Человек — живое животное или бессмертная единичность?

Существо вопроса — допущение некоего универсального людской Субъекта, разрешающего свести этику к гуманитарной деятельности и правам человека.

Мы уже видели, что этика подчиняет идентификацию этого субъекта универсальному признанию причиняемого ему зла. Так, этика определяет человека как жертву. Смогут сообщить: «Да нет же! Вы забываете о деятельном субъекте, что выступает против варварства!» Будем и в действительности правильны: человек — это тот, кто способен признать себя жертвой. Именно это определение и направляться заявить неприемлемым. Главных обстоятельств тому три.

1) В первую очередь, вследствие того что состояние жертвы, страдающего зверя, изможденного умирающего, уподобляет человека его животной подоснове, его простой, беспримесной сущности живого существа (жизнь, как говорит Биша[3], это всего лишь «совокупность сопротивляющихся смерти функций»). Само собой разумеется, род людской есть одной из разновидностей животных. Человек смертен и хищен. Но ни одна из этих ролей не может очертить его необыкновенное место в мире живого. В качестве палача человек — животное отродье, выродок, но необходимо иметь смелость заявить, что и как жертва он значительно чаще немногим лучше. Все рассказы подвергшихся пыткам[4]и сохранившихся очень убедительно свидетельствуют: в случае если бюрократы и палачи лагерей и застенков способны относиться к своим жертвам как к идущему на бойню скоту, с которым они, откормленные преступники, не имеют ничего общего, то дело еще и в том, что эти жертвы в действительности превратились в аналогичных животных. Для этого было сделано все нужное. Что кое-какие все равно остаются людьми и говорят об этом, — доказанный факт. Но они-то именно и совершают немыслимое упрочнение, прославляемое очевидцами — в которых оно пробуждает торжествующее узнавание — как практически непостижимая неуступчивость в Них того, что не сходится с сущностью жертвы.

Тут-то, в случае если мы хотим его осмыслить, и кроется Человек: «в том, что делает его» как говорит Варлам Шаламов в собственных «Колымских рассказах»[5], животным куда неуступчивее лошади, неуступчивее не в не сильный собственном теле, а в упрямстве остаться Тем, что он имеется, другими словами, именно таки, чем-то хорошим от жертвы, хорошим от бытия-к-смерти — и, значит, не просто смертным.

Существом бессмертным — вот кем продемонстрировал себя Человек в тяжёлых обстановках, в какие конкретно его лишь возможно поставить, необыкновенным образом обособляясь в многообразном и хищном потоке судьбы. Дабы осмыслить что-либо касательно Человека, необходимо исходить как раз из этого. Так что в случае если существуют «права человека», то это уж само собой разумеется не право на судьбу наперекор смерти, не Право на выживание наперекор нищете. Это прайм Бессмертного, утверждающиеся сами по себе, либо права Нескончаемого, вершащие собственный главенство над возможностью смерти и страдания. То, что в итоге все мы погибнем и от нас не останется ничего, не считая праха, не имеет возможности поколебать бессмертие Человека в тот момент, в то время, когда он говорит, что готов идти наперекор воле-быть-животным, к которой его приводят события.

И любой человек, нам это доподлинно известно, способен, в то время, когда ничто этого не предсказывает, появляться таким бессмертным; в событиях грандиозных либо обыкновенных, для серьёзной либо же второстепенной истины — роли не играется. В любом случае субъективация бессмертна и формирует Человека. Без нее имеется только биологический вид — «двуногое без перьев», очарование которого не в полной мере разумеется. Если не исходить из этого (что возможно сформулировать весьма легко: Человек мыслит. Человек соткан из последовательности истин), в случае если отождествить Человека с его чистой действительностью живого существа, то мы неминуемо придем к настоящей противоположности тому, на что, казалось бы, показывает данный принцип. Потому что в конечном итоге это «живое» заслуживает презрения и презрения сподобится. Кто не видит, что в гуманитарных экспедициях, вмешательствах, в благотворительных высадках легионеров предполагаемый универсальный Субъект подвергается расщеплению? Со стороны жертв— предстающее на телеэкране дичащееся животное. Со стороны покровителя— требовательность и добросовестность. И отчего же это разделение постоянно определяет одних и тех же исполнителей на одинаковые роли? Кто не ощущает, что эта благосклонная к всемирной нищете этика скрывает за своим Человеком-жертвой хорошего Человека, белого Человека? Так как варварство обстановки осмысляется лишь в терминах «прав человека», — тогда как обращение постоянно идёт о той либо другой политической ситуации, которая взывает к политической мыслепрактике и настоящие действующие лица которой неизменно уже на месте, — с высот отечественного, с виду цивильно-гражданского, мира оно воспринимается как нецивилизованное, требующее от носителей цивилизации цивилизирующего вмешательства. Ну для любого вмешательства во имя цивилизации требуется исходное презрение ко всей ситуации, включая кроме этого и жертв. Вот из-за чего сейчас, по окончании десятилетий смелой империализма и критики колониализма, «этика» сосуществует с гнусной самоудовлетворенностью «Запада», с чеканным тезисом, в соответствии с которому нищета третьего мира результат его собственной недееспособности, его собственной никчемности, меньше — его недочеловечности.

2) Во-вторых, жертвенное определение человека неприемлемо вследствие того что в случае если этический «консенсус» основывается на признании Зла, то из этого следует, что каждая попытка собрать людей около хорошей идеи Хороша и тем более охарактеризовать Человека на базе аналогичного Проекта выясняется на деле настоящим источником зла как такового. Именно это и втемяшили нам в голову уже лет так пятнадцать: любой революционный проект, квалифицируемый как «утопический», оборачивается, говорят нам, тоталитарным кошмаром. Всегда воля провести в судьбу идею справедливости либо равенства приводит лишь к ухудшению. Любая коллективная воля к Добру порождает Зло[6].

Но эта софистика опустошительна. Потому что в случае если речь заходит лишь о том, дабы поддержать этическое выступление против априорно признаваемого Зла, как сможем мы принять какие конкретно бы то ни было трансформации в том, что имеется? Где почерпнет человек силу, дабы быть бессмертным, каковым он есть? Какою окажется будущее мысли, каковая, как мы знаем, имеется утверждающее изобретение — либо ее нет вовсе? На деле цена, которую платит этика, — это тупой консерватизм. Кроме того, что этическая концепция человека в конечном итоге или биологична (образы жертв), или «западна» (самодовольство вооруженного покровителя), она к тому же налагает запрет на любое масштабное хорошее видение возможностей. То, что нам тут расхваливают, то, что легитимирует этика, в конечном итоге есть консервацией пресловутым «Западом» того, чем он владеет.

Как раз основываясь на этом обладании (обладании не только материальном, но и обладании своим собственным бытием), этика и определяет Зло как, некоторым образом, то, что не доставляет ей наслаждения. Но Человек как бессмертный держится на неподрасчетном и необладаемом. Он держится на не-сущем. Пробовать запретить ему воображать себе Добро, подчинять Добру собственные коллективные свойства, трудиться на свершение не предполагаемых возможностей, думать о том, что возможно, — в радикальном отрыве от того, что имеется, — значит просто-напросто запретить ему саму человечность.

3) Наконец, в-третьих, своим априорным негативным определением Зла этика запрещает себе осмысление единичности складывающихся обстановок, с которого необходимым образом начинается любая фактически людская деятельность. Так, разделяющий «этическую» идеологию доктор на комиссиях и собраниях будет принимать в расчет всевозможные мысли о «больных», принимаемых им совершенно верно так же, как воспринимается поборниками прав человека безликая масса людей жертв: как «людская» совокупность настоящих недочеловеков. Но тот же самый доктор не заметит ничего непотребного, в случае если о таком-то человеке не позаботятся в поликлинике с применением всех нужных средств, потому, что у него нет бумаг либо он не зарегистрирован работами социального обеспечения. В очередной раз обязывает «коллективная» ответственность! Затушеванным же тут остается то факт, что имеется всего одна медицинская обстановка: обстановка клиническая[7], и нет необходимости ни в какой «этике» (необходимо только ясное видение данной ситуации), дабы знать, что доктор остается, доктором, лишь в случае если подходит к обстановке, сообразуясь с правилом максимального: оказывать помощь тому, кто ее требует (тут— никакого вмешательства!), причем до конца, применяя все собственные знания, все средства, о существовании которых ему известно, и не принимая в расчет ничего другого. И в случае если ему желают запретить это попечение, блюдя интересы госбюджета, статистики заболеваемости либо миграционных законов, так пускай отправят жандармов! Но и тогда верх обязан забрать его неукоснительный Гиппократов долг. «прочие рассуждения» и Этические комиссии о «расходах на здоровье» и «управленческой ответственности», будучи радикально внеположны единственной фактически медицинской ситуации, в конечном итоге смогут только запретить быть ей верным.

Потому что быть ей верным свидетельствует: применять возможности данной ситуации до конца. Либо, в случае если угодно, по мере возможности извлечь из данной ситуации все, что способно утвердить человечность: к примеру — постараться быть в данной ситуации бессмертным.

В действительности ведомая этической идеологией бюрократическая медицина испытывает недостаток в «больных» как в безликих либо статистических жертвах, но любая настоящая, единичная обстановка просьбы тут же ставит ее в тупик. И в следствии «управленческая», «важная» и «этическая» медицина сводится к ужасному ответу о том, кто из больных подлежит попечительству «французской совокупности здравоохранения», а кого, по соображениям общественного мнения и бюджета, направляться отослать умирать на задворках Киншасы.

Пара правил

Необходимо отбросить «этику» как идеологический Аппарат, ни в чем не идти на предлогу у негативного, жертвенного определения человека. Данный аппарат отождествляет человека с простым смертным животным, он есть симптомом некоего очень тревожного консерватизма и собственной абстрактной, статистической общностью не разрешает осмыслить своеособый, единичный темперамент той либо другой ситуации.

Противопоставим ему три положения:

— Положение 1. Человек определяется по собственной утвердительной мысли, по тем единичным истинам, на каковые он способен, по тому Бессмертию, которое делает его самым неуступчивым и самым парадоксальным из животных.

— Положение 2. Зло направляться определять, исходя из хорошей свойства к Добру, исходя, следовательно, из расширенного отказа и использования возможностей от охранительного консерватизма, будь он кроме того охранением самого бытия, — а никак не наоборот.

— Положение 3. Любая человечность коренится в мыслительном определении единичных обстановок. «Этика по большому счету» не существует. Существует лишь — в отдельных случаях — этика процессов, при помощи которых употребляются возможности обстановки.

Но тут вмешивается приверженец изощренной этики, бормоча: «Бессмыслица! Бессмыслица сначала. Этика никоим образом не основывается на определенности Субъекта, среди них и на его определении как признанной жертвы. Этика в принципе имеется этика другого, она — принципиальная открытость к второму, она подчиняет тождество различию».

5 ЖИВОТНЫХ, Каковые ЖИВУТ По окончании СМЕРТИ


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: