Давным-давно, в далеком-далеком саду

Кроме того отыщи мы второй Эдем, мы не имели возможность ни насладиться им полностью, ни остаться в том месте окончательно.

Генри ван Дайк

Мак, как мог, поспешал за Сарайю. Они шли по тропинке на протяжении последовательности елей. Следовать за ней было все равно, что пробовать нагнать солнечный луч. Свет как словно бы просачивался через нее, а после этого распространял ее присутствие на множество мест в один момент. Ее природа была в высшей степени эфирной, полной живых теней, различных оттенков цвета и перемещений. «Не страно, что многие люди опасаются общения с ней, — поразмыслил Мак. — Она очевидно не из тех, чьи поступки возможно угадать».

Исходя из этого Мак сосредоточился на том, дабы не сойти с тропинки. В то время, когда он миновал елки, то заметил, что на клочке почвы чуть ли больше акра разбит прекрасный сад с фруктовыми деревьями и цветами. По малоизвестной причине Мак ожидал заметить холеный, идеально упорядоченный британский сад. Но ничего аналогичного!

Тут было буйство красок. Его глаза бесполезно пробовали найти хоть какой-то порядок в этом возмутительном пренебрежении определенностью. Ослепительно броские брызги цветов вспыхивали между кляксами, как попало разбросанных грядок с травами и овощами, ничего похожего на каковые Мак ни при каких обстоятельствах не встречал. Сад приводил в смятение и был красив.

— В случае если наблюдать сверху, это фрактал, — сообщила Сарайю, с. довольным видом посмотрев назад через плечо.

— Что? — рассеянно переспросил Мак, его разум все еще пробовал охватить и осмыслить перемещение теней и оттенков. С каждым шагом узор, что в прошлый миг он помой-му начинал осознавать, изменялся, и все становилось не таким, как было.

— Фрактал… что-то кажущееся несложным и упорядоченным, но в действительности складывающееся из множества повторяющихся до бесконечности фрагментов. Фрактал вечно сложен. Я обожаю фракталы, исходя из этого использую их везде.

— По мне, так тут полный беспорядок, — пробормотал себе под шнобель Мак.

Сарайю остановилась и обернулась к Маку, лицо ее было вдохновенным.

— Мак! Благодарю! Какой прекрасный комплимент! — Она осмотрела сад. — Это как раз то, что имеется — беспорядок. Но, — она, сияя, опять взглянуть на Мака, — это еще и фрактал.

Сарайю направилась к какому-то травянистому растению, отломила от него пара вершин и повернулась к Маку.

— Вот, — сообщила она, и голос был похож на музыку, — Отец не шутила за завтраком. Пожуй. Эти листья предотвратят «естественное перемещение» тех овощей, которыми ты злоупотребил. Возможно, ты осознаёшь, о чем я.

Мак хмыкнул, принимая угощение, и начал с опаской жевать.

— Угу, но те овощи были такими вкусными! — В животе у него уже начинало бурчать, и не смотря на то, что он был ошарашен, появлявшись среди аналогичного буйства зелени, впечатления нисколько не помогали забыть о пищеварении. Вкус листьев был весьма приятным, легко похожим на другие специи и мяту, каковые ему доводилось нюхать, лишь он не знал, как они именуются. До тех пор пока они шли дальше, бурчание в животе начало медлительно утихать, и он расслабился, поняв, что до сих пор целый сжимался в тугой узел.

Не произнося ни слова, он старался ход за шагом следовать за Сарайю, но осознал, что его очень сильно отвлекают пятна красок: смородиновые и карминово-красные, мандариновые и оттенка шартреза, смешанные с фуксией и платиной, не говоря уже о нескончаемых тонах зеленого и коричневого. Все это ошеломляло и пьянило.

Сарайю, думается, была сосредоточена на какой-то определенной цели. Но, как и давало слово ее имя, она вилась рядом, как будто бы игривый ветерок, и Мак никак не имел возможности выяснить, в какую же сторону он дует. Он понял, что следовать за ней непросто. Это напомнило ему о том, как он в большинстве случаев старается поспеть за Нэн в торговом комплексе.

Сарайю шла по саду, собирая травы и разнообразные цветы и предоставляя Маку нести их. Благоухающий пряными запахами сноп все разрастался. Смесь пикантных специй была не похожа ни на что, и запахи были такими сильными, что он практически чувствовал их вкус.

Оказавшийся в итоге букет они внесли в мелкий садовый сарай, которого Мак не увидел раньше, по причине того, что он был скрыт густыми зарослями, где были и лозы, и что-то такое, что Маку показалось самыми настоящими сорняками.

— Одно дело сделано, — заявила Сарайю, — еще одно осталось. — Она дала Маку маленькую лопатку, серп и грабли, пару перчаток, выплыла наружу и двинулась по совсем заросшей дорожке, которая, думается, уводила в самый дальний угол сада. Она иногда замедляла ход, дабы коснуться какого-нибудь растения либо цветка, непрерывно напевая себе под шнобель ту же мелодию, которая так захватила Мака вчера вечером. Он послушно следовал за ней, неся врученные ему инструменты и стараясь не упускать ее из виду, одновременно с этим глазея по сторонам.

В то время, когда она остановилась, Мак чуть не врезался в нее, отвлеченный окружающим пейзажем. Она каким-то образом успела переодеться в рабочую одежду: джинсы с узорами, перчатки и рабочая рубаха. Они пришли в ту часть сада, где росли фруктовые деревья, но не только. Укромное это место воображало собой поляну, с трех сторон окруженную персиковыми и вишневыми деревьями, с раскинувшимися посередине зарослями кустов с пурпурными и желтыми цветками, от которых захватывало дух.

— Макензи, — Она указала на кусты. — Мне нужна твоя помощь, дабы расчистить данный кусок почвы. на следующий день я планирую посадить тут что-то особое, и нам нужно все подготовить, — Она посмотрела на Мака и протянула руку за серпом.

— Ты же это не действительно? Тут так красиво, и место такое потаенное, — сообщил он, но Сарайю как будто бы не услышала его.

Не вдаваясь в предстоящие объяснения, она повернулась и принялась уничтожать красивые кущи. Она срезала все подчистую, как казалось, без мельчайшего упрочнения. Мак пожал плечами, натянул выданные ему перчатки и принялся граблями сгребать в кучу срезанные ветки и стебли. Ему приходилось прилагать упрочнения, дабы не отставать от Сарайю. Может, для нее подобная работа была и легка, а вот для него это был тяжёлый труд. Спустя двадцать мин. все растения были срезаны, и поляна превратилась в настоящую рану на теле сада. Предплечья Мака саднило из-за бессчётных царапин, покинутых ветками, каковые он сгребал. Он задыхался и истекал позже, радуясь, что все сзади. Сарайю стояла среди поляны, разглядывая дело рук собственных.

— Ну, разве это не радостно? — задала вопрос она.

— Бывало, я радовался и получше, — съехидничал Мак.

— О Макензи, если бы ты лишь знал. Радует не сама работа, а цель, для которой она проделана. К тому же это единственное мое занятие.

Мак оперся на грабли, поглядел на сад, после этого на алые царапины на собственных руках.

— Сарайю, я знаю, что ты Творец, но разве не ты сотворила еще и ядовитые растения, кусачую крапиву и комаров?

— Макензи, сотворенное существо может лишь брать то, что уже существует, и из него кроить что-то совсем иное.

— Другими словами ты желаешь сообщить, ты…

— …создала то, что вправду существует, включая да и то, что тебе думается вредным, — завершила за него предложение Сарайю, — Но в то время, когда я создавала это, оно было лишь Добром, по причине того, что я как раз такая, — Она чуть не опустилась в книксене, перед тем как возвратиться к собственной работе.

— Но, — продолжал Мак, неудовлетворенный ответом, — из-за чего такое множество «Хороша» стало «нехорошим»?

В этом случае Сарайю выдержала паузу, перед тем как ответить.

— Вы, люди, кажетесь себе такими небольшими в собственных глазах. Вы вправду не видите собственного места в Творении. Избрав пагубный путь независимости, вы кроме того не сознаете, что тащите по нему за собой все Творение. — Она покачала головой, и в деревьях рядом набрался воздуха ветер, — Как ни безрадосно, но это не имеет возможности длиться всегда.

Они оба замолчали. Мак тем временем разглядывал разнообразные растения, каковые возможно было заметить с их поляны.

— И что, в этом саду также имеется ядовитые растения? — задал вопрос он.

— Ну само собой разумеется! — вскрикнула Сарайю. — Кое-какие из них — мои любимцы. До каких-то страшно кроме того дотрагиваться, к примеру вот до этого. — Она коснулась ближайшего куста и отломила от него сухую на вид веточку с несколькими маленькими листочками, торчащими из основания. Она протянула веточку Маку, что поднял руки, дабы не коснуться растения.

Сарайю захохотала.

— Я же тут, Мак. Время от времени трогать безопасно, а время от времени стоит поостеречься. Это и имеется волнение и чудо открытия нового, часть того, что именуется наукой — выявить и найти то, что мы запрятали от вас, дабы вы нашли.

— Но из-за чего вы запрятали?

— А из-за чего дети так обожают играться в прятки? Поинтересуйся у того, кто захвачен страстью изучить, открывать и творить. Ответ запрятать от вас столько чудес — это проявление любви, это дар, арестант в дара судьбы.

Мак с опаской протянул руку и забрал ядовитую веточку.

— Если бы ты не заявила, что я могу это потрогать, оно отравило бы меня?

— без сомнений! Но в случае если я предлагаю тебе потрогать, это совсем другое дело. Для любого сотворенного существа автономность легко сумасшествие. Свобода включает в себя повиновение и доверие в круга любви. Исходя из этого, если ты не слышишь моего голоса, разумнее будет не торопиться и (‘начала познать природу растения.

— Но для чего по большому счету было создавать ядовитые растения? — задал вопрос Мак, отдавая ветку.

— Твой вопрос подразумевает, что яд — это не хорошо, что подобное творение лишено смысла. Многие из так называемых нехороших растений, как это к примеру, содержит немыслимые свойства к исцелению либо же нужны для воплощения поразительных чудес, в случае если добавить их к чему-то еще. Люди владеют неисчерпаемой свойством объявлять что-нибудь хорошим либо нехорошим, не осознавая сути.

Нужно полагать, маленький паузу, устроенный только для Мака, подошел к концу, и Сарайю сунула ему в руки лопатку, а сама подняла грабли.

— Дабы подготовить землю, нужно выкопать все корни тех прекрасных растений, каковые тут были. Это трудная работа, но сделать ее нужно. В случае если корней не останется, они не смогут дать побеги и заглушить семя, которое мы посеем.

— Прекрасно, — проворчал Мак.

Они оба опустились на колени среди очищенной поляны. Сарайю умело запускала руку глубоко в почву, отыскивала финиши корней и без всякого упрочнения извлекала их на поверхность. Самые маленькие она оставляла Маку, что откапывал их лопаткой и вытягивал наружу. После этого они стряхивали с корней почву и бросали в одну из куч, каковые Мак до того нагреб граблями.

— Сожгу их позже, — сообщила она.

— Ты сказала, что люди объявляют что-то хорошим либо нехорошим, не зная его сути? — напомнил Мак.

— Да. Я имела в виду в основном Древо познания Добра и Зла.

— Древо познания Добра и Зла? — переспросил Мак.

— Как раз! — заявила она, не переставая работы. — Сейчас, Макензи, ты начинаешь осознавать, из-за чего поедать страшный плод того дерева было так губительно для твоей расы?

— Я ни при каких обстоятельствах об этом по-настоящему не вспоминал, — согласился Мак, заинтригованный тем, какое направление принял их разговор. — Так значит, сад существовал в действительности? Я имею в виду Эдем и все другое.

— Ну очевидно. Я же сказала тебе, что к садам у меня особая страсть.

— Но весьма многие люди считаюм, что это легко миф.

— Ну, подобная неточность не есть роковой. Слухи о великом обычно сохраняются в том, что многие вычисляют мифами либо преданиями.

— У меня имеется пара друзей, которым это не пришлось по нраву бы, — увидел Мак, сражаясь с одним особенно упрямым корнем.

— Это не имеет значения. Я сама весьма их обожаю.

— Я легко поражен, — сказал Мак пара саркастически и улыбнулся ей. — Что ж, хорошо. — Он воткнул лопатку в почву и схватил корень рукой. — Так поведай мне о Древе познания Добра и Зла.

— Это именно то, о чем мы говорили за завтраком, — ответила она. — Разреши мне начать с вопроса. В то время, когда с тобой происходит что-нибудь, как ты определяешь, хорошее оно либо злое?

Мак секунду поразмышлял, перед тем как отвечать.

— Ну, над этим я также особенно не вспоминал. Возможно, я назову что-нибудь хорошим, в случае если мне оно нравится, в том случае, если мне от него прекрасно и оно дает чувство безопасности. И, наоборот, я назову что-то злым, если оно причиняет мне боль и заставляет расстаться с чем-то дорогим.

— При таких условиях получается, что это все совсем субъективно?

— Возможно, так.

— Но как ты не сомневается в собственной способности определять, что в действительности есть для тебя добром, а что — злом?

— В случае если честно, — сказал Мак, — я по-настоящему впадаю в гнев, в то время, когда кто-то угрожает моему «Добру». Не смотря на то, что я не в полной мере уверен, что у меня имеются логические обоснования для определения, что вправду добро… — Он сделал перерыв, дабы перевести дух, — Возможно, это думается эгоистичным и эгоцентричным. И в случае если посмотреть назад назад, то и в том месте не заметишь ничего обнадеживающего. Кое-что из того, что изначально я вычислял добром, выяснилось ужасающе разрушительным, а некое зло, что ж, оно выяснилось…

Он колебался, не зная, как лучше закончить фразу, но Сарайю перебила его.

— Так получается, что ты сам определяешь, что добро, а что зло. Ты становишься судьей. И в довершение ко всему ты еще и заявляешь, что добро может изменяться с течением времени и под действием событий. Помимо этого, что еще хуже, вас миллионы таких, и любой решает, что имеется добро и что зло. Следовательно, в то время, когда твое добро и зло сталкиваются с добром и злом соседа, появляются споры и ссоры, а также разражаются войны.

Все краски, переливавшиеся в Сарайю, потемнели, пока она сказала, черный цвет и серый сейчас смешивались, бросая тень на радужные оттенки.

— Но в случае если в действительности не существует безотносительного хороша, значит, у тебя нет и никаких оснований, дабы делать выводы. Это легко слова, и тогда любой может поменять слово «добро» на слово «зло».

— Да, это может обернуться громадной проблемой, — дал согласие Мак.

— Проблемой? — Сарайю практически выплюнула это слово, поднимаясь и глядя ему в лицо. Она была возмущена, но он осознавал, что ее негодование обращено не на него лично. — Вот уж совершенно верно! Ответ съесть плод того дерева поделило вселенную на части, отделило духовное от физического. Они погибли, отторгая в выдохе собственного выбора дыхание самого Всевышнего. Да уж, вправду неприятность!

На протяжении собственной тёплой речи Сарайю медлительно встала над почвой, позже опустилась, голос ее упал до шепота, но был явственно различим.

— То был сутки Великой Скорби.

Они молчали мин. десять, работая . До тех пор пока Мак выкапывал корни и кидал их в кучу, разум его старательно постигал суть услышанного. Наконец он нарушил молчание.

— Сейчас я осознаю, — согласился Мак, — что растратил солидную часть времени и сил, пробуя осознать, что же я считаю добром, будь то денежная стабильность, здоровье, пенсия либо что-то еще. И я израсходовал немыслимое количество сил, терзаясь страхом, что мне предназначено быть злом.

— Как же ты прав, — негромко сказала Сарайю. — Запомни следующее. Как раз по данной причине часть тебя предпочитает не видеть меня. И исходя из этого ты не нуждаешься во мне, дабы составить собственный личный перечень добра и зла. Но я вправду нужна тебе, в случае если у тебя имеется хоть мельчайшее желание избавиться от данной безумной страсти к независимости.

— Так значит, имеется метод все исправить? — задал вопрос Мак.

— Ты обязан отказаться от собственного права решать, что добро и что зло, говоря твоим языком. Эту неприятную пилюлю непросто проглотить, выбирая жизнь лишь во мне. Дабы это сделать, ты обязан познать меня так, дабы поверить, и обучиться погружаться в мою доброту.

Сарайю повернулась к Маку, по крайней мере, так ему показалось.

— «Зло» — это слово, каким мы обрисовываем отсутствие Всевышнего, совершенно верно так же как словом «темнота» мы обрисовываем отсутствие Света, а словом «смерть» — отсутствие Судьбы. И зло и темнота смогут быть осознаны лишь в связи со Светом и Добром. Я Любовь, и во мне нет тьмы. Свет и Добро вправду существуют. Отдаляясь от меня, ты погружаешься в темноту. Объявляя о собственной независимости, ты в следствии попадаешь во власть зла, по причине того, что, оторвавшись от меня, ты можешь быть лишь с самим собой. Это смерть, по причине того, что ты отделился от меня, от Судьбы.

— Ого, — вскрикнул Мак, — это и в действительности может оказать помощь. Но я кроме этого осознаю, что отказаться от собственной независимости будет непросто. Так как это указывает…

Сарайю перебила его:

— …что в какой-то миг добром станет наличие рака, либо утрата доходов, либо кроме того жизни.

— Да, лишь сообщи это тому, кто болен раком, либо растолкуй отцу, у которого убили дочь, — заявил Мак пара более саркастически, чем собирался.

— О Макензи, — успокаивающе сказала Сарайю. — Неужто ты думаешь, что мы не помним о них любой миг? Любой из них стоит в центре второй истории, еще не поведанной.

— Но, — Мак вонзал лопатку в твёрдую землю и ощущал, как сдержанность покидает его, — разве у Мисси не было права быть защищенной?

— Нет, Мак. Ребенок защищен, по причине того, что любим, а не вследствие того что у него имеется право быть защищенным.

Эти слова вынудили его замереть. Каким-то образом только что сообщённое Сарайю, думается, перевернуло мир вверх тормашками, и он утратил землю под ногами.

— Но как же тогда…

— Права в том месте, куда уходят оставшиеся в живых, чтобы им не было нужно производить взаимоотношения, — перебила она.

— Но в случае если я прекращу…

— Тогда ты начнешь осознавать радость и чудо судьбы во мне, — опять перебила она.

Мак медлено терял терпение . Он заговорил громче:

— Но разве у меня нет права…

Завершить предложение, дабы тебя не прерывали? Нет у тебя для того чтобы права. И , пока ты будешь вычислять, что оно у тебя имеется, ты совсем совершенно верно будешь терять терпение любой раз, в то время, когда кто-нибудь тебя перебьет, даже в том случае, если это сам Господь Всевышний.

Мак был запутан . Он встал, не зная, злиться ему либо смеяться. Сарайю улыбнулась ему.

— Макензи, Иисус не цеплялся ни за какие конкретно права, он но собственной воле стал слугой и живет во взаимозависимости с Папой. Он отказался от всего, по причине того, что собственной зависимой судьбой открыл дверь, которая разрешит тебе жить таким свободным, дабы позабыть о собственных правах.

Сейчас на тропинке показалась Отец с двумя бумажными пакетами в руках.

— Надеюсь, вы прекрасно поболтали? — Она подмигнула Маку.

— Лучше не бывает! — вскрикнула Сарайю. — И знаешь что? Он заявил, что у нас в саду полный беспорядок, ну разве не чудесно?

Они обе радовались Маку, что все еще сомневался, не водят ли его за шнобель. Его бешенство поутих, но он ощущал, что щеки пылают. Но дамы, думается, не обращали на это ни мельчайшего внимания.

Сарайю потянулась и поцеловала Папу в щеку.

— Как неизменно, твое чувство времени безупречно. Макензи сделал все, что я желала. — Она повернулась к нему: — Макензи, ты легко чудо! Громадное благодарю за труды!

— Да так как я же практически ничего не сделал, — смутился он. — Я желаю сообщить, лишь взглянуть на целый данный беспорядок. — Его взор скользил по саду, окружавшему их, — Но в действительности сад полон тебя, Сарайю. Думается, что работы тут еще невпроворот, но у меня такое чувство, что я оказался дома.

Обе переглянулись и улыбнулись.

Сарайю подошла к нему близко, как бы вторгаясь в его личное пространство.

— Так и должно быть, Макензи, по причине того, что данный сад — твоя душа. Данный беспорядок и имеется ты! Мы с тобой трудились над устремлениями твоей души. Она дикая, красивая и всецело в ходе роста. Тебе это думается беспорядком, но Я вижу совершенный узор, развивающийся, растущий, живой — живущий фрактал.

От этих слов Мак снова чуть не утратил самообладание. Он осмотрел их сад, его сад, что вправду являл собой беспорядок, но одновременно с этим воображал собой что-то немыслимое и прекрасное. Более того, Сарайю обожала подобный беспорядок. Осознать это было через чур тяжело, и он опять сдержал эмоции, угрожавшие выплеснуться наружу.

— Макензи, Иисус желает забрать тебя на прогулку, если ты не против. Я собрала вам перекусить, на случай, в случае если проголодаетесь. Так что ожидаю вас к чаю, не раньше.

Мак повернулся, дабы забрать пакеты с едой, и почувствовал, что Сарайю поцеловала его в щеку, но он не заметил, как она ушла. Как будто бы ветер, решил он, отмечая ее перемещение потому, как в почтительном поклоне нагибались растения. В то время, когда он обернулся к Пaпe, она также провалилась сквозь землю, исходя из этого он направился в сторону мастерской, определить, не в том месте ли Иисус. Было такое чувство, словно бы у них назначена встреча.

Глава 10

Прогулка по воде

Новый мир — просторный горизонт,

Раскрой глаза, наблюдай — он твой.

Новый мир бушует в том месте, далеко,

За грозной океанской синевой.

Дэвид Уилкокс

Иисус закончил шлифовать последний угол какого-либо коробки, похожего на гроб, совершил пальцами по ровному краю, удовлетворенно кивнул и отложил в сторону наждачную бумагу. Он стоял в дверном проеме, стряхивая древесную пыль с рубашки и джинсов, пока Мак доходил.

— Здравствуй, Мак! А я тут заканчиваю работу для завтрашнего дня. Не желаешь пойти на прогулку?

Маку вспомнилась их последняя прогулка под звездами.

— С наслаждением, — ответил он. — Но из-за чего вы все рассказываете о завтрашнем дне?

— Это будет громадной сутки для тебя, одна из обстоятельств, по которой ты тут. Отправимся. Тут рядом имеется одно место, желаю тебе его продемонстрировать с другого берега, оттуда раскрывается неописуемое зрелище. Видно кроме того самые высокие пики.

— Звучит многообещающе! — очертя голову отозвался Мак.

— Похоже, отечественный обед уже у тебя, так что возможно отправляться.

Вместо того дабы обогнуть озеро с той стороны, где, как предполагал Мак, имелась тропинка, Иисус направился к причалу. Сутки был погожий. Солнце согревало, но не обжигало, веял свежий благоуханный ветерок, любовно касаясь их лиц.

Мак считал, что они заберут каноэ, привязанное к опоре причала, и весьма удивился, в то время, когда Иисус, не колеблясь, прошел мимо третьего и последнего из них. Дойдя до конца причала, он обернулся к Маку и улыбнулся.

— По окончании тебя, — сказал он с шутливой торжественностью и поклонился.

— Это розыгрыш, да? — возмущенно задал вопрос Мак. — Ты не предотвратил меня, что нужно будет добираться вплавь.

Для чего же вплавь? Прямо через озеро будет стремительнее.

— Видишь ли, я не через чур прекрасно плаваю, помимо этого, Наверное, вода дьявольски холодная, — пожаловался Мак. Он внезапно осознал, что сообщил, и почувствовал, как вспыхнуло лицо. — Э, я желал сообщить, плохо холодная. — Он уставился на Иисуса с застывшей на лице миной, но тот, думается, наслаждался его замешательством.

— Послушай, — Иисус сложил руки на груди, — мы оба знаем, что ты весьма хороший пловец, когда-то кроме того, в случае если я верно не забываю, ты трудился на спасательной станции.

— И вода вправду холодная. Но я не предлагаю тебе плыть. Я желаю вместе с тобой перейти на другой берег.

Мак наконец-то разрешил войти в сознание то, что предлагал Иисус. Тот, понимая его сомнения, настаивал:

— Давай, Мак. В случае если Петр смог…

Мак жадно захохотал:

— Ты желаешь, дабы я вместе с тобой пешком перешел на другую сторону?

— А ты скоро соображаешь, Мак. От тебя совершенно верно нет ничего, что укроется. Ну, пошли, это же радостно!

Мак подошел к краю причала и взглянул вниз. Вода плескалась всего в футе от его ног, но она имела возможность с тем же успехом быть и в сотне футов Расстояние казалось огромным. Нырнуть было бы несложно, он делал это тысячи раз, но как сойти с причала на воду? Прыгнуть, как словно бы ожидаешь приземлиться на асфальт, перекинуть ногу через край, как словно бы выходишь из лодки? Он посмотрел назад на Иисуса, что все еще посмеивался.

— У Петра были те же сложности: как же выйти из лодки. Это все равно что спуститься со ступени лестницы высотой в фут. Ничего особого.

— А ноги промокнут? — задал вопрос Мак.

— Конечно, вода-то мокрая.

Мак опять взглянуть на воду, позже на Иисуса.

— Тогда отчего же мне так сложно это сделать?

— Сообщи, чего ты опасаешься?

— Ну, разреши подумать, — начал Мак. — Что ж, я опасаюсь выставить себя идиотом. Опасаюсь, что ты потешаешься нужно мной и я сходу отправлюсь камнем на дно. Я воображаю себе…

— Как раз, — перебил его Иисус. — Ты воображаешь. Какая могучая вещь это воображение! Лишь оно делает тебя таким же, как мы. Но без мудрости воображение ожесточённый наставник. Дабы доказать собственные слова, я спрошу: как ты думаешь, люди были созданы, дабы жить в настоящем, прошлом либо будущем?

— Ну, — протянул Мак, сомневаясь, — мне думается, самый очевидный ответ, что мы созданы жить в настоящем. Л это не верно?

Иисус улыбнулся.

— Расслабься, Мак, это не экзамен, это разговор. Кстати, ты совсем прав. Но сейчас сообщи мне, где ты проводишь больше времени в собственном воображении: в настоящем, прошлом либо будущем?

Мак на 60 секунд задумался, перед тем как ответить.

— Полагаю, мне нужно будет признать, что я меньше всего трачу времени на настоящее. Я в основном воображаю прошлое и практически все оставшееся время пробую вообразить будущее.

— Как и большая часть людей. В то время, когда я живу в тебе, я делаю это в настоящем, живу в настоящем. Не в прошлом, не смотря на то, что очень многое возможно отыскать в памяти и постичь, оглядываясь назад, но лишь на 60 секунд, а не чтобы задерживаться в том месте. И совсем совершенно верно, меня нет в будущем, которое ты видишь либо мнишь. Мак, ты сознаешь, что твое представление о будущем, которое практически в любое время продиктовано какими-либо страхами, редко, в случае если по большому счету когда-нибудь, рисует меня рядом с тобой?

И опять Мак замешкался и задумался. Это было правдой. Он большое количество времени тратил на тревогу о будущем, и в его воображении оно было очень мрачным и гнетущим, если не открыто кошмарным. Иисус был прав, утверждая, что в мнимых Маком картинах будущего Всевышний отсутствовал.

— Но из-за чего так? — задал вопрос Мак.

— Это твоя отчаянная попытка руководить тем, над чем у тебя нет власти. Ты не имеешь власти над будущим, по причине того, что оно невозможно и ни при каких обстоятельствах не станет настоящим. Ты стараешься, разыгрываешь из себя Всевышнего, мня зло, которое, как ты опасаешься, станет действительностью, а после этого планируешь , как избежать этого зла.

— Да, это приблизительно то, о чем сказала Сарайю, — ответил Мак. — Так отчего же у меня в жизни столько страхов?

— По причине того, что ты не веришь. Ты не знаешь, что мы тебя любим. Личность, которая живет собственными страхами, не отыщет свободы в моей любви. Я говорю не о рациональных страхах, касающихся настоящих опасностей, но о мнимых страхах, в особенности о спроецированных на будущее. Ужас занимает в твоей жизни так много места, что ты ни при каких обстоятельствах не поверишь, что я добро, и не осознаешь, что я тебя обожаю. Ты поешь об этом, ты говоришь об этом, но ты не знаешь этого.

Мак опять взглянуть на воду и набрался воздуха.

— Мне думается, что она так на большом растоянии.

— Но мне, так всего лишь в футе, — захохотал Иисус, опуская руку Маку на плечо.

Это было все, чего ему не хватало, и Мак сошел с причала. Дабы убедить себя, словно бы вода жёсткая, и не отвлекаться на ее податливость, он наблюдал на дальний берег, на всякий случай высоко подняв пакеты с едой.

«Приводнение» выяснилось мягче, чем он предполагал. Ботинки на данный момент же промокли, но вода не поднималась выше лодыжек. Озеро так же, как и прежде двигалось около него, и от этого перемещения он чуть не лишился равновесия. Чувство было необычное. Глядя вниз, он видел, что его ноги покоятся на чем-то прочном, но невидимом. Он обернулся и понял, что Иисус стоит рядом, держа в руке ботинки с носками, и радуется.

— Мы неизменно перед этим разуваемся, — захохотал он.

Мак покачал головой, также смеясь, и присел на край причала.

— Наверное, придется. — Он снял ботинки, выжал носки, закатал штанины.

Они тронулись в путь, направляясь к другому берегу, пребывавшему приблизительно в полумиле. Вода была холодной, по пояснице бежали мурашки. Хождение по воде казалось практически естественным методом передвижения, и Мак радовался. Иногда он посматривал под ноги в надежде заметить форель.

— Знаешь, это совсем поразительно, — вскрикнул он.

— Само собой разумеется, — подтвердил Иисус.

Они скоро приближались к суше. Шум бегущей воды сделался громче, но Мак не имел возможности выяснить его источник. В двадцати ярдах от берега он остановился. Он заметил слева, за краем высокой скалы, красивый водопад, переваливавшийся через край утеса и падавший с высоты не меньше ста футов в озеро на дне ущелья. Потом начинался широкий ручей, что, по всей видимости, вытекал из озера, но из этого Маку было не разглядеть. Между ними и водопадом раскинулся горный луг, поросший дикими цветами, семена которых случайно занес ко мне ветер. Зрелище было ошеломляющее, и Мак секунду стоял, впитывая его в себя. Образ Мисси всколыхнулся в мозгу, но не задержался.

Перед ними простирался каменистый пляж, а сзади него, до самого подножия горы, увенчанной шапкой свежевыпавшего снега, тянулся густой лес. Чуть левее, на краю маленькой полянки, именно на втором берегу ручья, начиналась тропинка, которая на данный момент же исчезала в лесном сумраке. Мак вышел из воды на небольшую гальку, с опаской приблизился к упавшему дереву, уселся на него, еще раз выжал носки и положил их вместе с ботинками сохнуть на солнце.

Лишь тогда он поднял голову и посмотрел на озеро. От красоты захватывало дух. Он видел из этого хижину, над красной кирпичной трубой которой лениво курился дымок, видел леса и зелёный массив сада за ней. Но все это казалось лилипутским на фоне гор, каковые нависали позади и сверху, как будто бы стоящие на должности часовые. Иисус сел рядом.

— Ты делаешь великое дело, — сказал Мак тихо.

— Благодарю, Мак, ноты же видел так мало. Солидную часть того, что существует во вселенной, способен заметить лишь я, и лишь я наслаждаюсь этим, подобно тому как только сам живописец способен наслаждаться самыми полезными холстами, припрятанными в углу студии… Да разве было бы такое быть может, если бы почва не сражалась без конца, отдавая все силы лишь одному — выживанию? Отечественная почва как ребенок, выросший без своих родителей, которого никто не направляет и не дает совета. — Голос Иисуса зазвенел от сдерживаемого возмущения. — Кое-какие пробуют ей оказать помощь, но большая часть . Люди, которым было разрешено задание править миром с любовью, расточают его понапрасну, не вспоминая ни о чем, не считая сиюминутной пользы. Они совсем не думают о собственных детях, которым в наследство дастся отсутствие любви. Они бездумно выжимают из почвы соки, оскорбляют ее пренебрежением; в то время, когда же она содрогается в корчах и исторгает дым и огонь, они оскорбляются и замахиваются кулаком на Всевышнего.

— Ты эколог? — задал вопрос Мак, чуть ли не упрекая.

— Данный светло синий-зеленый шарик в тёмном пространстве, истерзанный, униженный и красивый…

— Мне знакома эта песня. Ты, нужно думать, горячо заботишься о Творении, — улыбнулся Мак.

— Что ж, данный светло синий-зеленый шарик в тёмном пространстве в собственности мне, — многозначительно проговорил Иисус.

60 секунд спустя они открыли собственные пакеты с пищей. Это были бутерброды, приготовленные Папой, и они с аппетитом принялись за еду. Мак жевал что-то вкусное, но не имел возможности с точностью выяснить, животного либо растительного оно происхождения. Он поразмыслил, что лучше и не спрашивать.

— Так из-за чего ты все не исправишь? — задал вопрос он, уплетая бутерброд, — Я имею в виду почву.

— По причине того, что мы отдали ее вам.

— А вы имеете возможность забрать ее обратно?

— Само собой разумеется можем, но тогда история закончится до назначенного срока.

Мак непонимающе взглянуть на Иисуса.

— Ты не увидел, что не смотря на то, что вы и именуете меня Царём и Богом, я в действительности ни при каких обстоятельствах не общался с вами в таком качестве? Что я ни при каких обстоятельствах не направлял ваш выбор, не заставлял вас делать то либо иное кроме того в тех случаях, в то время, когда вы творили что-нибудь разрушительное либо болезненное для себя и других?

Мак осмотрел озеро, перед тем как отвечать.

— Время от времени мне хотелось, дабы ты заставлял. Это спасло бы от боли меня и тех, кого я обожаю.

— Насаждение собственной воли, — ответил Иисус, — это именно то, чего любовь не делает. Подлинные взаимоотношения отличает смирение, кроме того в то время, когда ваш выбор ненужен либо неверен.

— Это та красота, какую ты видишь в моих взаимоотношениях с Папой и Сарайю. Мы смиряемся приятель перед втором, и без того было неизменно, и будет неизменно. Отец совершенно верно так же склоняется передо мной, как я перед Папой, как Сарайю передо мной и перед Папой, а мы перед ней. Смирение не имеет отношения к властности, это не повиновение, оно вытекает из взаимоотношений, выстроенных на уважении и любви. И совершенно верно так же мы склоняемся перед тобой.

Мак удивился:

— Как это вероятно? С чего бы Творцу вселенной смиряться передо мной?

— По причине того, что мы желаем, дабы ты вошел в отечественный круг взаимоотношений. Мне не необходимы рабы, покорные моей воле, мне необходимы сестры и братья, каковые будут жить совместно со мной.

— Полагаю, ты желаешь, дабы как раз так мы обожали и друг друга? Я желаю сообщить, жены и мужья, дети и родители. Должно быть, такими предполагались каждые взаимоотношения?

— Совсем правильно! В случае если я твоя жизнь, то смирение — это самоё естественное проявление природы и моего характера, и это делается естественным проявлением твоей новой природы в аналогичных взаимоотношений.

— А все, чего я желал, это Всевышнего, что легко все исправит, дабы никто не был обижен. Но лишь у меня не через чур хорошо выходит со взаимоотношениями, не то что у Нэн.

Иисус покончил со своим бутербродом и, закрыв пакет, положил его рядом с собой на бревно. Он смахнул пару крошек, застрявших в короткой бородке и усах. После этого, забрав лежавшую рядом палку, принялся чертить что-то на песке, продолжая разговор.

— Это вследствие того что ты, как большая часть мужчин, полагаешь, что самое основное — твои жизненные успехи, а Нэн, как большая часть дам, видит это основное во взаимоотношениях. Для ее системы ценностей это конечно. — Иисус помолчал, глядя, как морской ястреб входит в воду меньше чем в полусотне футах от них и после этого медлительно поднимается, унося в когтях большую форель, которая пробует вырваться на свободу.

— Свидетельствует ли это, что я неисправим? Я вправду желаю быть с вами, но понятия не имею, как попасть в ваш круг.

— На твоем пути на данный момент большое количество различных преград, Мак, но ты не должен жить с ними и дальше.

— Сейчас я лучше сознаю, что Мисси больше нет, но согласиться с этим мне ни при каких обстоятельствах не было легко.

— Дело не только в твоих постоянных мыслях об убийце Мисси. Существуют и более важные отклонения, каковые затрудняют твою жизнь с нами. Мир распался, по причине того, что в Эдеме вы, дабы насладиться свободой, отказались зависеть от нас. Для большинства мужчин свобода выражается в обращении к работе, к труду собственными руками, в поте лица собственного, через что они сознают собственную индивидуальность, значимость, защищенность. Присвоив себе право решать, что добро и что зло, вы предопределили собственную судьбу. Этот поворот принес с собой столько боли.

Иисус оперся на палку, дабы подняться, — подождал, в то время, когда Мак доест бутерброд и также поднимется. Совместно они двинулись по берегу озера.

— С дамами все совсем в противном случае. Дама обращается не к труду, а к мужчине, и его ответ пребывает в том, дабы «править» ею, забрать над ней власть, стать ее хозяином. До данной перемены она обнаружила собственную независимость, понимание и защищенность добра и зла лишь во мне, как и мужчина.

— Неудивительно, что с Нэн я потерпел неудачу. Возможно, я не могу быть для нее всем этим.

— Ты и не был создан для этого. И, пробуя делать это, ты всего лишь играешься в Всевышнего.

Мак нагнулся, забрал с почвы плоский камешек и послал скакать по воде.

— Имеется ли какой-нибудь выход?

— Он несложен, но нелегок для тебя. Он заключен в развороте. В повороте ко мне. В отказе от манипулирования и осуществления ваших способов власти вторыми. Легко возвратись ко мне. — Иисус сказал, как будто бы умоляя. — Дамы, в большинстве собственном, сочтут сложным отвернуться от мужчины, прекратить потребовать, дабы он удовлетворял их потребности, снабжал им защиту, оберегал их индивидуальность, и возвратиться ко мне. Мужчины, в большинстве собственном, сочтут очень тяжёлым отказаться от собственной работы, от собственных поисков власти, значимости и защищенности и возвратиться ко мне.

Ирина Евсеева — \


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: