Часть вторая: родители и я

I

По приезде к себе я убедился, что, сверх ожидания, здоровье отца не особенно изменилось относительно с тем временем, в то время, когда я его видел последний раз.

— А, приехал! Курс кончил? Вот и замечательно! Подожди самую малость, на данный момент отправлюсь умоюсь.

Папа именно был в саду и что-то в том месте делал. На нём была ветхая соломенная шляпа, позади которой для защиты от солнца был привязан грязноватый платок. Папа направился к колодцу сзади дома.

Окончание высшей школы, по моему точке зрения, была вещь очень простая для каждого человека, и я был весьма тронут тем, что папа радуется этому больше, чем я думал.

— Вот прекрасно, что кончил!

Папа пара раз повторил эти слова. Я в мыслях сравнил эту его радость с тем выражением лица, которое было у преподавателя, в то время, когда он вечером в сутки акта у себя за столом поздравил меня. И данный преподаватель, устами меня поздравлявший, а в душе свысока на это окончание взирающий, показался мне куда лучше, чем папа, что радовался моему окончанию, как чему-то необычайному, более, чем оно этого заслуживало. И мне стал, в итоге, неприятен данный провинциализм, это проявление необразованности отца.

— В том, что я окончил курс, нет ничего превосходного. Ежегодно заканчивают курс много народу, — в итоге увидел я. Лицо отца приняло необычное выражение.

— Я и не говорю, что прекрасно лишь то, что ты кончил. Само собой разумеется, кончить курс — дело хорошее, но в моих словах был мало второй суть. Вот его бы тебе осознать…

Я начал расспрашивать отца; он не желал было сказать, но позже сообщил:

— Вот что я желаю сообщить, говоря, что это прекрасно. Как ты знаешь, я болен. В то время, когда мы с тобой виделись в прошедшем сезоне зимний период, я был уверен, что мне осталось жить три-четыре месяца. Но по какой-то счастливой случайности я дожил до сих пор. Я ещё в силах сидеть и двигаться. И вот ты окончил университет! Я рад этому. Разве сердце родителя не радует то, что лелеемый им сын заканчивает собственное образование уже не по окончании его смерти, но в то время, когда родитель ещё жив и здоров? Для тебя, с твоими высокими совершенствами окончить курс университета ещё ничего не воображает, и тебе не особенно нравится, в то время, когда я говорю: „прекрасно, прекрасно!“ Но посмотри на дело с моей точки зрения. Отечественное положение самую малость различно. Твоё окончание более весело для меня, чем для тебя. Осознал?

Я ничего не имел возможности ответить на это. Со стыдом, тронутый до глубины души, я опустил голову. Выходило, что у отца под покровом равнодушия таилась готовность к смертной казни. Значит, он был уверен, что погибнет ещё перед тем, как я кончу курс. И я, не поразмысливший, как это окончание должно отозваться в сердце отца, был идеальным дураком. Вынув из чемодана диплом, я аккуратно продемонстрировал его отцу с матерью. Диплом в чемодане чем-то придавило, и он утратил собственную прошлую форму. Папа бережно разгладил его.

— Такую вещь возможно было свернуть в трубку и нести в руках.

— Следовало бы кроме того накатать на ролик, — увидела с собственной стороны мать.

Папа налюбовался дипломом, позже забрал и, подойдя к токонома[6], положил его на известный месте, так, дабы он всем кидался в глаза. В простое время я на данный момент же что-нибудь сообщил бы по этому поводу, но в эту 60 секунд у меня было совсем второе настроение. Мне не хотелось в чём-либо противоречить отцу с матерью. Я без звучно предоставил отцу делать, что ему угодно. А диплом из плотной бумаги никак не поддавался: не успевал папа придать ему необходимое положение, как он снова принимал прошлую форму.

II

Я отозвал мать в сторону и начал расспрашивать о болезни отца.

— Папа так бодро выходит в сад, чем-то занимается… Прекрасно ли это?

— Ничего, он чувствует себя в общем прекрасно.

Мать, сверх ожидания, была спокойна. Как и подобало даме, живущей далеко от громадных городов, среди полей и гор, она была совсем невежественна в аналогичных вещах. У меня в душе лишь показалось чувство некоего удивления по поводу того, что она в прошедший раз, в то время, когда папа лишился эмоций, так перепугалась и заволновалась.

— Но разве врач не сказал, что случай тяжёлый?

— Ну, человеческий организм — вещь необычная. Врач тогда вот так серьёзно нас предостерегал, а папа до сих пор как ни в чём не бывало. Твоя мать сперва весьма волновалась и старалась, дабы он по возможности не двигался. Но ты так как знаешь его темперамент: он заботится о здоровьи, но одновременно с этим упрям. Если он считает, что так прекрасно, — никаких моих уговоров слушать не станет.

Я отыскал в памяти, как папа, в тот раз, в то время, когда я приезжал к себе, приказал убрать постель, побрился.

— Я уже здоров. Мать уж весьма тебе расписала!

В то время, когда я припомнил эти его слова, я не смог обвинить во всём одну лишь мать. Мне хотелось сообщить: „ну хоть со стороны необходимо было следить за ним“, но я постеснялся и промолчал. Я лишь принялся излагать всё, что сам знал о таковой болезни, как у отца. В основном это было то, что я слышал от его жены и учителя. Мать не подавала и виду, что она встревожена.

— Вот что… Значит, такая же заболевание? Бедная! какое количество лет она погибла? — лишь и задала вопрос она.

Делать быть нечего, и, покинув мать, я обратился прямо к отцу. Папа принял мои слова важнее, чем мать.

— Ты прав! Вправду так, как ты говоришь. Но мой организм, в итоге, поскольку мой личный организм. И о том, как его лучше поддерживать, из продолжительного опыта лучше всех знаю я сам, — сообщил он. Услышав об этом, мать горько улыбнулась.

— Ну что, видишь сам! — проговорила она.

— Это значит, что папа приготовился к смертной казни. Он потому так и радуется, что я приехал, окончив курс. Он мне сам заявил, что думал было, что я кончу университет уже в то время, когда его не будет, и радуется тому, что это произошло при его жизни.

— Ну, это одни слова. А в душе он сам знает, что ещё здоров.

— Вы думаете, мама?

— Он предполагает, что проживёт ещё лет десять либо кроме того двадцать. Само собой разумеется, время от времени он и мне говорит о собственном финише. „Мне осталось жить уже недолго“. „В то время, когда я погибну, что ты начнёшь делать? Думаешь оставаться одна в этом доме?“ — говорит он мне.

Я сразу же в мыслях представил себе данный громадный ветхий деревенский дом, в то время, когда в нём останется одна мать, а отца уже не будет. Как поступит мой старший брат? Что будет делать мать? А я? Смогу ли я расстаться с этим местом и зажить в Токио, на свободе? И мне неожиданно вспомнились предупреждения преподавателя, сказавшего мне: „до тех пор пока ещё папа здоров, возьми собственную долю имущества“.

— Чего в том месте! Ещё не бывало примеров, дабы те, кто постоянно повторяет погибну! погибну! — в действительности умирали. Так и твой папа, — он всё толкует, что погибнет, а наблюдай, сколько ещё проживёт! Кто ничего не может сказать и как словно бы здоров, у тех дело страшнее.

Я без звучно слушал эти общеизвестные рассуждения матери, не зная — легко ли это слова, либо же они исходят из какого-нибудь расчёта.

III

Между матерью и отцом начался разговор о том, что направляться приготовить „красный рис“ и пригласить гостей. Уже с самого дня приезда я знал, что это в обязательном порядке произойдёт, и в глубине души весьма этого страшился. Сейчас же я заявил:

— Не устраивайте ничего особого!

Я не обожал этих деревенских гостей. Это были сплошь люди, каковые рады любому случаю, по причине того, что их конечная цель состоит лишь в одном: как бы покушать и попить. Я неизменно, ещё с детских лет, мучился, в то время, когда мне приходилось находиться на таких собраниях. Я представил себе, как посильнее будет моё мучение, в то время, когда они соберутся для меня. Но я не решился сказать отцу с матерью: покиньте, не собирайте этих захудалых провинциалов. Исходя из этого я лишь настаивал на том, дабы не устраивать ничего особого.

— Что ты твердишь про особое? Ничего тут особого и нет! Так как два раза в жизни это не случается. Позвать гостей — дало самое обычное! Нечего скромничать!

Мать придавала моему окончанию университета такую же важность, как если бы я женился.

— Возможно было бы и не созывать, но не позовёшь — так как осудят. — Это были слова отца. Его тревожили вероятные пересуды. И в действительности, эти люди были такие, что, в случае если что-нибудь не так делалось, как они предполагали, среди них на данный момент же начинались осуждения.

— Это тебе не Токио! Деревня придирчива, — проговорил папа.

— И будет некомфортно, — добавила мать.

Я не стал настаивать на своём. „Всё равняется они сделают так, как будет эргономичнее“ — поразмыслил я.

— Я говорю лишь, что в случае если это устраивается для меня, то я просил бы не делать. Но если вы рассказываете, что не желаете, дабы за спиной у нас что-либо о нас говорили, — тогда другое дело. Я вовсе не настаиваю не смотря ни на что на том, что нам может пойти во вред.

— Если ты так рассуждаешь, то этим ставишь нас в затруднительное положение.

Лицо отца приняло обиженное выражение.

— Папа вовсе не заявил, что он делает это для тебя, но однако так как ты же знаешь о отечественных обязанностях перед вторыми.

Слова матери были спутаны и перепутаны, как это не редкость лишь у дам. Но по количеству слов мы оба с отцом, совместно забранные, не могли бы с ней сравняться.

— В случае если человек взял образование, то это не означает, что нужно делаться таким спорщиком.

Папа не сообщил больше ничего. Но в данной несложной фразе я заметил всё то недовольство мною, которое он постоянно чувствовал. В ту 60 секунд я не обратил внимания на то, что мои слова смогут его задеть, а думал только, что недовольство отца лишено основания.

В тот же вечер настроение отца изменилось, и он задал вопрос меня: в случае если уже кликать гостей, то та на какой сутки мне эргономичнее? Задавать вопросы об этом меня, для которого это было совсем всё равняется, что в этом ветхом доме лишь и знал, что валяться, — означало, что папа уступал первый. Посоветовавшись, мы прописали с ним сутки, в то время, когда приглашать гостей.

Опоздал ещё наступить данный сутки, как случилось громадное событие: оказалось известие о том, что император Мэйдзи заболел. Газеты скоро разнесли эту весть по всей Японии, и это событие, пробравшись в более либо менее искажённом виде в отечественный деревенский дом, сдуло, как пыль, уже готовое торжество по случаю моего окончания.

— Сейчас это некомфортно.

Так заявил папа, просматривавший через очки собственную газету. Он молчал, и похоже было, что он задумался и над собственной заболеванием. Я же отыскал в памяти императора, в то время, когда он сравнительно не так давно, по обыкновению, в сутки университетского акта приезжал к нам в университет.

IV

В отечественном ветхом доме, через чур широком для немногочисленной семьи, было негромко и скучно. Я развязал корзину и развернул собственные книги. Но почему-то мне было не по себе. В том месте, в блистательном Токио, во втором этаже гостиницы, слушая шум бегущего вдалеке трамвая, я имел возможность перелистывать страницу за страницей, — в том месте я имел возможность с подъёмом и с лёгким сердцем заниматься.

Часто я засыпал, облокотясь на стол. А время от времени кроме того извлекал подушку и дремал днём как направляться. Просыпаясь, я слушал крики цикад. Голоса их, как словно бы мчащиеся из самого воздуха, внезапно начинали терзать мой слух собственной надоедливостью. Без движений лёжа и слушая их, я время от времени предавался печальным размышлениям.

Взявшись за кисть, я написал кое-кому из товарищей, одному коротенькую открытку, второму долгое письмо. Одни из моих товарищей остались в Токио, другие разъехались по далёким зданиям, на родину. Время от времени ответы приходили, время от времени не было никаких известий. Очевидно, я не забыл и учителя. Я написал ему целых три страницы небольшим почерком и поведал ему всё о себе с самого момента приезда к себе. Я не был уверен, в Токио ли преподаватель. В то время, когда им с женой приходилось отлучаться из дому совместно, в большинстве случаев в доме оказалась некая пожилая дама, лет под пятьдесят, и сторожила дом в отсутствие хозяев. Я как-то раз поинтересовался у преподавателя, кто это такая. На это он, со своей стороны, задал мне вопрос: а как я думаю. Я принимал её за родственницу преподавателя. Тогда он мне возразил:

— У меня нет родственников.

Он совсем не поддерживал сношений с теми, с кем был связан на родине. Эта малоизвестная мне дама была родственницей жены, к нему же никакого отношения не имела. В то время, когда я отсылал ему письмо, передо мной на данный момент же предстала фигура данной дамы со вольно завязанным назади узким поясом. Я сохранял надежду, что в случае если письмо придёт тогда, в то время, когда преподаватель с женой куда-нибудь уже отправились на дачу, у данной старухи хватит любезности и сообразительности переслать письмо в том направлении, где они находятся.

Я замечательно знал, что в этом письме ничего особого не находилось. Легко мне было скучно, и я сохранял надежду, что преподаватель ответит. Но ответа не было.

Папа в этом случае не был так пристрастен к шахматам, как на протяжении моего приезда зимний период. Шахматная доска стояла в углу токонома, вся покрытая пылью. По окончании известия о болезни императора папа казался загружённым в какую-то задумчивость. Каждый день он поджидал газету и раньше всех её прочитывал. Позже намерено приносил её мне.

— Наблюдай. Сейчас также детально пишут о правитель! — Папа постоянно называл императора правителем.

— Сравнивать, само собой разумеется, не приходится, но, знаешь, заболевание правителя похожа на заболевание твоего отца…

При этих словах на лице отца оказалась глубокая озабоченность. И в моей груди подымалось беспокойство: беспокойство за судьбу отца.

— Но, всё обойдётся! Так как кроме того я, никуда негодный человек, да и то живу.

Сам себе придающий уверенность в здоровьи папа как словно бы предчувствовал опасность, которая должна была не так долго осталось ждать на него обрушиться.

— Папа в действительности опасается собственной болезни. Он не думает, как вы, мама, рассказываете, что проживёт десять либо кроме того двадцать лет.

При этих словах мать пришла в замешательство.

— Ты бы хоть уговорил его сыграть в шахматы!

Я извлёк из токонома шахматный столик и отёр с него пыль

V

Силы отца неспешно слабели. Поразившая меня ветхая соломенная шляпа с привязанным к ней позади носовым платком была брошена и предоставлена самой себе. Всегда как я взглядывал на эту шляпу, лежавшую на тёмной закопчённой полке, я ощущал жалость к отцу. В то время, когда папа как и раньше двигался и нервничал, я переживал, и мне хотелось, дабы он был самую малость осмотрительнее. В то время, когда же он усаживался без движений, казалось, словно бы он здоров как и раньше. Я довольно часто сказал с матерью о здоровьи отца.

— Всё это по вине его душевного состояния, — сказала мать. Она в мыслях ставила в сообщение заболевание отца с недомоганием императора. Но я вовсе не думал, дабы дело было лишь в этом одном.

— Дело не в душевном состоянии. Нехорош его организм! Я думаю, он худо чувствует себя не столько душевно, сколько физически.

Говоря так, я подумывал, что следовало бы пригласить издали хорошего врача и продемонстрировать ему отца.

— Неудачное у тебя лето! Кончил университет и на, поди — кроме того отпраздновать не могли! Отец-то вот каков. И правитель ещё к тому же занемог. Нужно было созвать гостей на данный момент же по окончании твоего приезда.

Я приехал числа пятого-шестого июля, и только семь дней спустя папа с матерью заговорили о созыве гостей чтобы отпраздновать моё окончание. Потом сутки, намеченный нами, должен был наступить ещё спустя семь дней с маленьким. Так что я, по милости данной провинции, медлительной и не любящей торопиться был, как бы сообщить, спасён от мучений в этом неприятном для меня обществе; но мать, по большому счету меня не осознававшая, ничего этого не подмечала.

В то время, когда пришло известие о смерти императора, папа, держа в руках газету, вскрикнул:

— Ах!.. ах! И правитель, в итоге умирает… и я… — Папа не договорил.

Я отправился в город приобрести тёмной материи. Верхние шарики на древке от знамён были повиты данной материей; к концу древка были прикреплены полосы такой же материи дюйма в три шириной; эти знамёна были выставлены наклонно у дверей домов. И полосы и сами флаги тёмной материи висели без движений в безветренном воздухе.

Кровля отечественного ветхого дома была покрыта соломой. От ветра и дождей, поливавшего и овевавшего её, цвет соломы изменился: она стала легко пепельной, и в ней кидались в глаза впадины и выступы. Выйдя за ворота дома, я наблюдал на эти тёмные полосы, на белую ткань знамён — на красный солнечный диск, что был изображён в центре данной ткани. Наблюдал, как всё это сверкает на фоне грязноватой соломы на кровле. Мне вспомнилась фраза, раз как-то сообщённая преподавателем: „Как выстроен ваш дом? Возможно, стиль постройки не тот, что в отечественной стороне?“ Мне хотелось продемонстрировать преподавателю данный ветхий дом, где я появился, но одновременно с этим мне было стыдно его показывать.

Я вошёл обратно в дом. Подойдя к месту, где стоял мой столик, и, просматривая газету, я представил себе образ далёкого Токио. В моём воображении теснились картины того, как в ночном мраке живёт сейчас и движется первый в Японии прекрасный город. И среди тревог и суеты этого огромного города, принуждённого двигаться и функционировать кроме того в ночной темноте, я заметил жилище преподавателя, подобное светящейся точке. Я не знал, что сейчас светильник данный сам падает в немую пучину. Я не знал, что ещё мало — и перед ним предстанет рок, что потушит и данный свет.

Собравшись было написать преподавателю о происшествиях этого дня, я взялся за перо. Но не написав и десяти строчков, кинул. Порвав написанное на небольшие клочки, я кинул их в сорную корзину. (Частично оттого, что поразмыслил — незачем преподавателю об этом писать; частично оттого, что, наученный прошлым опытом, не сохранял надежду на получение ответа.) Мне было скучно. Исходя из этого я писал ему письма. И сохранял надежду взять на них ответ.

VI

В середине августа я взял письмо от одного друга. В нём он задавал вопросы меня, не хочу ли я забрать место преподавателя в школе в провинции. Данный друг искал себе место из-за материальной необходимости. Он намечал это место для себя, но так как дело сладилось в второй местности, лучшей по условиям, ему пришло в голову предложить его мне, — об этом он и информировал. Я срочно отправил ему ответ с отказом. Я написал ему, что среди отечественных привычных имеется такие, каковые приложив все возможные усилия получают аналогичного места, и рекомендовал ему обратиться к ним. Уже по окончании того как ответ был отправлен мною, я поведал об этом отцу с матерью. Оба, повидимому, были согласны с моим отказом.

— Нечего в том направлении забираться, найдётся место и получше!

За этими словами я прочёл те преувеличенные надежды, каковые мои родители питали на мой счёт. Не зная обстановки, папа видно ожидал от меня, окончившего университет, чего-то особого в смысле дохода и положения.

— Подходящих мест в нынешние времена совсем не так много. К тому же и моя специальность не та, что у брата, да и времена другие… Не равняйте меня с ним.

— Но коль не так долго осталось ждать ты кончил университет, нужно же тебе жить по крайней мере самостоятельно! И без того мне не очень приятно, в то время, когда меня люди задают вопросы: „Ну, что ваш второй сын? Кончил университет, что же он сейчас собирается делать?“ — а я им ничего не могу ответить.

Папа нахмурился. Образ мыслей отца не имел возможности выйти за пределы того круга, с которым он сжился. А в этом кругу то один, то второй задавал вопросы его: „какое количество приобретают жалованья оканчивающие университет? Возможно, иен сто?“ И отцу хотелось устроить меня так, дабы не было неудобно перед этими людьми. Я же, в мыслях ориентировавшийся на столицу, с позиций отца и матери был похож на чудака, ходящего вверх ногами. И у меня самого, честно говоря, время от времени оказалось такое же представление о себе. Но дабы не открывать собственные подлинные эмоции, я в матери и присутствии отца, от которых был отделён таковой пропастью, молчал.

— А что если бы тебе попросить этого господина, которого ты постоянно зовёшь преподавателем? В такое время это возможно?

Моя мать не имела возможности в противном случае представить себе моего учителя. Преподаватель же был тот самый человек, что убеждал меня по приезде к себе, поскорей, пока жив мой папа, взять собственную долю имущества. Это не был человек, что имел возможность бы советовать меня по окончании университета на какое-нибудь место.

— Чем занимается данный твой преподаватель? — задал вопрос папа.

— Ничем, — ответил я.

Я был уверен, что уже раньше растолковывал матери и отцу, что преподаватель ничем не занимается. И папа, без сомнений должен был это не забывать.

— Как так — ничем? Обязан же он что-нибудь делать, если ты его так уважаешь!

Папа, говоря так, желал разрешить мне понять одно. Согласно его точке зрения, все те, кто на что-нибудь годится, выходят в люди, приобретают соответствующее место и трудятся.

Разумеется он заключил, что преподаватель легко лентяй.

— Наблюдай, кроме того я… жалованья не приобретаю, а вовсе не занимаюсь одним гуляньем.

Так сказал папа. Я смолчал и на это.

— Если он таковой превосходный человек, как ты говоришь, — он в обязательном порядке отыщет тебе место. Попытайся, попроси! — проговорила мать.

— Нет! — ответил я.

— Да как же в противном случае? Из-за чего не попросить? Хоть письмом, что ли!

— Хорошо!

Отделавшись этим ответом, я поднялся со собственного места.

VII

Папа очевидно опасался собственной болезни. Но в то время, когда приходил врач, он не надоедал ему собственными расспросами и не мучил этим собственного собеседника. Врач, со своей стороны, также был сдержан и ничего определённого не сказал.

Папа, повидимому, думал о том, что будет по окончании его смерти. По крайней мере, он старался представить себе отечественный дом по окончании того, как его уже не станет.

— Давать образование детям и прекрасно и не хорошо. Выучишь их — и они уже не возвращаются обратно в дом! Выходит, что учишь после этого, дабы они позже отходили от своих своих родителей.

Благодаря взятому образованию мой старший брат был сейчас на большом растоянии; в следствии образования и я сейчас решил поселиться в Токио. Жалобы отца, воспитавшего таких детей, соответствовали истине. И образ матери, всеми кинутой и одинокой в этом ветхом деревенском доме, где так продолжительно жили, — картина, рисуемая его воображением, — была без сомнений весьма грустной.

Папа был уверен, что дома прикоснуться запрещено. Он был уверен и в том, что нельзя тронуть и мать в этом доме, пока она ещё жива. Его очень сильно тревожила эта одинокая мать, остающаяся по окончании его смерти одна-одинёшенька в безлюдном доме. Исходя из этого в голове отца, сказавшего мне: „Ищи себе хорошее место в Токио“, и меня к этому принуждавшего, сталкивались два разные жажды. Мне было смешно замечать это несоответствие, но одновременно с этим я радовался что именно поэтому возьму возможность уехать в Токио.

Перед матерью и отцом я должен был делать вид, что приложив все возможные усилия стараюсь взять себе место. Написав письмо преподавателю, я детально изложил ему все отечественные домашние события. И просил его помочь, имея в виду, что за всё, что будет в моих силах, — я возьмусь. Я писал письмо, думая, что вряд ли он выполнит мою просьбу. Я писал, думая, что если бы кроме того он захотел взяться, со собственными ограниченными знакомствами он всё равняется ничего не сможет сделать. Но я писал, думая однако, что на это письмо он в обязательном порядке ответит.

Перед тем как запечатать и послать письмо, я обратился к матери:

— Я написал преподавателю. Так как вы говорили… Вот посмотрите!

Как я и предполагал, мать просматривать не стала.

— Вот как! Тогда скорей отправляй. С делами не медлят.

Мать вычисляла меня ещё ребёнком. И у меня, честно говоря, время от времени появлялось чувство, словно бы я ребёнок.

— Но одного письма мало. Вот в сентябре, что ли, будет необходимо самому отправиться в Токио.

— Пожалуй, что так… Но так как мест хороших мало, лучше сейчас же поскорее попросить.

— Это правильно! По крайней мере он, без сомнений, ответит. Тогда снова поболтаем.

Я рассчитывал в эти дни на аккуратность преподавателя. Я ожидал ответа от преподавателя. Но моё ожидание выяснилось напрасным. Прошла семь дней, а от преподавателя не было никаких вестей.

— По всей видимости, куда-нибудь уехал на дачу…

Я был должен сообщить это матери, как бы в оправдание. Но это было оправдание не только в глазах матери — это было оправданием и для моего собственного сердца. Я должен был придумать какую-нибудь обстоятельство, дабы оправдать поведение преподавателя.

Были моменты, в то время, когда я забывал о болезни отца. Я раздумывал о том, как бы мне поскорей выбраться в Токио. И сам папа, случалось, забывал о собственной болезни. Волнуясь о будущем, он не принимал никаких мер по отношению к этому будущему. Я так и пропустил случай поболтать с отцом о разделе имущества, как рекомендовал мне преподаватель.

VIII

В первых числах Сентября я стал понемногу планировать к отъезду в Токио. Обратившись к отцу, я попросил его в течение некоего времени высылать мне ту же сумму денег, что и раньше.

— В случае если сидеть тут, то, само собой разумеется, как вы и говорили, никакого места не возьмёшь.

Я делал вид, что еду в Токио лишь после этого, для получения места, какое нужно отцу.

— Само собой, пока не отыщешь места, буду высылать, — сообщил папа.

В глубине души я считал, что это место ни при каких обстоятельствах не упадёт мне на голову, но папа, далёкий от действительности, был до последней степени не сомневается в противоположном.

— Это так как не продолжительно, так я уж как-нибудь устрою. Но наблюдай, не затягивай дела! Возьми подходящее место и становись независимым. Заканчивать ученье и на следующий же сутки сидеть на шея — это не годится. Нынешняя молодёжь знает только, как тратить деньги, и совсем не думает о том, как их покупать.

Папа всячески выговаривал мне. Кстати, у него была фраза: „В прошлое время дети кормили собственных своих родителей, а сейчас лишь знают, что родители кормят детей“. Всё это я слушал без звучно.

Думая, что выговор кончился, я было тихо собрался встать со собственного места. Папа тут задал вопрос меня, в то время, когда я еду. Для меня было чем скорей, тем лучше.

— Поболтаем о дне отъезда с матерью.

— Прекрасно.

Всё это время я был, против ожидания, послушен отцу. Я желал уехать из деревни, по возможности не зля отца. Папа опять задержал меня.

— Уедешь в Токио — и снова в доме будет скучно. Так как мы одни с твоей матерью! Был бы я ещё здоров, куда ни шло, но в таком состоянии — сообщить ничего запрещено, — внезапно что-нибудь произойдёт…

Утешив, как мог, отца, я возвратился к себе, в том направлении, где стоял мой столик. В то время, когда я уселся среди разбросанных книг, перед моим взглядом всё время мелькали грустный вид и эти слова отца. И снова я услышал голоса цикад. Голоса эти, в отличие от прошлых, принадлежали мелким цикадам. В то время, когда я летом приезжал на свою квартиру, то, сидя без движений среди этого неумолчного крика, я довольно часто приходил в какое-то странно-грустное состояние духа. Мне казалось, как словно бы скорбь вместе с криками цикад попадает в самую глубь моего сердца. В эти 60 секунд я сидел без движений, внимательно сосредоточившись на одном себе. Эта грусть сейчас, по окончании приезда к себе, неспешно поменяла собственную окраску. Мне пришло в голову, что подобно изменяющимся голосам цикад и будущее людей, меня окружающих, вихрем кружится в водовороте судеб.

Передо мною предстали папа с его видом и унылыми словами и преподаватель, не присылающий мне ответа, не смотря на то, что я и писал ему. учитель и Отец — о них обоих у меня составилось совсем противоположное вывод, но оба они легко появлялись у меня в уме при сравнении, при сопоставлении. Отца я знал практически полностью. Если бы я расстался с ним, между нами осталось бы чувство связи, как между его сыном и родителем. Учителя в большей части его жизни я не осознавал. Он давал слово мне поведать, но о его прошлом до тех пор пока ещё мне не было нужно услышать. Кратко говоря — он был тёмен для меня. Я же не имел возможности успокоиться, пока не перейду не смотря ни на что через это неясное и не выйду на яркое место. Но прекращение связи с ним для меня было бы громадным горем. Посоветовавшись с матерью о сроке, я назначил сутки собственного отъезда в Токио.

IX

Перед самым моим отъездом (я прекрасно не забываю, что это произошло под вечер за два дня до отъезда) с отцом нежданно снова произошёл обморок. Сейчас я увязывал собственную корзину с уложенными в том направлении платьем и книгами. Папа мылся в ванне. Внезапно мать, вошедшая к нему, дабы потереть ему пояснице, звучно стала меня кликать. Прибежав, я заметил обнажённого отца, которого поддерживала позади маму. В то время, когда мы перенесли его в помещение, он уже пришёл в себя. На всякий случай я сидел у его изголовья и охлаждал его голову намоченным полотенцем. Было уже около девяти часов вечера, в то время, когда мне удалось кое-как поужинать.

На следующий сутки папа почувствовал себя лучше, чем мы думали. Не слушая отечественных увещаний, он один ходил в клозет.

— Всё уже прекрасно!

Папа повторил те же слова, каковые он сказал, обращаясь ко мне по окончании обморока в конце прошлого года. Тогда оказалось в итоге так, как он и сказал. Я поразмыслил, что, пожалуй, и в этом случае всё обойдётся таким же образом. Но врач ничего определённого не сообщил, не смотря на то, что подтвердил нам, что предосторожности нужны. От тревоги у меня больше не было жажды ехать в Токио, не смотря на то, что намеченный сутки уже настал.

— Ещё мало взгляну за ним и тогда уже отправлюсь, а? — заявил я матери.

— Да, уж сделай так! — попросила она меня.

При виде отца, опять ходившего по саду, спускавшегося с тёмного хода, мать на время успокаивалась, но стоило чему-нибудь произойти, как она начинала волноваться больше, чем следовало бы.

— А разве ты не должен был ехать к Токио? — задал вопрос меня папа.

— Я отложил, — ответил я.

— Это из-за меня? — снова задал вопрос папа.

Я самую малость колебался с ответом. Сообщить да — это означало бы косвенно признать, что заболевание отца важная. А мне не хотелось функционировать на нервы отца. Но он, по всей видимости, замечательно осознал моё чувство.

— Жалко! — проговорил он и повернулся к саду.

Войдя в собственную помещение, я посмотрел на извлечённую корзину. Корзина стояла, прочно увязанная, неизменно готовая к отправлению. Рассеянно стоя перед ней, я поразмыслил, не развязать ли мне её…

Прошло несколько суток, в течение которых я был в тревожном настроении и не имел возможности усидеть на одном месте. И внезапно с отцом снова приключился обморок. В этом случае доктор предписал полный покой.

— Отчего это с ним? — сказал я матери негромко, так, дабы папа не имел возможности услышать. На лице матери было совсем унылое выражение. Я позаботился о том, дабы дать весточки старшему сестре и брату. Но папа, пока лежал, практически не ощущал никаких страданий. В то время, когда с ним говорили, казалось, что у него не больше чем несложная простуда. И аппетит, против обыкновения, был весьма оптимален. Он практически не слушал предостережений окружающих.

— Всё равняется умирать, — так уж лучше погибнуть, покушав вкусного…

Эти слова отца о вкусном раздались для меня смешно и безрадостно. Папа не живал в столице, где смогут накормить вправду вкусными вещами. Он всего лишь жевал какие-нибудь поджаренные рисовые пирожные.

— Отчего у него это так „сохнет“? Предположительно, всё-таки в у него всё здорово.

В отчаянии, мать старалась отыскать себе надежду. И употребила слово „сохнуть“, произносимое по старому обычаю только при заболевания в значении „иметь сильный аппетит“.

Приехал посетить больного дядя, и папа всё задерживал его и не отпускал обратно.

— Останься ещё! скучно… — сказал папа, — и для него в этом была, без сомнений, основная обстоятельство, но папа растолковал это и тем, что обижен нами — мной и матерью, — не дававшими ему имеется всё, что он желал.

светло синий

Заболевание отца — в одном и том же положении — длилась бельше семи дней. За это время я послал брату на о. Кюсю долгое письмо. Сестре написала мать. В глубине души я считал, что, пожалуй, это последние известия о здоровье отца, каковые отправляются им обоим. И обоим было написано, что при чего мы телеграфируем, чтобы приезжали.

Брат мой был занят на работе. Сестра была беременна. И до тех пор пока опасность с отцом не стояла перед самыми глазами, позвать их пришлось тяжело. Я это знал, и мне было бы особенно не очень приятно, если бы они однако как-нибудь устроились и приехали, но наряду с этим не поспели бы во-время. Исходя из этого в смысле срока отправления им весточки я испытывал чувство ответственности, о котором никто не подозревал.

— С определённостью я сообщить не могу, но знайте лишь одно, что опасность может наступить в любую секунду.

Так сообщил мне врач, которого я позвал из города на железной дороге. Переговорив с матерью, я решил по совету врача забрать к больному сиделку. В то время, когда папа заметил даму в белой одежде, подошедшую к его постели и с ним поздоровавшуюся, его лицо приняло необычное выражение. Папа с давних времен примирился со своей заболеванием. Но он не подмечал смерти, которая к нему приближалась.

— Вот выздоровею и съезжу ещё разок в Токио. Человек так как неизвестно, в то время, когда погибнет. И в случае если что желаешь сделать — следует сделать до тех пор пока жив.

Делать было нечего, и мать ответила ему в тон:

— Тогда и меня забери с собою.

По временам же он снова становился весьма печальным.

— В то время, когда я погибну, наблюдай, береги мать!

Мне были особенно памятны эти слова: „В то время, когда я погибну“. Это было вечером в сутки моего окончания, в то время, когда я уезжал из Токио; их пара раз повторил преподаватель, обращаясь к собственной жене. Я отыскал в памяти радующееся лицо преподавателя и его жену, затыкающую себе уши и сказавшую, что это не к добру. В те времена это „в то время, когда я погибну“ было не более, как простые слова. А сейчас, в то время, когда я это слышал, это был вот-вот наступающий факт. Я не имел возможности в этом случае направляться примеру жены преподавателя. Но однако на словах необходимо было рассеивать унылое настроение отца.

— Запрещено впадать в слабость! Вот поправитесь и отправитесь в Токио. Вместе с матерью… В то время, когда сейчас приедете в Токио, поразитесь. Всё изменилось в том месте. Одних трамвайных линий как много стало! А совершили вид — и трамвай города, само собой, стал второй. Помимо этого, и размещение кварталов иное. Токио, возможно сообщить, ни одной 60 секунд в течении 24 часов не бывает спокойным.

Делать было нечего, и мне приходилось болтать кроме того о том, чего не следовало бы сказать. Папа как словно бы с наслаждением слушал.

Из-за больного у нас начало бывать больше народу. Жившие поблизости родственники через сутки поочерёдно приходили навещать нас. Среди них были и такие, каковые в обычное время, живя подальше, держались в стороне от нас. Были и такие, что, уходя, говорили: „Мы пологали, что такое… А вдруг так, то ещё ничего. И говорит вольно и с лица не похудел“.

Отечественный дом, что, в то время, когда я приехал, был таким спокойным а также через чур негромким, сейчас вследствие этого всего становился всё шумнее и шумнее.

В это же время заболевание отца, лежавшего без движений, всё шла к нехорошему. Переговорив с матерью, с дядей, я в итоге отправил сестре и брату весточки. От брата пришёл ответ, гласящий: „Выезжаю срочно“. От мужа сестры кроме этого пришло известие: „Еду“. У сестры при первой беременности случился выкидыш, и сейчас она весьма береглась, опасаясь, как бы это не повторилось опять. Исходя из этого вместо сестры должен был приехать её супруг.

XI

Кроме того в это тревожное время у меня бывали свободные 60 секунд, в то время, когда я имел возможность нормально посидеть у себя. Я кроме того иногда имел возможность, открыв книжку, прочесть, не отрываясь, дюжина страниц. Завязанная корзина как-то незаметно была развязанной. По мере необходимости я вынимал оттуда разные вещи. Я посмотрел назад на то задание, которое, я в мыслях поставил перед собой на нынешнее лето, в то время, когда уезжал из Токио. То, что я сделал, не составляло и третьей доли его. Я и раньше неоднократно испытывал это неприятное чувство, но в таковой степени случалось весьма редко. Я сказал себе, что так обыкновенно не редкость со всеми, но однако был подавлен неприятным эмоцией.

С таким неприятным эмоцией я сидел и думал о болезни отца. Старался представить себе, что будет по окончании его смерти. И на последовательности с этим, иначе, у меня всплывала идея об преподаватель. И без того в моём скверном настроении я видел перед собою виды этих двух людей, совсем разных между собой — по положению, характеру и воспитанию.

Раз, в то время, когда я, отойдя от постели отца, сидел один, скрестив руки, среди разбросанных в беспорядке книг, вошла мать.

— Ты бы прилег! Ты, возможно, утомился.

Мать не осознавала моего душевного состояния. И я был не из тех детей, каковые ожидают этого от матери. Кратко я поблагодарил её. Но она стояла у входа.

— Что папа? — задал вопрос я.

— Заснул, — ответила мать.

Внезапно мать вошла в помещение и села рядом со мной.

— От преподавателя всё ещё ничего нет? — задала вопрос она.

Мать тогда поверила моим словам. Я уверил её, что от преподавателя в обязательном порядке будет ответ. Но уже и тогда я сам совсем не ожидал от него того ответа, на что сохраняли надежду мать и отец. В следствии вышло так, как будто бы я одурачил мать.

Я ТОЛСТАЯ..#129322; ПРАНК НАД РОДИТЕЛЯМИ #128561; ЛИЗА НАЙС ПРАНКИ


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: