Чтение и расшифровка мифа.

Как именно воспринимается миф? Тут нужно опять обратиться к двойственности его означающего, которое в один момент является и формой и смыслом. В зависимости от того, сосредотачивается ли отечественное внимание на смысле либо форме либо на том и-втором сходу, мы будем иметь три разных типа прочтения мифа 8.

1. В случае если мы сосредоточимся на полом означающем, то концепт однозначным образом заполнит форму мифа. В этом случае мы возьмём несложную совокупность, в которой значение снова станет буквальным: африканский солдат, отдающий честь, есть примером французской империи, ее знаком. Данный тип восприятия характерен для создателей мифов, к примеру, для редактора журнала, что берет какой-нибудь концепт и подыскивает ему форму 9.

2. В случае если принимать означающее мифа как уже заполненное содержанием и четко различать в нем суть и форму, а следовательно, учитывать деформирующее влияние формы на суть, то значение окажется уничтоженным, и миф будет восприниматься как обман:

африканский воин, отдающий честь, преобразовывается в алиби для концепта «французская империя». Данный тип восприятия характерен для мифолога; расшифровывая миф, он выявляет происходящую в нем деформацию смысла.

8 Свобода выбора точки зрения является проблемой , которая не относится к семиологии; выбор зависит от конкретной обстановки, в которой находится субъект.

9 Мы принимаем называние животного львом как несложный пример из латинской грамматики, по причине того, что, будучи взрослыми людьми, находимся в позиции создателей этого примера. Позднее я возвращусь к роли контекста в данной мифологической схеме.

[94]

3. Наконец, в случае если принимать означающее мифа как формы и неразрывное единство смысла, то значение делается для нас двойственным; в этом случае мы испытываем действие механики мифа, его собственной динамики и становимся его читателями: образ африканского воина уже не есть ни примером, ни знаком, еще менее его возможно разглядывать как алиби; он есть яркой репрезентацией французской империи.

Два первых типа восприятия статичны и аналитичны; они разрушают миф, выставляя напоказ его интенцию либо разоблачая ее; первый подход циничен, второй служит целям демистификации. Третий тип восприятия динамичен, он является потреблением мифа в соответствии с теми целями, для которых он был создан; читатель переживает миф как историю одновременно правдивую и ирреальную.

В случае если мы желаем ввести мифическое построение в рамки неспециализированной истории, растолковать, как оно отвечает заинтересованностям того либо иного общества, словом, перейти от семиологии к идеологии, тогда, разумеется, нужно обратиться к третьему типу восприятия; основную функцию мифов возможно распознать, обращаясь как раз к их потребителю. Как он потребляет миф сегодня? Если он принимает его с наивной ярокностью, какой толк от этого мифа? В случае если же он прочитывает миф аналитически, подобно мифологу, то какая польза от алиби, содержащегося в нем? В случае если потребитель мифа не имеет возможности рассмотреть в образе африканского воина концепт «французская империя», значит наделение образа этим значением выяснилось ненужным; в случае если же он конкретно усматриваег данный концепт, то миф выясняется всего лишь открытым политическим заявлением. Одним словом, интенция мифа выясняется либо через чур затемненной, дабы оказать действенное действие, либо через чур явной, дабы ей поверили. Где же двойственность значения в другом случай и том?

Но это мнимая альтернатива. Миф ничего не скрывает и ничего скрывает, он лишь деформирует; миф не есть ни неправда, ни искреннее признание, он имеется искажение. Сталкиваясь с альтернативой, о которой я только что сказал, миф находит третий выход. По-

[95]

какое количество первые два типа восприятия угрожают мифу полным разрушением, то он должен идти на какой-то компромисс, миф и есть примером для того чтобы компромисса; ставя перед собой цель «протащить» интенциональный концепт, миф не имеет возможности положиться на язык, потому, что тот или предательским образом уничтожает концепт, в то время, когда пробует его скрыть, или срывает с концепта маску, в то время, когда его именует. Создание вторичной семиологической совокупности разрешает мифу избежать данной задачи; появлявшись перед необходимостью сорвать покров с концепта либо ликвидировать его, миф вместо этого натурализует его.

Сейчас мы добрались до самой сути мифа, которая содержится в том, что он превращает историю в природу. Делается понятным, из-за чего в глазах потребителя мифов интенция, навязывание концепта смогут быть совсем явными и одновременно с этим не казаться своекорыстными. Обстоятельство, которая побуждает порождать мифическое сообщение, всецело эксплицитна, но она в тот же час застывает как что-то «естественное» и воспринимается тогда не как внутреннее побуждение, а как объективное основание. В случае если я прочитываю образ африканского воина, отдающего честь, как несложный знак французской империи, мне нужно отвлечься от самой действительности образа, потому что, будучи низведен до роли несложного орудия, он оказывается скомпрометированным в моих глазах. Наоборот, в случае если я расшифровываю приветствие африканского воина как алиби колониализма, я тем более разрушаю миф, поскольку мне совсем ясна его побудительная обстоятельство. Но для потребителя мифа итог будет совсем иным: все происходит так, как будто бы образ естественным методом продуцирует концепт, как будто бы означающее есть основанием означаемого; миф появляется в тот самый момент, в то время, когда Французская империя начинает восприниматься как естественное явление, миф представляет собой такое слово, в оправдание которого приведены через чур сильные аргументы.

Вот еще один пример, что разрешает светло представить себе, как потребителю мифа удается рационализировать означаемое мифа посредством означающего. Июль, я просматриваю «Франс-Суар» и мне кидается в глаза

[96]

собранный жирным шрифтом заголовок: PRIX: PREMIER FLECHISSEMENT. LEGUMES: LA BAISSE EST AMORCEE ‘ПОНИЖЕНИЕ СТОИМОСТЕЙ: ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ. ОВОЩИ: НАМЕТИЛОСЬ ПОНИЖЕНИЕ’

Скоро набросаем семиологическую схему. Пример представляет собой речевое высказывание; первичная система есть чисто языковой. Означающее вторичной совокупности складывается из определенного числа лексических единиц (слова: premier ‘первое’, атоrceе ‘наметилось’, la — определенный артикль при слове la baisse ‘понижение’), либо типографских приемов: большие буквы заголовка, под которым читателю в большинстве случаев сообщаются важнейшие новости. Означаемое, либо концепт, нужно будет назвать неизбежным, не смотря на то, что и безжалостным неологизмом — правительственность, потому что Правительство представляется в большой прессе как Квинтэссенция эффективности. Из этого со всей ясностью вытекает значение мифа: цены на овощи и фрукты понижаются, по причине того, что так постановило правительство. Но в данном, в неспециализированном-то нетипичном, случае сама газета, дабы обезопасить себя либо сохранить приличия, двумя строчками ниже разрушила миф, что только что породила; она додаёт (действительно, более небольшим шрифтом): «Понижению стоимостей содействует сезонное насыщение рынка». Данный пример поучителен в двух отношениях. Во-первых, он с полной очевидностью говорит о том, что миф основан на внушении, он обязан создавать яркий эффект, не имеет значение, что позже миф будет уничтожен, потому что предполагается, что его действие окажется посильнее рациональных объяснений, каковые смогут опровергнуть его позднее. Это указывает, что прочтение мифа совершается мгновенно. Вот я ненароком заглядываю в газету «Франс-Суар», которую просматривает мой сосед; наряду с этим я улавливаю один лишь суть, но с его помощью я вычитываю подлинное значение: я обнаруживаю наличие действий правительства в понижении цен на овощи и фрукты. И этого достаточно. Более внимательное чтение мифа никоим образом не увеличит и не ослабит силу его действия; миф запрещено ни усовершенствовать, ни оспорить; ни время, ни отечественные знания не могут что-либо прибавить либо убавить. Натурализация концепта, которую я только что выяснил как главную функцию мифа, в данном

[97]

примере представлена в примерном виде. В первичной совокупности (сугубо языковой) причинность имеет в буквальном смысле слова естественный темперамент; цены на фрукты и овощи падают, по причине того, что наступил сезон. Во вторичной совокупности (мифологической) причинность неестественна, фальшива, но каким-то образом ей удается проскользнуть в торговые последовательности Природы. В результате миф воспринимается как некое безобидное сообщение и не вследствие того что его интенции скрыты (в таком случае они потеряли бы собственную эффективность), а вследствие того что они натурализованы.

Потреблять миф как безобидное сообщение читателю оказывает помощь тот факт, что он принимает его не как семиологическую, а как индуктивную совокупность; в том месте, где имеется всего лишь отношение эквивалентности, он усматривает что-то наподобие каузальности: означающее и означаемое представляются ему связанными естественным образом. Это смешение возможно обрисовать в противном случае: любая семиологическая совокупность имеется совокупность значимостей, но потребитель мифа принимает значение за совокупность фактов: миф воспринимается как совокупность фактов, будучи в действительности семиологической совокупностью.

НАБЛЮДАТЬ ВСЕМ: Юноша разгадал манускрипт Войнича. Translate the Voynich manuscript


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: