3-4 мешка пораньше, и сохраняя их для следующей заварки, я имел возможность сэкономить свежий кофе для моего замысла. Замысел был несложен и надежён! Вынув из пуленепробиваемой жилетки всё, что защищало от пуль, и наполнив появившееся пространство свежим кофе в мешочках, её возможно было одеть на худенького Эрнста, свободно вывозившего «груз» с базы из-под носа дежурных воинов.

Лишь в самый последний раз, в то время, когда замысел по вывозу «товара» был уже выполнен, солдат на вахте дружески приблизился к Эрнсту и, шутя, начал рукоплескать его по пояснице ладонью. Марлевый мешок в жилетки не выдержал для того чтобы панибратства и …лопнул!

Запах кофе ударил вахтёра по ноздрям и тот начал крутить головой, стараясь осознать, откуда так прекрасно пахнет. Эрнст сообразил, что дело пахнет керосином, газанул и выехал с базы. Солдат продолжительно ещё стоял, нюхая воздушное пространство со смешанным запахом кофе, машинного масла и бензина.

Через пару дней посредством того же кофе новенький «Цундап» с коляской был зарегистрирован и служил мне правдой и верой до тех пор, пока не было нужно его реализовать.

Так крепла отечественная дружба с Эрнстом. Определив о моей свадьбе, он сам внес предложение позаботиться об обручальных кольцах. Лишь позже определил я, что для этого он пожертвовал собственной последней сокровищем – золотой цепочкой, подаренной ему матерью.

Презент данный есть символикой Христианского Прощения.

Его мать, доктор по профессии, (как и сын, пацифист по убеждению) ходила за ранеными, как немцами, так и русскими, в дни взятия Берлина. На следующий день по окончании водружения красного советского флага над Бранденбургской Аркой, в подвал с тяжелоранеными зашла несколько красноармейцев (не могу заявить, что это были русские, но это были советские воины) и, заметив трудившуюся с матерью Эрнста сестру, молодую немку, прекрасную и стройную, не задавая каких-либо вопросов, в течении нескольких часов группового изнасилования, перевоплотила её практически в труп. На другой сутки, передав утаённую золотую цепочку докторше, сестра наложила на себя руки. Мать Эрнста выжила, дабы поведать сыну о произошедшем, но и сама продолжительно жить не смогла. Я наблюдаю на моё кольцо время от времени (супруга этого не знает) и ощущаю себя как бы виноватым!

Приближался сутки свадьбы! В тот «роковой» сутки, отгладив мой тёмный костюм, сшитый местным портным за (ну, само собой разумеется!) американский кофе, покатил я на велосипеде в Эрланген.

Ехал я несколько. Прекрасная женщина венгерка, также ДП, из деревушки по соседству с базой, которую я довольно часто посещал в свободное время, ехала рядом, с большим трудом видя дорогу: её глаза были полны слёз!

Она уговаривала меня возвратиться в деревню и повенчаться с ней, а не с «какой-то» немкой.

Да, читатель, Вам поверить в это тяжело, но я растолкую. Тогда я был ещё молод и не так некрасив, как сейчас. Флиртовал с девчонками, как надеется по возрасту, и был знаком с двумя сёстрами, венгерками. В одну я чуть ли не влюбился. Но за то, что она наслаждалась своим влиянием нужно мной а также дразнила меня время от времени, покорив собственные эмоции к ней, я зафлиртовал с её сестрой. Та пришлась мне не совсем по вкусу, к тому же я уже познакомился с Трудой. Я забыл о них.

Тут и в шахматы нужно было играться, и мороженое развозить. Сердце мое, как компас, показывало малейший путь к «Золотому Сердцу» без 1

заезда в какие-либо деревни. Но слух дошёл до моей прошедшей забавы, а терять меня совсем ей, по всей видимости, не хотелось. Вот и решилась она на последнюю попытку оторвать меня у соперницы. Ну, легко роман! Не помню, что я ей сказал, но подъехал я к дому моей невесты уже хоть и со смешанными эмоциями, но один.

Обряд в Лютеранской церкви (я был вежлив безрелигиозно, мне было всё равняется в какой), прошёл весьма прилично, не считая громкого всхлипывания под конец церемонии – в заднем последовательности плакала моя венгерка!

По окончании свадьбы дела пошли по-второму! Показалось чувство ответственности. Нужно было подрабатывать чтобы жить вдвоём и не молить о помощи от своих родителей жены. какое количество раз, чуть не умирая от желания покурить, я запрещал жене идти вниз (у нас была помещение в доме её своих родителей на втором этаже) и просить папиросы для меня. Нет, так нет! Унижаться не нужно!

Удалось устроить жену на работу в столовой, где я трудился. Я заправлял заваркой кофе и складом, она мыла чашки. На работе возможно было покушать всласть, благодаря обильности приготовленных блюд для воинов, каковые довольно часто не приходили на обед. Но забрать что-либо к себе было нельзя. Всё выбрасывалось чтобы не было воровства (не контролировать же на вахте мешочек и каждую сумку: остатки еды в том месте либо что запрятано между ними). Лишь посредством поляков-воинов, охранников базы, получалось мне время от времени перекинуть через забор то банку с жиром, то мешок сахара либо муки. Избыток для того чтобы снабжения обменивался в сёлах на более разнообразные продукты и поддерживал отечественное существование. Оставалось и для её своих родителей, братьев и сестёр. Жили мы дружно!

В соседней деревне снял в аренду я маленькую комнату. У окна стояла огромная глиняная посудина, которая была наполнена «законсервированными» яйцами. Да, Труда дотянулась какой-то порошок, мы разводили его в воде и заливали заложенные в данный кувшин-горшок яйца. Чуть ли не весь год у нас был запас «свежих» яиц. По выходным мы забирались в мою комнатушку, поджаривали дюжину яиц, пекли лепёшки и наслаждались американским кофе! Позже… мы забывали обо всём, что происходило за стенками отечественной каморки.

в один раз, ко дню первой годовщины отечественной свадьбы, собрались мы провести в отечественной комфортной комнатке вечер, полный романтики. Как и надеется, запасся я для этого дня такими яствами, как шоколад, пряники, конфеты, сливки к кофе и подарком для жены – гребешком и зеркальцем в весьма прекрасной коробочке. Это дотянулся для меня привычный американец, которому я чуть не сломал шею, обучая его приёмам борьбы без оружия.

Пришли мы в отечественный уголок, помыли руки, покрыли столик чистой скатертью и я полез в сундук, находившийся в коридоре, за угощением.

Ага! Коробочка! Подаю жене и смотрю за её выражением лица. Понравится ли презент?

Вижу: её лицо высказывает удивление! Подхожу ближе, дабы растолковать, что это отправили из Америки, новая мода, для того чтобы она ещё не видела. Наблюдаю – коробка безлюдная! С эмоцией растерянности лезу снова в сундук и нахожу лишь безлюдные упаковки упрятанных в том направлении яств!

Расспросы у хозяйки дома стали причиной тому, что нашлась лишь гребёнка. Зеркальце и все яства, как под землю провались! Она привела собственного сына, наблюдавшего на нас, как собачонка, которую вотвот прихлопнут. Ну, всё стало понятным. Я загружал сундук, а он «разгружал» его. Каждому хочется хорошенького и сладенького, а тем более десятилетнему мальчику!

Вот тут-то отечественный яичный запас и выручил нас. По окончании обильной яичницы, всласть насмеявшись над произошедшим, мы заснули.

Как фотограф-любитель начал я заниматься фотоснимками на протяжении германских «Фашингов» – праздничных дней. Громадный зал, наполненный немцами, наполненными пивом. Они поют, танцуют, обнимаются и целуются. Каждому и каждой хочется сохранить эти радостные моменты средь сероватых будней, на память. Нужен фотограф! Необходимы фотоаппарат, фотобумага, освещение для съёмки в полутёмном зале. Где это отыскать?

Вот тут-то и сработала моя жилка частникапредпринимателя, которую я развил, общаясь с американцами.

Обсудив с женой появившуюся идею, мы отправились на отечественном «Цундапе» в последний рейс, к её привычным, за только что поспевшими вишнями. Возвратившись к себе и отполировав отечественную машину до блеска, чуть ли не со слезами на глазах, позвонил я привычному немцу, в далеком прошлом уже умолявшему нас реализовать ему мотоцикл.

На вырученную сумму закупили мы всё нужное для маленькой фотостудии. В одном углу родительского дома была чёрная каморка. Её я перевоплотил в чёрную помещение для печатания фотографий и проявления фотоплёнки. По окончании того, как были выставлены в окне ресторана портреты всей семьи, пошли заказы. Пришло предложение фотографировать на танцах, свадьбах, фашингах.

Дело пошло в гору!

Но не суждено было мне стать известным фотографом в Германии. Обстоятельств к тому было пара. Мой дорогой друг Станислав в далеком прошлом уже уехал в Англию трудиться на шахте. Бывший мой начальник, Феофанов, как-то определил мой адрес и объявился одним днём в доме своих родителей жены. По окончании ознакомления с условиями судьбы, мне было предложено …фотографировать и печатать порнографические сюжеты для продажи воинам Красной Армии в Берлине (это, якобы, было необходимо для установки контактов с целью шпионажа). Второй «случайный» привычный просил у меня дать ему перечень всех участников Альянса Андреевского Флага и других друзей, бывших в Армии Власова (за хорошее вознаграждение, само собой разумеется!). Запахло нечистым бизнесом!

Всё это так сгущало события, уже обостренные охлаждением «дружбы» между Америкой и Советами, что мне стало очевидным – нужно уезжать из Германии!

Об этом я довольно часто сказал с женой и растолковывал ей, что жить с немцами мне не по нраву.

Последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, был случай на протяжении съёмок на танцах, приносивших мне хороший доход.

Подвыпивший верзила-немец подзывал меня сфотографировать его стол и сидевших с ним друзей. Делая заказы прошлых клиентов, танцевавших вблизи, я задержался.

Пинок в левое бедро чуть не свалил меня с ног. Обернувшись и заметив перед собой нахальную харю немца, избалованного привычкой руководить, я, забыв себя, ударил его в челюсть собственной лампой магниевой вспышки – «блитц». Данный блитц я сконструировал сам, приобрести такое было нереально. Он был сделан из куска тяжёлого углового железа и весил около двух килограммов. Ударивший меня лежал плашмя с окровавленным лицом. И лишь вмешательство нескольких привычных мне американцев с базы, бывших на этих танцах, спасло меня от расправы его корешей.

Придя к себе, вместо приветствия, сообщил я жене, что мы уезжаем куда глаза смотрят. взглянуть на меня своим нежным взором, она, без вопросов, снова сообщила: «Да, я согласна».

Возможностей было куры не клюют! Англия, Австралия, Аргентина, Бельгия, Бразилия, Франция и Канада – все они нуждались в рабочей силе. Нас кликали через Организацию Объединенных Наций – УНРА. Нужно было пройти медосмотр (никто не желал набирать туберкулёзников либо больных венерическими заболеваниями), диагностику национального статуса (не смотря на то, что на это сейчас уже наблюдали через пальцев) и регистрацию по профессии.

Я уговорил жену ехать в Канаду… просторы, снега, леса! Фальшивые документы были оформлены приятелями из Польской дружины. Будучи молодыми и здоровыми, мы нормально ожидали ответа на отечественную анкету, поданную в местное бюро УНРА.

Приглашение на интервью пришло кроме того чересчур скоро.

Дело в том, что, посещая ночные направления университетского уровня, я сохранял надежду взять диплом высшего образования инженера-строителя, с которым, казалось, путь в судьбу будет обеспечен. Эти направления, учителями которых были весьма умные, но изголодавшиеся немцы (дооккупационная профессура, педагоги университетов, уничтоженных бомбёжкой, мастера и академики архитектуры), были созданы как частное предприятие группой людей, не сдававшихся перед такими «мелочами», как голод, нищета и холод, господствующими тогда в послевоенной Германии! Необходимо заявить, что и большая часть студентов (человек тридцать) были также такими. Мы не только обучались, но и подкармливали отечественных преподавателей, кто чем имел возможность. В отечественные сумки с тетрадями мы упаковывали всё, что имели возможность дотянуться либо на тёмном рынке либо «» у американцев. При входе в классное помещение стоял ящик из фанеры, в который мы «выгружали» отечественные сумки инкогнито. Колбаса, изготовленная под страхом штрафа привычным фермером, свежий хлеб, выпеченный для этого дома, сигареты, шоколадки и пончики, сахар и кофе, мыло либо легко связка американских оккупационных купюр – всё это делилось между собой самими педагогами, и не было человека, кто знал от кого пришла эта помощь. Не считая кофе!

Это было зимний период. Холодно и мрачно. Через проходную калитку выезжает привычный «Цундап» (тогда он у меня ещё был). На машине сидит привычный юноша из кухни при столовой. Ну чего в том месте контролировать… Вахтер машет рукой и я, одетый в огромную шубу из овечьей шкуры, с воротником как труба, от кофейного запаха, исходящего из той же (бывшей) пуленепробиваемой жилетки, благодаря которой мой дорогой друг Эрнст заплатил за мой мотоцикл. Сидя за партой в классе, я издавал данный дурманящий запах, от которого у немцев кружилась голова. Все знали: в случае если кофе, то от меня. Но, обязан сообщить, никто не внес предложение мне диплом досрочно в обмен на эту роскошь. Жаль! Понадобился бы!

Обучаться было тяжело. Нетопленное помещение, все прячутся в воротниках собственных шуб либо пальто и шалях. Поздно уже! Добрая половина студентов спит, вторая что-то записывает, копируя с доски вычисления и непонятные формулы, испуганно думая об обратном пути к себе. Некоторым, как и мне, приходилось преодолевать десятки километров до места жительства. На собственной машине я имел возможность подвезти двоих (одного в коляске, другого сзади меня на седле). Вторым приходилось, в снегу по колено, в снежную бурю, слякоть и ветер, опасаясь насилия бродяг, в противном случае и ареста военной полицией за блуждание по ночам, добираться до дома.

Пришлось нелегко! Но… обучались!

И вот, эту мою попытку сделаться интеллигентом нужно было прерывать.

Зайдя в строение, где проходили интервью с подавшими заявления на выезд, мы с женой, просматривая надписи на незнакомом для нас языке, не так уж понятном, переступили через порог помещения, где сидел ОН САМ – представитель страны, приглашавшей нас к себе на работу.

Повертев отечественные бумаги (а на моей было написано: «…посещал ХОХ унд ТИЕФ БАУ направления…» (на что я весьма сохранял надежду, считая себя если не строителем-инженером, то, по крайней мере «человеком с БУМАЖКОЙ!»), улыбнувшись, он начал говорить о том, как прекрасно жить в его стране: тепло, пальмы, всего достаточно, жёстких зим не бывает.

Переспросив его по поводу отсутствия зимы, мы осознали, что совершили ошибку адресом. Это не Канада, вход в представительство которой был на другой стороне коридора, а Австралия.

Ухватив меня за рукав, уговорила меня супруга поменять снежные склоны канадских гор на «бананово-лимонную» утопию Австралии.

Благодарю ей за это! Нам повезло!

Через пару месяцев находились отец и мать Труды в воротах «Золотого Сердца» и махали платком вслед исчезающей за поворотом телеги, с двумя будущими австралийцами и их скудным скарбом, складывавшимся из нескольких смен постельного белья, покинутого мне американцами и шести серебряных ложек с монограммами семьи жены. Не считая скудного запаса сигарет и сэкономленных двух британских фунтов, у нас не было ничего.

По окончании всяких испытаний, размещения в бараках на пара дней и прививок, нас загрузили на поезд и повезли в итальянский порт Неаполь. В ожидании погрузки на один из зафрахтованных УНРА теплоходов, мы были размещены в местечке Капуа. В отечественной палатке была ещё одна пара – молодожёны Мария и Владимир Богачёвы.

Занятия английского занимали утреннее время, а вот по окончании весьма мизерного обеда в столовой лагеря, с какой-то злобой в желудке, Мария и я оставляли Труду и Володю зубрить британский и австралийскую Конституцию, а сами отправлялись на добычу любого съестного.

Мы обменивали «драгоценные алмазы» из брошки, приобретённой на барахолке за бесценок, мой ветхий серый шерстяной костюм «бостонского происхождения» (в Австралии же тепло!?) и другие, попадавшиеся под руку мелочи. Особенно прекрасно шли «алмазы», их мы реализовывали либо обменивали только по одному в сутки, дабы не «обесценивать» их, предлагая сходу дюжину. Эти блестящие камешки так с радостью обменивались итальянцами на продукты либо вино, что, реализовав их так легко, мы стали раздумывать – а не были ли они и взаправду алмазами?!! Спекулянтыитальянцы осознавали в этом деле больше нас, не видавших большое количество бриллиантов в отечественной скромной жизни. Ну, сейчас каяться нечего, а тогда отечественная четвёрка попивала кисловатое вино и закусывала несложной, но вкусной ерундой. Уникальность в те времена!

Пришёл сутки погрузки! Вот и сейчас вспоминаю, с каким эмоцией веры в отечественное будущее разгуливали мы по палубе. Золотая отечественная юность! Любое мнимое облако на отечественном пути, представлялось как пустяк, если сравнивать с тем, что было уже пережито.

А облака на отечественном южном небосклоне показались не так долго осталось ждать! Нас (мужчин и женщин) поместили в различные трюмы. У счастливчиков в двухнарных каютах была возможность как-то встретиться со своей милой в продолжение тридцатидневного плавания. У дремавших в раздельных трюмах показалась «бессонница» и они подтверждали собственную верность друг другу ночами под открытым небом, в спасательных лодках либо между трубами и надстройками.

Ланч был несложным, но вкусным: каша, свежий хлеб, масло и повидло. ужин и Обед были обильными. Пока не испортился холодильник, и целый запас мяса не стал попахивать. Жалобы не помогали. Неисправность была важной. Посредством кое-каких «необузданных» элементов, дело чуть не дошло до бунта.

Спасла положение буря! Она швыряла отечественный корабль пара дней с одного борта на другой. Практически все взрослые лежали плашмя в трюмах, не думая о пище.

Практически все, не считая одного поляка, доктора наук литературы, и меня, «умелого мореплавателя».

Детей эта качка не весьма тревожила, было кроме того весьма интересно чуть ли не ходить по стенкам, в то время, когда волны доходили к «девятому валу». Дети не так уж страдали от морской заболевания, как взрослые, и мне, как ассистенту в детской столовой, приходилось бегать по корабельным трапам, как мартышка, забирая ребят от обессиленных своих родителей. А накормив их, возвращать назад по палубам либо кабинам. в один раз меня так покачнуло, что я утратил хватку и покатился по крутой металлической лестнице вниз, в трюм. В случае если кто из вас так падал – растолковывать не нужно. Сами понимаете. А вот тем, у кого для того чтобы опыта нет, растолковать запрещено. Просто не осознают, как чувствует себя человек, в то время, когда всё его тело покрыто целым синяком.

Столы в столовой накрывались систематично, не обращая внимания на погоду. И в случае если очень многое оставалось нетронутым, всё выбрасывалось. Мой напарник по столовой и я выбирали наилучшее и, медлительно, но с уверенностью, уплетали по паре порций любой.

Не всё было не хорошо на пути к месту отечественных ожиданий и надежд.

При выходе из Средиземного моря через Суэцкий канал в Порт-Саиде облепили отечественный теплоход много мелких лодок, нагруженных коврами, египетскими фесками, изделиями и тапочками из листовой меди. Торговля велась не совсем обычным методом. От палубы до воды метров тридцать, по-арабски либо по-английски говорили немногие из нас, товар не хорошо видно и брать «кота в мешке» не хочется. Показались нескончаемые канаты, которыми мы поднимали на палубу предложенный товар. По окончании отчаянной торговли посредством знаков с обеих сторон пальцами, головой и руками, мы либо отсылали товар назад, либо вкладывали деньги в укреплённые для этого на верёвке мешочки. Вся эта ярмарка проходила на фоне нескончаемых знойных песков со такого галдежа и стороны пустыни со стороны лодок с арабами, что у нас болела голова до самого перехода Экватора. В случае если к тому прибавить рёв загружаемого скота (для пополнения сломанных запасов мяса), то всем будет ясно, что истерика рок-н-ролла если сравнивать с той музыкальной воздухом звучала бы как колыбельная.

Мы доходили к Экватору! Сейчас, по окончании бессчётных перелётов данной мнимой линии, не отдается такому моменту хорошее. Тогда же для людей, не привыкших поменять северное полушарие на южное «как перчатки», момент был занимательным.

На протяжении палубных леер перевешивались, чуть не падая за борт, те, каковые сохраняли надежду заметить какую-то полосу на воде, переход которой будет означать, что мы начинаем ходить вверх ногами. На верхней палубе проходила церемония, посвящённая этому событию, и любой из нас взял свидетельство о переходе Экватора…. «Тогда-то и в такое-то время…» – на листке блокнота.

Подули холодные ветры (был ноябрь), но солнце все ещё просвечивало через проходившие над нами облака. Снова те, кто не весьма страдал от качки, вдыхали солёную влагу и всматривались в даль, чтобы не пропустить берега Австралии. Мы были как в трансе: дельфины, какой-то тип китов, летающие рыбы и по ночам серебряный блеск светящегося планктона! Не хватало лишь морских русалок, но нам их давала слово, добродушно подсмеиваясь, команда судна. «Вот доплывём до Австралии, тогда заметите такие веши, что и во сне не снилось!» – успокаивали они нас.

Осознаёте ли Вы, читатель, с каким нетерпением ожидали мы высадки на берег отечественной судьбы?!

Пришвартовались мы к причалу пристани Фриментль в 12 часов дня. Особого восхищения от серых построек-складов мы не почувствовали.

Сойти на берег было нельзя. Собрав свежей мы пошли курсом на Сидней. Снова пара дней морского ландшафта, дельфины, качка – и мы подходим к гавани Сиднея. Вот тут-то и забились отечественные сердца стремительнее! АВСТРАЛИя Тогда, во второй половине 40-ых годов XX века, Сидней не был так красив, как сейчас. Но прекрасно защищённая гавань, зелень его садов и голубизна водною пространства, по которому скользили, как водяные букашки, яхты и парусные лодки всех размеров и сортов – всё это было так замечательно, что мы набрались воздуха, как вздыхают, приходя к себе.

THE LAST DEATH NOTE;R (Part 3 of 3)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: