Драматический фельетон о фельетоне и фельетонистах

Действующие лица: 1) Журналист, один из тех журналистов, разговор с которыми постоянно находится в творениях каждого поэта, как то: Гете, Пушкина, Лермонтова. Лицо фантастическое.

2) Создатель «Заметок петербургского туриста», Иван Александрович Ч-р-к-ж-и-в), человек средних лет, огромного роста, величественной наружности, высказывающей душу неординарную. Носит весьма широкие панталоны. Человеком хорошего тона, но, его назвать запрещено, по причине того, что он пристрастен к фуражкам, время от времени кроме того теплым.

Место действия – прекрасный кабинет журналиста, украшенный статуэтками и бюстами знаменитостей. На столах – множество изданий, в которых разрезан лишь один отдел журналистики.

Воздействие происходит пару дней назад.

Журналист (не без робости). Итак, дорогой Иван Александрович, дело отечественное кончено?

Создатель. Нет, дорогой Петр Алексеевич, дело отечественное не кончено.

Журналист. Мир полон похвалами вашим «Заметкам». Вы станете моим сотрудником.

Создатель. Нет, не могу я быть вашим сотрудником.

Журналист. И сделаетесь русским Жюль-Жаненом.

Создатель. И не сделаюсь русским Жюль-Жаненом, по причине того, что нахожу ваши условия незаманчивыми.

Журналист. Условия мои смогут быть и заманчивее; это от вас зависит.

Создатель. Нет, я не желаю вас обманывать долее – вторая часть моих «Заметок» уже дана в ту газету, где печаталась первая.

Журналист. Я это знаю, но…

Создатель. Но что же?

Журналист. Но вы имеете возможность открыть новую серию «Заметок», назвать ее, пожалуй, «Наблюдениями провинциала», дать ee мне и хвалить себя преусердно и в том месте и тут.

Создатель. Да откуда же я заберу времени? Нет, это нереально.

Журналист. Но как же и мне быть без фельетона?

Создатель. Без фельетона? А мне какое дело? Устройте «погоню за фельетонами» по моему рецепту, и у вас станет материалу на 6 месяцев.

Журналист. Как погоню за фельетоном? Вы мне ничего не сказывали!

Создатель. Господин издатель, я ощущаю, что мне нужно брать с вас по банковому билету за каждое мое посещение. Выпивая у вас стакан чая, я плачу за него новой идеей, обедая у вас, я разражаюсь потоками новых замыслов. В случае если б я не имел собственного состояния, я был бы обязан носить пластырь на рту, по причине того, что разоряю себя каждым словом. Но, но, я хорош и великодушен. Берите перо и записывайте. «Погоня за фельетоном».

Журналист. У меня память хороша, я и без того запомню. Рассказываете, рассказываете, Иван Александрович; как ваша изобретательность напоминает мне известнейших отечественных поэтов, с которыми мы курили из одной трубки! Неверующие смогут зайти ко мне и увидать эту трубку. Но к делу – «Погоня за фельетоном»…

Создатель (начиная чувствовать порывы фельетонного воодушевления). «Погоня за фельетоном». Главная мысль произведения вертится на следующем событии. Вы, журналист, чтитель правды и издатель газеты, владеете всеми благами мира, за исключением хорошего фельетониста, которого бы обожала публика.

Ветхий ваш летописец вам надоел, тем более что он время от времени восхваляет печатно сапоги, лопающиеся на вторую семь дней по окончании приобретения. Таких сотрудников держать запрещено, вы его увольняете и получаете нового. Обо всем этом вы объявляете читателям от собственного имени в нижнем столбце газеты. Вот вам первая тема на четыре страницы а также, в случае если желаете, на два фельетона.

Журналист. Иван Александрович, вы рассказываете, как Тацит; но сжатость вашей речи превосходит целый лаконизм латинского историка. Да как же сделать два фельетона из того, что вы сообщили: вы не проронили и двадцати слов.

Создатель. Как! И вы смеете затем сказать, что осознаёте талант фельетонистов, великую науку плясания на булавочной головке? Как! Я вам сообщил двадцать слов, и вы из них не в силах сделать двадцати страниц печатных? Неужто вам нужно класть кашу в рот? Слушайте же и трепещите. По поводу отставленного сотрудника вы прямо перейдете к Шекспиру, от Шекспира – к Марку Антонию, от Антония – к Rocher de Cancale и, наконец, по большому счету к XVIII столетию. Говоря о сапогах, вы имеете возможность припомнить милые эпизоды собственной молодости, первую любовь, битву Горациев с Куриациями, наконец, Тезея, убивающего Минотавра, и кольтовы револьверы, продающиеся в магазине Юнкера…

Журналист. Так, так, Иван Александрович, голова моя просветлела. Потом, потом, развивайте вашу «Погоню за фельетоном».

Создатель. Итак, объявляете вы, в следующий понедельник (о том, радостен либо несчастлив понедельник, о том, что римляне отмечали дни тёмными и белыми камешками,– не забывайте все это!), в следующий понедельник есть перед публику новый фельетонист. Сообщите его краткую биографию, назовите его современным Бэконом и ожидайте понедельника. Приходит понедельник, и новый фельетонист совершает собственную вступительную беседу. Он человек скромный, ни при каких обстоятельствах не был в Санкт-Петербурге, он поселяется в нумерах Пассажа за 45 копеек в день. Пассаж думается ему Эдемом, светло синий извозчичья карета – прекрасной колесницею, швейцар – великим человеком, на бильярдного маркера взирает он с подобострастием. Он от всего в восхищении, он передо всем преклоняется, он приходит с почтением к писателю Мухоярову и целует у него руку, он обедает у Палкина и вычисляет себя шалуном времен регентства, он берёт готовую венгерку с кистями и заказывает себе бирюзовый жилет с пунцовыми цветами. Одним словом, это идеальнейший дурной тон, как говорят в просторечии, человек, талантливый изобрести манишку, нежели б она не была изобретена, провинциальный кутила, человек плохого тона, но превосходный но откровенности и своей наивности. Осознаёте ли, господин издатель, что возможно сделать из аналогичного храбреца, как умело разрешить войти эту неотесанную фигуру среди отечественных львов и денди7), какое количество комических линия, лукавой сатиры, положений и невероятных приключений может вам доставить фельетонист для того чтобы рода?..

Журналист. Иван Александрыч, ваши слова лучше рубинов и жемчуга!

Создатель. Я это сам знаю. Но не увлекайтесь вашим дурным тоном, разрешите ему погулять в одном фельетоне – и достаточно. Лежачего не бьют, на не сильный не нападают. И по заключении фельетона, за подписью радостного сотрудника, современного Бэкона, вы прибавляете такую строчок: «От издателя. По случаю очень плохого тона, выказанного новым отечественным почтенным сотрудником, мы вычисляем нужным устранить его от фельетона, передав этот серьёзный отдел одному из отечественных любимейших, красивееших, фешенебельнейших, великосветских, щеголеватейших писателей!».

Журналист. Так, так, так, так, Иван Александрыч!

Создатель. В следующий понедельник выходит любимейший и фешенебельнейший фельетонист. Он не рекомендуется читателю, но подает ему один палец, оглядывая в стеклышко собственную публику. Он ездит в коляске, выписанной из Лондона, и закладывает громадные пальцы обеих рук за край жилета. «Читатель, – говорит он с первой страницы,– я знаю, что ты человек среднего круга и что мы с тобой живем в различных сферах. Ты выпиваешь чай-иван, а я глотаю душистый какао из саксонских чашек, набалдашник моей трости сделан на заказ Фроман-Морисом, вчерашним вечером был я на рауте у княгини Зинаиды, куда тебя не разрешат войти. Но, о читатель среднего круга, я скажу тебе, что я делал день назад у княгини Зинаиды, сидя на гамбсовом пате около хозяйки. Представь себе, зала, залитая светом карселей, севрские вазы между банановыми деревьями, на стенах – Рюиздаль и Карло Дольчи, на женщинах – драгоценные алансонские кружева (кстати, о кружевах: дама, носящая кружева современного изделия, не есть дама), на мужчинах – фраки новейшего покроя и батистовое белье… И отправится, и отправится ваш фешенебельный фельетонист, его genre знаком всем нам не смотря на то, что мало. Но все-таки в конце его статьи вы прибавите заметку от редакции: «Находя тон этого сотрудника гордым и практически обидным для читателя, мы передаем фельетон на следующий понедельник отечественному честному, известному, ветхому, умелому, правдивому приятелю Евсею Барнаулову».

Журналист. Я вне себя! Иван Александрович, разрешите мне пожать вашу руку!

Создатель (увлекаясь своим красноречием). Евсей Барнаулов имеется фельетонист-приобретатель. Он знает, где зимуют раки, и не подойдет к публике с гордым видом. Наоборот того, он скажет читателю, что Сократ был великий человек, что он выпил яд благодаря коварства собственных неприятелей и что он, Барнаулов, вместо яду лучше обожает выпивать хороший медок, хороший же медок может… быть приобретён в таком-то магазине, на такой-то улице. «На той же улице,– прибавит приобретатель, – возможно за двенадцать рублей приобрести себе пальто, панталоны, жилет, шляпу, кусок мыла и стклянку порошка от клопов. И прекрасно, и дешево, и полезно,– робко прибавит Барнаулов, – нельзя не дать совет хорошему Сергею Петровичу (он всех магазинщиков кличет по именам), дабы он брал не двенадцать, а двадцать целковых: такая низкая стоимость может принести ущерб его делам, и мы не будем пользоваться изобретательностью честного Сергея Петровича! Да, мои читатели, зайдите к Сергею Петровичу в лавку, останетесь довольны. Вот соседа его, кондитера Птифура, похвалить я не могу – правда мне дороже всего: данный господин, чуть начав торговлю, пренебрегает радушием и не гостеприимен». Так чинно, негромко, любезно начнёт говорить ваш Барнаулов, но и у него будут собственные 60 секунд воодушевления. Допустим, что Борель снова открыл Rocher de Cancale и в сутки открытия дал даровой обед Барнаулову. По этому поводу он зальется слезами, поведает все дело и разразится таковой одою:

Хвала тебе, Борель великодушный,

Ты Тита и Ромула превзошел!

Ресторатёр красивый и радушный,

Как некоторый волшебник, на север ты пришел.

Ты усладил писателей столицы,

В твоем Rocher мы все нашли приют;

Хвала тебе – истории страницы

Дела твои столетиям передадут!

Журналист. Иван Александрович, ваша импровизация хороша Шекспира!

Создатель. Я это знаю.

Лакей (входя). Корректуры принесли.

Журналист. Пускай опоздает нумер – я слушаю Иван Александровича. (Лакей удирает.)

Создатель. На Барнаулове возможно и кончить дело. Но, нет; вам остается вывести еще одного фельетониста, тип новый и еще неизбитый, фельетониста с больной печонкою. Вы смотрите на меня удивленными глазами, вы хотите знать, что такое фельетонист с больной печонкою? О! это лицо стоит продолжительных наблюдений, не смотря на то, что история его мала. Он обыкновенно владеет очень малым огромною злобою и талантом. Он неоднократно кидался в литературу, желал быть страшилищем и гонителем поэтов, но это не имело успеха, потому что, кто зол да не силен, тот безрогому овну подобен. За неспособностью отечественного приятеля к критике ему поручают фельетонную часть. И вот он выступает, и вот он кипит желчью. Он, допустим, говорит о дачах: все дачи ему не по вкусу, во всех живет простуда и ревматизм, вредная для печени. Для него отечественное северное лето – карикатура южных зим. Природа Санкт-Петербурга может с великими упрочнениями создавать одни веники; скука, гранит и холод грезятся везде безрадостному мизантропу! Излер дает венецианскую ночь – «Хороша Венеция, где вместо пения октав Тасса слышно кваканье лягушек!» – дерзко восклицает автор с больной печонкой. Ему все думается неинтересными мелочами; глядя на бал, он от души хотел бы облить чернилами платья дам; просматривая стихи, он ядовито подмечает: «К чему помогает вся эта трата бумаги?». Он с радостью выколол бы себе глаз с тем условием, дабы каждому человеку было выколото два глаза; он злится на солнце, злится на бравурную арию в театре, злится на радостную беседу собственных привычных; одним словом, у него болит печонка, и целый свет обязан мучиться от того, что у него в правом боку не все хорошо! О, это золотой тип, любезнейший мой Петр Алексеевич, и он может являться фельетонах в пяти для услаждения читателя, поминутно задающего вопросы: «Да чего ж, наконец, хочется этому желчному человеку?». А вынудив всласть погулять собственного фельетониста с больной печонкою, вы, наконец, оканчиваете всю «погоню» таковой заметкою от редакции: «Испробовавши одного за другим четырех новых фельетонистов, мы приходим к тому убеждению, что оптимальнее будет отказать им всем, а после этого возвратиться к нашему ветхому летописцу!» (Журналист, рыдая, падает в объятия Ивана Александровича. Милая сцена).

Журналист (отирая слезы). Иван Александрович! Заберите половину моего состояния и фельетон моей газеты. О будьте, будьте Ньютоном русского фельетонизма!

Иван Александрович (покачав головою с неприятной усмешкой). К чему? Кто сообщит мне благодарю за мои упрочнения? Кто протянет мне дружескую руку при жизни? Кто, в то время, когда я погибну, сообщит над моей могилой: «Данный человек сближал отечественный разговорный язык с языком письменным, услаждал собственных соотечественников за чайным столом, поражал небольшие публичные пороки и располагал читателя к хорошему хохоту, лучшему началу хорошего дня»? Кто поблагодарит меня за то, что я смеялся над насмешниками, укорял самонадеянных злоязычников, предавал осмеянию нахалов и гордецов, выводил на чистую воду фальшивую положительность Пигусова и ребяческую великосветскость Холмогорова? Кто отыщет в памяти, что я был защитником хороших, радостных людей в теплых фуражках и мучителем сухих фатов в узких панталонах? Даст ли мне кроме того малую справедливость современная отечественная критика, сообщит ли кто-нибудь из моих товарищей, поглядев на меня: «Он идет своим собственным методом, в нем живет отечественное честное русское остроумие»? Нет, Петр Алексеевич, ничего аналогичного я не дождуся и потому не собирается в излишестве предаваться фельетону. Что бы я ни писал в этом роде, что бы я ни делал, сколько бы знаков сочувствия ни приобретал я от публики, чем я буду для мастерства и для самих вас? Бледною копиею Жанена, Гино и Денойе, бесцветным подражателем Гино, Денойе и Жанена! Мы, простодушные россияне, до сих пор любим пускать чужих писателей на первое место. В далеком прошлом ли говорили у нас, что на русском языке не существует легкой литературы? Большое количество ли лет назад принята была в обществе такая теорема: «Русский язык ни при каких обстоятельствах не имеет возможности годиться для светского беседы, по причине того, что не имеет гибкости, легкости, изящества языка французского»? Прошли года, и русская литература взяла дань хвалы кроме того в чужих государствах, и русский язык, обработанный хорошими деятелями, стал легок, красив и эластичен и готов для потребления в гостиных, в то время, когда сойдут со сцены последние остатки поколения, взросшего на французской речи! Так рассыпаются в прах предрассудки серьёзные, но не так долго осталось ждать ли разрушится предрассудок о неосуществимости русского фельетона, того я решать не берусь. За литературу отечественную вступилось народное чувство, за русский язык пошли в бой высококлассные поэты нашей страны, но кто отправится ратовать за права фельетона, за возможность русского фельетона, за самостоятельность русского фельетона?

Журналист. Вы, вы, Иван Александрович, вы станете ратовать за фельетон, фельетонистов и русское остроумие!

Создатель. Нет, Петр Алексеич, «это не возможно сделать», как сказала когда-то дорогая моему сердцу женщина! Пускай близорукие люди колют нам глаза Гино и Жаненом, пускай ценители считаюм, что лучший русский фельетон имеется лишь песня с чужого голоса, пускай они отказывают отечественному родному, прекрасному языку в его независимом, ни от кого не заимствованном, из русской судьбы и из русской крови истекающем остроумии! Не нам защищать собственный собственное дело и говорить о заслугах своих друзей. Мы через чур скромны для этого, мы не признаем теории обоюдного восхваления. Время оправдает русский фельетон, и время признает его значение, все его артистические изюминки. Пройдут года, и русский человек с удивлением заметит, до какой степени богат и разнообразен родной его язык, как возможно грациозен и необычно-шутлив данный язык, на котором, по его прошлому точке зрения, возможно было писать одни повести и учёные сочинения с меланхолическим окончанием! Мы не имеем остроумия, по причине того, что хотим шутить на французский, британский а также тяжелый германский лад, но в то время, когда мы будем собою и захотим шутить по-своему, сколько простодушия, лукавства, меткости, живости, изящества откроем мы в собственном русском языке! Не из Гино и Жанена русский фельетонист обязан черпать собственный остроумие: он пропал, в случае если ему вздумается играться словами! Понимаете ли вы, где нужно обучаться милой, легкой, шутливой фельетонной речи, – у русских детей, у русского несложного народа, у маленького числа умных юношей шутливого характера. Вспомните ваше школьное время, вспомните меткие пансионные прозвища, на всегда остающиеся за человеком, забавнейшие школьные истории, рассказы, вспоминая о которых вы до сих пор веселитесь духом. Вспомните народные увеселения и весёлые сходки, поразмыслите о языке, каким говорят простые люди великороссийских губерний, переберите в памяти шутливые легенды и народные присказки. И, наконец, перенеситесь воображением во времена вашей золотой юности, в кружок лучших молодых друзей и товарищей сердца, припомните себе анекдоты, шутки, остроты и активные дебаты среди пира либо несложного собрания, где одна молодость заменяла вам и роскошное угощение и вино. В данной школе обучался и я, не смотря на то, что и не могу решить, с успехом либо без успеха! Ни Гино, ни Жанен, ни Денойе не были мне ни примерами, ни преподавателями. Но мы отдалились и от главного вопроса и от отечественной темы. Все это сказал я для одного лишь вывода. Писать русские фельетоны мне думается трудом честным, нужным, но неблагодарным. Жить на одних фельетонах запрещено, и я не собирается плодить числа фельетонистов, а оттого и отклоняю ваше необходимое предложение. Прощайте покуда – я тороплюсь на литературный вечер. Анна Егоровна Брандахлыстова (рожденная Крутильникова) просматривает нам собственный роман: «Сочувствие к весам рода человеческого». Ручаюсь вам, в этом романе не будет ничего фельетонного. (Уходит.)

Журналист (кричит ему вслед раздирающим голосом). Иван Александрович! Не покидайте меня так! Заберите все, что я имею!

(Иван Александрович скоро надевает фуражку и, сев в собственную карету,

Редакторово житьишко (Не то быль, не то небылица)

I

Редактор только что приехал из Крестов, где он имел местожительство с самого 1906 года, по случаю некоторых статей уложения о наказаниях.

Опоздал он напиться чайку, как явился издатель – поздравить.

– Наконец-то! Весьма рад, весьма рад… Поздравляю. Кстати, и воротиле к вам.

– Издавать думаете?

– Думаю-с. Громадную, публичную, литературную социал-демократическую газету «Вредные Мысли».

– Неужто снова свободы вышли? – задал вопрос изумленный редактор.

– Зачем-с? Свобод не вышло, а перемена курса имеется. Возможно рискнуть: курс новый, «хозяйственный».

– Не знаю… Возможно, у вас в мое новый курс и отсутствие объявился… А все же не будет ли уж чересчур по 129-й?

– Ну, напишем марксистскую, общую, равную, тайную, без различия пола, национальности и религии.

– Написать-то все возможно. А лишь не выйдет ли наподобие того, что пишется «Лидваль», а выговаривается «Гурко»?

– Эк, чудак какой! От написания нас не убудет, а читателю лестно… Само собой, сдерживаться придется, страха для иудейска. Да так как «не одурачишь – не реализуешь».

– И меня в редакторы?

– Всенепременно-с.

– А запрещено ли, понимаете, нежели надувать, то надуть обратно? Ничего не писать в заголовке, а разрешить войти по общей, равной, тайной и без того потом.

– А что ж, возможно и без того. Может, оно и спокойней будет.

– А штрафы у вас еще водятся?

– Усиленная охрана имеется-с.

– Значит, и по статьям сидеть и за штрафы сидеть?

– Голубчик! Так как вы насиделись, мудрости набрались, значит. Ну и остерегайтесь. Вникайте в строчки и между оных. Дело ваше редакторское.

– Оптимален «новый курс»! Видно, так же, как и прежде – ни охнуть, ни набраться воздуха.

– Да так как нежели без терний, так в чем же гражданский подвиг-то? В то время, когда страна окутана тёмным мраком реакции…

– Постойте, постойте… А отправится газета-то?

– Отправится… Читателя сейчас уйма народилась. Так и прет его из низов. Да и изголодался читатель-то… Не все же «утверждение плоти», захотелось уж прав гражданина и человека… По рукам, что ли?

– Да что уж… Будущее отечественная такая, редакторская…

II

Первые два штрафа за первые два номера издатель уплатил.

– Не зверь же я, – сообщил он.

Номер третий был оштрафован градоправителем на 500 рублей либо три месяца ареста.

– И нужно будет сесть, – сообщил издатель редактору.– Еще подписка не собрана, денег нет. Постараюсь, но, похлопотать.

Ездил издатель, хлопотал. Лишь и вышло, что удалось срок оттянуть.

На четвертый сутки был оштрафован номер четвертый, на пятый сутки – пятый, на шестой – шестой.

И любой – по 500 рублей.

А от градоправителя – приказ: внести в течении, в другом случае – еще три месяца ареста, еще три и еще три.

– Недурное уравнение, – сообщил редактор.– Четыре дня, четыре ночи, четыре номера, четыре штрафа, а всего – лишь один год ареста.

Приобрел четверку табаку и отправился к приставу с повинной.

III

Перед тем как «сесть», редактору было нужно испытать влияние чуждых литературе порядков.

Пристав приказал собственному ассистенту «распорядиться». Ассистент сообщил письмоводителю:

– Приготовьте к отправке.

Письмоводитель культурно навел метрические справки, записал в листок и передал дежурному околоточному:

– Пошлите… До приятного свидания, господин редактор.

Дежурный записал в книгу, сложил кучу листков и дал старшему полицейскому.

Старший полицейский вывел редактора в коридор, где было уже достаточно бессчётное и разнообразное общество. Были прилично одетые господа с бегающими глазами, были чуйки с подбитыми глазами, был человек с волосами и обширной бородой в скобку, были оборванцы, подпоясанные веревочками, в костюмах совсем уму непостижимых. И еще один мальчонка наподобие как из молочной.

– Костюм, подготовься! – крикнул старший полицейский.

на данный момент же показалось десятка полтора обычных городовых.

– Мезга, будешь за старшего. 27 человек. Веди. Конвойные, смотри хорошенько: кто побежит, стреляй прямо в…!

– Становись по четыре! – закричал Мезга.

Вся разнообразная публика установилась в ряды. Затопали ноги по плитам лестницы. Пошли по улицам. Полицейские – с боков.

Редактор шел между приличным господином в котелке и оборванцем, у которого из множества дыр куртки торчали пучки ваты, а пальцы правой ноги были дешёвы свободному обозрению желающих. Шел и с печалью думал:

Вот так «новый курс!»

– Шагай, шагай, не раздумывай! – послышался ему окрик, срочно подтвержденный неким перемещением, коснувшимся ощутительно одного из его боков.

IV

— Двадцать шесть человек, ваш бродь, да вот мальчонка,– рапортовал Мезга смотрителю арестного дома.

– Иванов, Сидоров, Петров. Деньги имеется? Нет? – выкрикивал по перечням письмоводитель.– Все 27. Старший, веди.

Старший надзиратель повел всех наверх и по коридорам. Человек пять и мальчонку он пихнул в одну камеру, перед остальными же открыл двери второй.

– Ну, жильцы! Вваливайся.

«Ввалились». Ринулись к нарам, занимая лучшие места. Редактор стоял и озирался.

– Что, не определил? – крикнули ему.– Проходи, гость будешь.

Редактор как-то неуверенно прошел и сел на нары. Господа, изящно одетые, и оборванцы уже разделись. Показались чайники. Кто-то стучал в дверь и кричал:

– Кипятку давайте!

Редактор свернул папиросу и закурил. на данный момент же подошли пара человек и, попросив табаку, завели разговор:

– Ты что, впервой?

– Нет, – ответил редактор, – лишь тут первый раз.

– По карманной?

– Что это?..

– Заливай! не знаешь!.. В чужих карманах руки грел?

– Он, братцы, в швейцарской около шуб грелся!

– Что волынку трете: не видите – фотограф! Кошельки, часы снимал.

– Нет, господа, я редактор.

– А, это из арапов, значит. У нас на Тёмной Речке также был таковой редахтур: в игорном клубе арапом был. Накрыла полиция – ассигновал мэр на три месяца.

– Лжёт! Заливает!.. Где засыпался? На какой улице?.. Волынку трешь!.. Бароха-то где? Имеется бароха?

– Форточник, по роже видно.

– Бить их нужно, форточников, сволочей. Через них сейчас везде строжить стали.

– Да я, господа, не форточник, а просто редактор. В газете служил.

– Газетчик? Писал в газете, что ль?

– Да, писал.

– Что ж, коли не лжёшь, так правда. За что ж тебя?

– По неизвестной причине. Не так про руководство было написано.

– Не по носу табак, значит, вышел. Не редкость. Также здорово пущают в листках-то этих.

– Да. Две тысячи штрафу. Не внес и вот… сижу.

– Ну, сиди, сиди! Парни, господин редактор сидит. Не мешайте сидеть.

– Господин редактор! С вашей милостью чайку бы попить. По случаю отсидки.

– С двух-то тысчонок небольшой бы могарыч!.. Господин редактор, не скупитесь для первого для знакомства.

– Да я, господа, с наслаждением. Совместно rope-горевать, так познакомиться направляться.

– Слышишь, заключённые! Тише! Не галдеть! Господин редактор камеру угощает. Для первого знакомства.

– Пожалуйте, господин редактор, вот у нас местечко свободное. Да и почище. В противном случае наберетесь бекасов этих неочерпаемо.

Это приглашали редактора два молодых человека, каковые сняли собственные приличные костюмы и нестеснительно разгуливали в одном нижнем белье. Поместили они редактора на краю нар у окна.

Редактор полез в жилетный карман, дотянулся рубль серебром и сообщил:

– Вот, господа, пожалуйста. Я не знаю, как тут…

Мгновенно начался таковой свирепый стук в дверь, что часика через два она не замедлила открыться и показался дежурный надзиратель.

– Вот господин редактор хочет в лавочку отправить… А не так долго осталось ждать кипяток, господин дежурный?

– Иди за кипятком, кому нужно… Лавочка также пришла, внизу на коледоре,– заявил дежурный.

Редактор, напутствуемый умелыми в местном быте людьми, отправился в «лавочку», которая заключалась в громадной корзине. В лавочке было приобретено все, что нужно, а также больше.

За чаем угощались человек семь, остальные же не были допущены инициаторами угощения.

– Что ее поить, шпанку-то. Без необходимости,– сообщили они редактору.

Редактор, видя, что собственный устав в чужом монастыре не применим, покорился. Но, вынув три гривенника, пожертвовал их на баранки и «шпанке».

V

Вечером редактора позвали в контору. Выяснилось – пришел секретарь редакции с гранками для подписи. Сперва его было не приняли, но по представлении резонов дали согласие.

Так как руководство торопило, то редактору было не до чтения. Легко забрал и подписал: обязан же выйти текущий номер.

На следующий сутки снова явился секретарь. Принес оштрафованный гранки и номер следующего для подписи. Газету начальство не допустило:

– Подписывать – подписывайте, а просматривать газеты арестованным запрещено.

На следующий сутки снова явился секретарь. Принес оштрафованный гранки и номер для подписи.

И без того потом.

Редактор был человек упорный. Помимо этого, его занимала идея: кто кого переклюкает? Он «их» либо «они» его?

Так и потекли редакторовы дни, как по маслу.

Сотоварищей по камере он должен был чтобы не было проблем весь день угощать, чем всевышний отправил.

Ложась дремать, все вещи – платье, сапоги, полотенце и мыло, чайник, чай, табак и сахар – должен был, собрав в узел, класть под голову вместо подушки.

Ночью, в то время, когда все дремали, кто-нибудь бодрствующий подбирался к редакторову изголовью и создавал рукою в узле некую раскопку. И неизменно не без успеха.

На первых порах редактор стоял было на мнению частной собственности на средства потребления. Но тюремные коммунисты показывали втихомолку сапожный нож либо «фомку» – достаточно неприятного вида острый шкворень, в противном случае и просто шило длиною вершка в три. Этих доводов хватало, и редактор, ни при каких обстоятельствах не допуская до их популяризации, засыпал безмятежным сном.

По случаю холодов редактор начал спать в носках, но утром просыпался без оных. в один раз он лег не разуваясь, думая Этим сохранить чулки, но оказалось, что они провалились сквозь землю к утру вместе с сапогами малопостигаемым, разумеется «оккультным» методом.

Секретарь редакции должен был приносить вместе с гранками кроме этого и носки, а иногда – сапоги, жилет, штаны, шапку. Издатель злился и сказал, что это не оговорено в условии. Но в итоге брал.

– Не зверь же я, – сказал он.

Месяцев через шесть редактор начал кое-чем тяготиться.

«Бекасов» выяснилось преизлишне. Белесые, малые, а едкие, так зудом и зудят. Не считая них уродилось в громадном излишке так именуемое «фараоново семя» – черненькие, стремительные скакунчики. Не видно их, возможно сообщить тля ничтожная, а знай успевай почесываться. А не считая них все эргономичные места были абонированы клопами, каковые назывались почему-то «помещиками». Что касаемо тараканов, то вид им был по положению, потому что заключённый – тварь хлебная и крошки крошит не жалея.

Вот редактор и сообщил секретарю в один раз:

– Да, непросто положение родной литературы. Не худо бы фельетончик по поводу редакторового житьишка.

Секретарь на другой сутки отправил с гранками фельетониста – остроперого детину и со сметкой.

Фельетонист, прикладывая промокашку к редакторовой подписи, все расспрашивал, все выведывал да и на ус наматывал

А на другой сутки редактор уж подписывал гранки фельетонистова фельетона о редакторовом житьишке. Само собой разумеется, подписывал, не просматривая.

По окончании же этого фельетона внезапно как отрезало: не приходят на свидание дети и жена. У редакторов также бывают жены и дети, так вот были свидания два раза в неделю. Приносили бельишко, чаишко и тому подобное. И внезапно – без встреч.

Выяснилось: это кара за сообщение в печать «служебных» сведений. И за дело. Раз присвоены учреждению «бекасы» от инфантерии и кавалерии, и «оккультные» явления, следовательно, осуждать нечего. И без критики руководству хлопот большое количество.

Было нужно издателю брать для редактора то, второе, третье. В итоге, стало ему, издателю-то, невмоготу. Сделал в газете объявление: в случае если подписчики не повалят погуще, вот как вобла икряная в марте вверх по Волге, то с нового года издание газеты заканчивается.

Подписчик – это род жестокосердый. В то время, когда его нужно, так его нет. В 1905 было какое количество угодно, ротационки в месяц изнашивались. А сейчас вот нет его, притаился, что щедринский пескарь премудрый’).

И закрылась газета.

И подписал сидящий редактор всего 363 номера, потому что год был невисокосный, а два штрафа издатель уплатил.

За любой номер – по 500 рублей штрафу либо три месяца ареста. Итого 181 тысяча 500 целковых либо 1089 месяцев ареста. Сие образовывает 90 лет и 9 месяцев.

И прекратил редактор подписывать, а стал «».

VI

Продолжительно ли, кратко ли сидел редактор, не известно. Так как встреч был лишен, то о внешней жизни он просто запамятовал.

Игрался в банчок с хулиганами и жуликами. Составлял «Словарь истинно-русских выражений». Сочинил критическое исследование «О праве градоправителей ввергать в узилище на срок не более чем 100 лет по усмотрению собственного разума и без оного». Занимался этнографией: «Бекасы и их супружеская жизнь при свете положения об усиленной охране», «Условия размножения клопов в клоповнике, именуемом кроме этого и чижовкой». Занимался политикой, «Фараоново семя и ка-дет-ское министерство», «О чем думали бы фавориты ка-де партии, если бы им не спалось, будучи в сем месте злачном». Написал кроме этого сатирическую автобиографию «Редакторово житьишко» с примечанием: «Опубликовать по окончании моей смерти».

Все это было написано на махорочной бумаге, карандашом, взятым контрабандою. Потому что редакторам, не считая свидания с детьми и жёнами, запрещены – вино, газеты, книги, прогулки и письменные принадлежности.

Отрасли борода и волосы его ниже установленного предела. И поседел редактор. И стал согбенный. И вычислял дни, отмечая оные на стене рядышком при помощи клопов. И прошло сидения его тридцать лет и три года.

И внезапно завернули ему раз в «лавочке» кусок колбасы в копеечную газету. Отыскал в памяти редактор, что 33 года назад он умел просматривать по-печатному, и начал плакать.

Начал разбирать и мало-помалу разобрал: «премьер Милюков», «министр Маклаков»…

Отыскал в памяти совет Козьмы Пруткова: не верь глазам своим. Не поверил. Привёл к дежурному надзирателя и попросил свести в контору.

– Для чего тебе, дед?

– Да вот определить, правда ли: «премьер Милюков».

– Действительно, правда. В газетах было писано.

– А градоправителем кто?

– А градоправителем теперича генерал Бабянский.

– Так он, пожалуй, меня выпустит.

– Да что ж не выпустить – его воля. Поди-ка, дедушка, пиши прошение.

Поплёлся редактор в контору, в коей не бывал лет тридцать.

Дали ему бумаги. Написал прошение градоправителю. Начал ожидать ответа.

Ответ пришел не так долго осталось ждать, не более как семь дней через две. Позвали в контору.

У редактора текли слезы умиления при мысли, что вот он выйдет на улицу, заметит солнышко ясное, листочки зеленые, женушку милую, детишек малолетних.

А смотритель арестного дома сейчас распечатывал казенный пакет.

«На прошение бывшего редактора газеты «Вредные мысли» сказать просителю, что градоправитель, строго стоя на точке законности, не имеет возможности удовлетворить ходатайство, потому что закон обратной силы не имеет и так «Положение об охране публичной», поменявшее собою «Положение об усиленной и чрезвычайной охранах», не может служить опорой для отмены распоряжений, сделанных моими предшественниками. При сем проситель поставляется в известность, что по окончании срока ареста, т. е. 57 лет 7 дней и 23 месяцев, наложенного на основании отмененного сейчас охранного положения ветхого режима, он, проситель, подпадает наравне с другими граждайами-избирателями под благотворное воздействие охранно-публичного положения нового режима, в исполнении необходимых распоряжений коего положения с него, просителя, будет вовремя забрана соответствующая подписка. Что же касается лишения встреч, то по архивной справке оказалось, что таковое лишение неправомерно с позиций ветхого положения об охране и результат практики сейчас отмененного бюрократического строя. Посему все запрещения, в соответствии с прошлой инструкции, архивная выписка коей при сем прилагается, должны быть отменены, в дальнейшем не использоваться. Не усматривая в архивных делах указания о том, разрешались ли арестованным административно газеты, книжки и письменные принадлежности, со своей стороны, полагаю, что будет в полной мере в согласии с правилами обновленного строя, имея в виду кроме этого и практику западноевропейских префектов, дать добро таковые под ответственностью и наблюдением смотрителя арестного помещения, чтобы от этого не случилось противозаконного либо антиконституционного наследствия. Градоправитель генерал Бабянский».

– Вот, – сообщил смотритель, прочтя бумагу вслух.– Будьте любезны расписаться.

– Так-с, распишемся в обновленном режиме!.. Значит, еще досидим?

Театральные встречи. В.Лановой, Е.Проклова, М.Водяной, Ю.Куклачев, ВИА \


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: