До колледжа я понятия не имел, что изучение человеческих отношений может быть научным. пока не встретился с морри, я этому просто не верил.

Его страсть к книгам — настоящая, и ею нельзя не заразиться. Время от времени по окончании занятий, в то время, когда класс пустеет, у нас начинается важный разговор. Морри расспрашивает меня о жизни в этот самый момент же цитирует Эриха Фромма, Мартина Бу-бера либо Эрика Эриксона. Довольно часто, давая рекомендацию, он ссылается на их вывод, не смотря на то, что сам вычисляет так же. Как раз в эти 60 секунд я осознавал, что он не «дядюшка», а подлинный доктор наук. Как-то раз я начал жаловаться, что в моем возрасте тяжело разобраться в том, чего от меня ожидает общество и чего желаю я сам.

— Я тебе когда-нибудь говорил о напряжении противоположностей?

— О напряжении противоположностей?

— Жизнь — это череда напряженных рывков вперед и назад. Желаешь сделать одно, а нужно делать совсем второе. Либо тебя ранит что-то, что вовсе ранить не должно бы. Ты принимаешь очень многое как само собой разумеющееся, замечательно зная, что ничто в нашем мире нельзя принимать как само собой разумеющееся. Напряжение противоположностей подобно натяжению резинки, и большая часть из нас живет где-то в центре, в самом напряженном месте.

— Похоже на соревнование по борьбе, — подмечаю я.

— Соревнование по борьбе, — захохотал Морри. — Что ж, возможно представить жизнь и без того.

— И кто же в данной борьбе побеждает? — задаю вопросы я.

— Кто побеждает? — Он радуется — кривые зубы, глаза в морщинках. — Любовь побеждает. Неизменно побеждает любовь.

Проверка посещаемости

Пара недель спустя я летел в Лондон освещать Уимблдонский турнир, наиболее значимое мировое теннисное соревнование, одно из немногих, где масса людей не обшикивает участников и на автостоянке нет пьяных. В Англии было тепло и облачно. Каждое утро я проходил по затененным улицам около теннисных площадок мимо подростков, выстроившихся в очередь за лишними билетами, и торговцев сливками и клубникой. Около ворот в газетном киоске продавалось с полдюжины цветастых английских бульварных газет с фото полуобнаженных дам и незаконно снятых членов королевской семьи, с гороскопами, спортом, минимумом и лотереями настоящих новостей. Основной заголовок газеты всегда был написан на маленькой доске, прислоненной к пачке последнего выпуска, и в большинстве случаев смотрелся приблизительно так: «У Дианы проблемы с Чарлзом!» либо «Газза — команде: Дайте мне миллионы!»

Люди расхватывали эти газеты и жадно поглощали сплетни, точь-в-точь как и я в собственные прошлые приезды. Но сейчас, стоило мне прочесть что-либо глупое либо тщетное, тут же почему-то вспоминался Морри. Я воображал, как он сидит у себя дома и впитывает каждое мгновение, совершённое с любимыми им людьми. А я сейчас трачу бесчисленные часы на то, что для меня не имеет ни мельчайшего значения: на кинозвезд, суперманекенщиц, последний скандал с принцессой Ди, либо Мадонной, либо сыном Джона Кеннеди. Как это ни необычно, но я питал зависть к тому, как Морри проводит время, не смотря на то, что и с печалью думал о том, как мало этого времени у него остается. Из-за чего нас заботят все эти никчемные люди? Дома, в Америке, на пике был процесс над О. Дж. Симпсоном, и многие тратили на его просмотр все собственные обеденные перерывы, а все, что не могли заметить днем, записывали на пленку, дабы взглянуть вечером. Эти люди не были привычны с Симпсоном и не знали никого из тех, о ком шла обращение на суде. И однако они жертвовали днями и семь дней судьбы, полностью поглощенные чужой драмой.

Я отыскал в памяти слова Морри: «Отечественная культура не поощряет доброты к самому себе. Нужно быть весьма стойким, дабы отвергать то, что портит тебе жизнь».

И Морри в согласии с этими словами создал собственную культуру — задолго перед тем, как заболел. Прогулки с приятелями, дискуссионные группы, танцы под собственную музыку. Он основал работу называющиеся «Оранжерея» — психотерапевтическую и помощь психиатра бедным. Он без финиша просматривал книги, дабы почерпнуть в них новые идеи для собственных лекций, виделся с сотрудниками, поддерживал отношения с прошлыми учениками, писал письма далеким приятелям. Он тратил время на наблюдения и еду за природой и не терял ни 60 секунд на популярные телешоу и фильмы. Жизнь его, как будто бы миска с супом, налитая до самых краев, была переполнена деятельностью — беседами, общением, привязанностями.

Я также создал собственную культуру — работу. В Англии я в один момент делал пять заданий для прессы, жонглируя ими, как клоун на манеже. Я по восемь часов в сутки просиживал за компьютером, отсылая материал в Штаты. А позже принялся за телерепортажи, разъезжая со съемочной группой по Лондону. И вдобавок каждое утро и по окончании полудня я отсылал репортажи на радио. Это была для меня простая нагрузка. Год за годом работа была для меня самым главным, отодвигая все другое на второй план.

В Уимблдоне я кроме того ел в собственном рабочем закутке и думал, что так оно и должно быть. И вот в один раз, в очень сумасшедший сутки, масса людей репортеров гонялась за Андре Агасси и его известной пассией Брук Шилдс, и один из британских репортеров, с огромным фотоаппаратом на шее, сбил меня с ног, на ходу пробормотал «простите» и понесся дальше.

И тогда я отыскал в памяти другие слова Морри: «Столько людей кругом ведут тщетную судьбу. Они все делают как словно бы в полусне, кроме того в то время, когда считаюм, что заняты чем-то серьёзным. И все вследствие того что гоняются за чем-то не тем. Дабы сделать жизнь осмысленной, нужно обожать вторых людей, заботиться о тех, кто около тебя, создавать то, что имеет значение и смысл».

Я знал, что он был прав. Только что толку-то?

Подошел к концу турнир, а с ним и нескончаемое кофепитие, благодаря которому мне удалось продержаться. Я сложил компьютер, прибрал в собственном закутке и отправился на квартиру укладываться. Было поздно. Кроме того телевизор не трудился.

В Детройт я прилетел в конце дня, еле дотащился до дома и завалился дремать. Проснувшись, я определил сногсшибательную новость: профсоюз моей газеты забастовал. Все закрылось. Перед главным входом находились пикеты, а по улице в том направлении и обратно вышагивали забастовщики. Я являлся членом профсоюза, и исходя из этого выбора у меня не было: так нежданно-негаданно я в первый раз в жизни был без работы, без заработной плата, в состоянии войны со собственными хозяевами. Начальники профсоюза позвонили мне к себе и предотвратили, дабы я не смел говорить со собственными бывшими редакторами, многие из которых были моими хорошими друзьями, и приказали бросать трубку, в случае если кто-то из них позвонит и попытается вступить в переговоры.

— Мы будем сражаться до победы! — поклялись фавориты профсоюза — полководцы да и лишь.

Я был угнетен и растерян. И не смотря на то, что работа на телевидении и радио была хорошим подспорьем, моей судьбой, моим кислородом была газета. Каждое утро я видел в ней собственную статью, и мне казалось, по крайней мере это обосновывает, что я жив.

Сейчас я этого лишился. По мере того как забастовка длилась — первый, второй, третий сутки, — тревожные слухи и телефонные звонки говорили, что она может затянуться на месяцы. Все перевернулось вверх дном. По вечерам шли спортивные соревнования, с которых я в большинстве случаев вел репортажи; сейчас же вместо этого я сидел дома и наблюдал их по телевизору. С годами я ‘привык думать, что читателям нужны репортажи и мои статьи. Но к моему удивлению, и без меня все шло прегладко.

Так прошла семь дней, и вот я снял трубку телефона и собрал номер Морри.

— Приедешь посетить меня? — задал вопрос он, но слова его раздались скорее как утверждение, чем как вопрос.

— А возможно?

— Во вторник тебе комфортно?

— Во вторник годится, — сообщил я. — Вторник мне подходит.

На втором курсе я слушаю еще два его предмета. Но сейчас иногда мы видимся и кроме класса — . Я ни при каких обстоятельствах этого прежде не делал ни с кем из взрослых, лишь с родственниками, и однако с Морри мне легко и просто. Да и он, думается, с легкостью находит для этого время.

— Ну, куда мы сейчас отправимся? — радостно задаёт вопросы он, в то время, когда я вхожу к нему в кабинет.

Весной мы сидим под деревом около корпуса социологии, а зимний период — около его рабочего стола. На мне, как неизменно, кроссовки и серый свитер, а на Морри — вельветовые брюки и кожаные ботинки. Всегда на протяжении отечественного беседы я начинаю молоть какой-нибудь бред, а Морри в ответ пробует чему-то меня научить. Он даёт предупреждение меня, что деньги в отличие от того, что думают многие студенты, в жизни не самое основное. Он говорит, что мне нужно стать «совсем человечным». Он уверен в том, что молодежь изолирована от общества и что мне принципиально важно «соединиться» с людьми около меня. Кое-что из того, что он говорит, я осознаю, а кое-что нет. Но мне это все безразлично. Принципиально важно только то, что я могу с Морри поболтать, как с отцом, поскольку с моим собственным этого не получается — он желает, дабы я стал юристом. Морри терпеть не имеет возможности юристов.

— Что же ты планируешь делать, в то время, когда окончишь колледж? — как-то раз задаёт вопросы меня Морри.

— Желаю стать музыкантом, — отвечаю я. — Пианистом.

— Превосходно, — говорит он, — но это нелегкий путь.

— Знаю.

— Кругом акулы.

— Об этом я наслышан.

— И все же, — продолжает он, — в случае если тебе этого по-настоящему хочется, у тебя окажется.

Ричард Докинз — Превосходные умы [RUS sub]


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: