Доверительность (confidence)

Рвение поведать кому-либо такие вещи о себе (и лишь о себе, потому что в другом случае это будет уже не доверительность, а нетактичность), которых не открывают первому встречному. Доверительность – показатель доверия, любви либо близости. От признания отличается тем, что не предполагает необходимого эмоции вины. От исповеди – тем, что не ожидает прощения. Доверительность – особенный язык, на котором говорят между собой приятели, через чур любящие друг друга, дабы друг друга осуждать.

Довольство (Felicite)

Безотносительное счастье, непреходящая эйфория, в течении продолжительного времени сохраняющая неослабевающую силу. Но в самом понятии довольства заключено несоответствие. Это переход (Спиноза, «Этика», часть III), что ни во что не переходит. Невозможность успехи довольства отличает нас от всевышних; мечта о нем – от животных. Безотносительное счастье на земле есть тем, чем счастье было бы на том свете. Двойной обман.

Догма (Dogme)

Истина, в непогрешимость которой мы верим и пробуем навязать эту веру окружающим. Догма отличается от очевидности (в которую не нужно верить) и критичности (предполагающей сомнение). Тем самым догма два раза уязвима, вернее, два раза отрицательна. Каждая догма – глупость, и оглупляет как ничто иное.

Догматизм (Dogmatisme)

В широком значении – склонность направляться догмам и неспособность подвергать сомнению то, во что веришь. Догматизм высказывает желание обожать уверенность больше истины, что в следствии ведет к тому, что догматик вычисляет незыблемым все, что вычисляет подлинным.

В философском смысле догматизмом именуют учение, утверждающее существование твердо установленных знаний. Это – противоположность скептицизма. В таком, техническом, значении слово «догматизм» не имеет уничижительного оттенка. Большая часть великих философов – догматики (скептицизм в философии не правило, а исключение), и их догматизм имеет под собой в полной мере важные основания, прежде всего – разум. Кто может сомневаться в собственном существовании, в истинности математической теоремы (в случае если имеется ее подтверждение), в том, что Почва вращается около Солнца? Одновременно с этим неспособность сомневаться еще ничего не обосновывает (каких-нибудь десять столетий назад никто не сомневался, что Почва неподвижна, а постулаты Евклида универсальны). Значит, и скептики есть в праве на существование – при условии, что их скептицизм не принимает формы догмата. Уверенность в том, что ни в чем нельзя быть уверенным, так же вызывающа большие сомнения, как каждая вторая, вернее, два раза вызывающа большие сомнения – так как она противоречит сама себе.

Неприятность догматизма лежит, в основном, в области познания, но время от времени она затрагивает и мораль. В данной связи я внес предложение различать два вида догматизма: теоретический догматизм, либо догматизм по большому счету, касающийся вопросов познания, и практический догматизм, имеющий отношение к вопросу о сокровищах. В чем особенности последнего? В утверждении, что сокровища являются истинами, каковые, следовательно, поддаются правильному познанию. По данной логике, о ценности того либо иного поступка возможно делать выводы с позиций некоей объективной истины – что предлагают, например, Платон и Ленин. В случае если добро познаваемо, значит, зло – не более чем неточность, и никто на свете не совершает зла добровольно, а просто заблуждается. Но для чего тогда народовластие? Так как вопрос об истине не решается голосованием! И для чего тогда индивидуальные свободы? Разве истину выбирают? В следствии практический догматизм в полной мере конечно перетекает – у Ленина на практике, а у Платона в теории – к тому, что сейчас мы именует тоталитаризмом. Но это правильно лишь в отношении практического догматизма. С теоретическим догматизмом этого не происходит, что есть достаточным основанием для различия между первым и вторым. В случае если кроме того высказать предположение, что нам совершенно верно известна какая-либо истина, это еще не обстоятельство, дабы ей подчиниться. Разве знание чего-либо достаточно, дабы решить о том, как должно быть? Кто заявил, что окончательное слово неизменно должно оставаться за истиной? Разве истина способна делать выбор? Биология ничего не может сказать нам ни о ценности судьбы, ни о ценности суицида. Если бы марксизм был наукой, он совершенно верно так же ничего не имел возможность сказать нам об относительной сокровище коммунизма и капитализма. Как раз людям в собственности знание о том, чего они желают. Наука не в состоянии желать чего бы то ни было, как бы громадны ни были накопленные ею знания либо то, что она принимает за знания.

Контракт (Contrat)

Обоюдное обязательство, обретающее для договаривающихся сторон силу закона. Время от времени контракт вычисляют источником права, разглядывая социальный контракт как «договор» каждого гражданина со всеми остальными. Но, подобное определение имеет суть лишь в рамках правового страны. Но на чем основано само правовое государство?

Социальный (публичный) соглашение имеется не более чем нужная фикция. Он показывает не на происхождение правового страны, а на его базу либо норму существования. Публичный контракт не растолковывает, как зародилось правовое государство; он только разрешает постичь план страны, в котором любой гражданин свободен либо возможно свободен.

Подтверждение (Preuve)

Факт либо идея, достаточные для подтверждения истинности другого факта либо мысли. Но, самое веское подтверждение стоит лишь того, чего стоит ум, что им пользуется. Следовательно, сначала нужно доказать сокровище ума, что приводит нас к замкнутому кругу. Исходя из этого полного доказательства не существует. Имеется только отдельные доказательства и опыт, каковые кладут финиш сомнениям. Итак, подтверждение имеется факт либо идея, делающие неосуществимым сомнение по этому вопросу, кроме тех, кто сомневается во всем. Вот из-за чего логика бессильна против скептицизма, так же как и скептицизм – против логики.

Долг (Devoir)

Первое значение слова – долговое обязательство. Второе – обязанность. Связь между ними зиждется на логике обмена либо дарения: в случае если я взял что-нибудь от кого-то, в ответ обязан что-нибудь ему дать. За понятием долга, по крайней мере в его нравственном значении, проглядывают следы архаичной структуры. Как продемонстрировал Марсель Мосс, в большинстве примитивных обществ каждый дар предполагал сделка дар: «и взаимный Обмен осуществляются в форме подарков, теоретически – необязательных, на практике – необходимых». Таковой обратный дар и рассматривался как долг. В современном обществе долг – это собственного рода необходимый дар.

И что же мы взяли, дабы ощущать себя в долгу? Все – жизнь, человечность, цивилизацию. От кого? Возможно, от Всевышнего. Точно – от своих своих родителей, человечества и общества. Разве этого мало? Мораль, сообщил бы я, перефразируя Алена, содержится в том, дабы ощущать себя должником и сознавать собственные обязательства, потому что любой дар обязывает. Отыщем в памяти притчу о талантах. Мало вернуть то, что взял, нужно еще приумножить полученное. Так, первейший долг человека – помнить, что он должник.

В философии Канта долг – это необходимость совершения того либо иного действия из чистого уважения к нравственному закону, т. е. независимо от душевных склонностей и чувств (в случае если мы действуем из любви либо сострадания, это не означает, что отечественные действия продиктованы долгом) или абстрагируясь от какого именно бы то ни было удовольствия и объекта желания, от какой бы то ни было цели, в частности от ожидания вероятной награды либо наказания. Долг принципиально благороден. Допустим, человек совершает хорошие дела в надежде попасть в эдем либо из страха появляться в аду. Он, непременно, действует в согласии с долгом, но отнюдь не из эмоции долга (его верность долгу корыстна), соответственно, его поступки не имеют нравственной сокровище. Но кроме того в случае если человек совершает хорошие дела вследствие того что это приносит ему наслаждение, его поступки, какими бы привлекательными они ни смотрелись, все равно не имеют «настоящей моральной сокровище»: по Канту, лучше быть добродетельным мизантропом, действующим сообразно с долгом, чем красивым филантропом, что в собственных действиях руководствуется только собственными наклонностями («Базы метафизики нравственности», раздел I). нравственность и Долг в понимании Канта самым недвусмысленным образом противостоят этике и добродетели в понимании древних Спинозы и мыслителей. К примеру, для Канта щедрость тем более нравственна, чем меньше наслаждения доставляет проявляющему ее человеку; для Спинозы и Аристотеля, наоборот, щедрость тем более добродетельна, чем это наслаждение выше (человек, не приобретающий наслаждения от собственной щедрости, в действительности не имеет права именоваться щедрым: это притворяющийся щедрым скупец). Из этого, в случае если возможно так выразиться, направляться приоритет этики, не отменяющий, но, нравственности (людям, в большинстве случаев, не достаточно добродетели) и не талантливый являться ей заменой. Нравственность, либо мораль, нужна лишь злым и эгоистичным людям, что на практике свидетельствует всем нам. Она противостоит радикальному злу и эгоизму. Функционировать нравственно значит подчиняться в собственных поступках лишь тому закону, что заключенный в нас разум диктует себе, а следовательно, и нам, иными словами – универсальному закону. Вот из-за чего, поясняет Ален, долг равнозначен обязанности, «но не принуждению»: никто не имеет возможности вынудить нас функционировать как должно и никто не действует как должно, если он не свободен в собственных действиях. Долг предполагает отечественное внутреннее освобождение от всего, что не есть универсальным, прежде всего от собственного, как выражается Кант, «дражайшего я» – от своих инстинктов, собственных наклонностей, собственных страхов а также собственных надежд. «Величие долга, – нормально пишет философ, – не имеет ничего общего с удовольствием судьбы». Это не означает, что удовольствие распутно – жизнь все-таки не так ожесточённа, это значит, что распутно подчинять нравственность наслаждению, в то время как направляться поступать строго напротив, т. е. стремиться к наслаждению только в той мере, в какой это не противоречит долгу. Люди наивные упрекают Канта в аскетизме, но признают его правоту, в то время, когда воздерживаются от убийства либо насилия, каким бы сладостным оно им ни представлялось, либо в то время, когда, повинуясь эмоции долга, берут на себя неприятное либо страшное дело. Следовательно, не все возможно растолковать наслаждением, счастьем а также мудростью – и как раз в этом состоит значение долга. В эмоции долга имеется какая-то безнадежность, разрешающая ему освободиться от диктата «эго». Функционировать нравственно значит делать то, что ты обязан делать, и вследствие того что ты обязан это делать, даже в том случае, если твои действия принесут тебе страдания, и наряду с этим «ничего не ожидать для себя» (рассуждение Канта о благотворительности; «Метафизика нравов». Часть вторая. Об обязанностях добродетели, § 30).

Существует ли долг? Как вещь либо факт, вероятнее, нет. Но это нисколько не мешает нам обнаружить в собственном опыте соответствия долгу. В случае если я вижу, как тонет ребенок, либо слышу призыв о помощи со стороны не сильный, вся обстановка получает для меня форму обязательства. Я знаю, что обязан оказать помощь этим людям в меру собственных сил, даже в том случае, если для меня в данной помощи нет никакой корысти а также в случае если мне для этого приходится рисковать собственной судьбой. В этом смысле Кант совсем прав, по крайней мере феноменологически: он обрисовывает нравственность в том виде, в каком мы ее принимаем, – как свободную обязанность.

Неизменно ли мы сознаем собственный долг? Скажем так: дабы выполнять долг, нужно хотя бы приблизительно воображать себе, в чем он состоит. Пологаю, что так рассуждает большая часть людей. Что касается меня лично, то я не могу припомнить обстановок, в которых я намерено задавался бы вопросом о собственном долге. Практически в любое время это было ясно мне и без раздумий, что, само собой разумеется, не означает, что я неизменно неукоснительно следовал долгу. «С долгом всего одна трудность, – сказал Ален, – выполнять его». Но это трудность не теоретического, а практического характера, не смотря на то, что она очень часто бывает вправду тяжело преодолимой, поскольку нам приходится бросать вызов страху, усталости и эгоизму.

Донос (Delation)

Обвинение. Вероятен ли честный донос? В принципе, да, если он исходит от жертвы правонарушения либо продиктован только жаждой к свершению правосудия. Действительно, в этих обстоятельствах донос перестает быть доносом и делается жалобой либо свидетельством. Различие между первым и последними лежит скорее в области морали, чем в области права. Время от времени донос, кроме того порожденный корыстью либо неприязнью, может сослужить работу справедливости. Но при всей собственной полезности доносчик не хорош ничего, не считая презрения.

Преимущество (Dignite)

Сокровище того, что не имеет цены либо количественно измеряемой стоимости; не объект жажды либо торговли, но объект уважения. «В царстве целей, – пишет Кант, – все имеет цену либо преимущество. То, что имеет цену, возможно заменено кроме этого и чем-то вторым как эквивалентом; что? выше всякой цены, значит не допускает никакого эквивалента, то владеет преимуществом» («Базы метафизики нравов», раздел II). Преимущество – полная настоящая сокровище. В этом смысле, как показывает тот же Кант, сама человечность есть преимуществом: человек не может быть использован человеком (вторым либо собой) как простое средство, но обязан в то же самое время рассматриваться как цель, и в этом-то и состоит его преимущество. Преимущество людской существа – это такая его составляющая, которая не может быть средством, но лишь целью; которая ничему не помогает, но которой направляться помогать; которая не продается, а потому никем не может быть приобретена. Рабство либо сводничество сущность недостойные виды деятельности не вследствие того что они лишают того либо иного человека преимущества – это не в их власти, а вследствие того что они отрицают человеческое преимущество либо отказывают ему в уважении.

Досуг (Loisir)

У древних мудрецов существовало понятие otium , под которым они осознавали свободное время, отведенное легко для жизни и не пожираемое работой. Это не лень и не отдых, а возможность располагать собой, собственного рода открытость миру и себе, вечности и настоящему; это пространство, открытое для действия, созерцания, человечности и гражданственности.

Сейчас досугом именуют кроме этого совокупность развлечений, помогающих пережить это свободное время. Платой помогает то, что свободное время перестает быть таковым.

Confidence interval: Origin /доверительный промежуток в Origin


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: