Ее рациональных реконструкции

Теории рациональности в науке смогут быть поделены на две главные группы:

(1) Джастификационистские методологические концепции, каковые устанавливают очень высокие эпистемологические стандарты: для хорошего джа-стификационизма суждение есть «научным» лишь в том случае, если оно доказано, для неоджастифика-ционизма — в случае если это суждение до таковой степени возможно (в смысле исчисления возможностей) либо подтверждено (в смысле третьего замечания Поппера о подтверждении*), что может принимать во внимание доказанным (В противном случае говоря, догадка А есть научной, в случае если лишь существует такое число q, что p(h,e) = q, где е — имеющееся эмпирическое свидетельство, a p(h,e) =q возможно доказано. В случае если p(h,e) — q считается доказанным, то не имеет значение, есть ли р карнаповской функцией подтверждения либо попперовской функцией подтверждения. (Третье замечание Поппера о подтверждении представляет собой, само собой разумеется, только курьезный промах и противоречит с его философией; см. мою работу [33, с. 411—417].)

Пробабилизм ни при каких обстоятельствах не создал программы историографической реконструкции; он ни при каких обстоятельствах не имел возможности выйти победителем в борьбе за ответ тех неприятностей, каковые сам породил. В качестве эпистемологической программы он был регрессирующим в течение долгого времени, в качестве же историографической программы он ни при каких обстоятельствах так и не был выдвинут.). Кое-какие философы науки оставили идею доказательства научных теорий либо от приписывания им таковой степени возможности, которая сходится с доказуемостью, но однако они остались догматическими эмпириками: кем бы они ни были — индуктивистами, пробабилистами*, конвенционалистами либо фальсификационистами,— все они настаивают на доказуемости «фактуальных» суждений. На данный момент все эти разные формы джастификационизма рассыпались под ударами эпистемологической и логической критики.

(2) Прагматистско-конвенционалистские методологические концепции — единственная альтернатива джастификационизму. Их венцом есть некий глобальный принцип индукции. Конвенционалистские методологические концепции отказываются от отбрасывания «и» правил «принятия» фактуальных и теоретических суждений, сохраняя одновременно с этим правила относительно доказательства и опровержения, ложности и истинности научных утверждений. В следствии мы приобретаем разные системы правил научной игры. Индуктивистская игра пребывает в отборе «приемлемых» (не доказанных) данных и в выведении из них «приемлемых» (не доказанных) индуктивных обобщений. Конвенционалистская игра пребывает в отборе «приемлемых» данных и в упорядочивании их при помощи самая простой классифицирующей совокупности (либо в изобретении самые простых классифицирующих совокупностей и в наполнении их приемлемыми данными). Поппер сформулировал еще одну игру в качестве «научной» (См. [34, § 11, 85]. См. кроме этого комментарий в моей работе [35, примечание 13]. Методика исследовательских программ сперва кроме этого определяется как некая игра.). Кроме того те методологические концепции, каковые эпистемологически и логически были скомпрометированы, в этих ослабленных — прагматистско-конвенционалистских — вариантах смогут функционировать в качестве руководящих правил рациональной реконструкции истории. Но эти научные игры не имеют никакого эпистемологического значения , пока мы не подчиним их некоему метафизическому (либо, в случае если вам так больше нравится, «индуктивному» *) принципу, утверждающему, что заданная определенной методикой игра дает нам наилучшие шансы приблизиться к истине. Лишь таковой принцип превращает чистые соглашения относительно игры в подверженные неточностям предположения, и без аналогичного принципа научная игра ничем не отличается от каждый игры ( Все эти неприятности я разглядывал в моей работе [32, с. 390] и более обстоятельно в работе [35].).

Очень тяжело осуждать конвенционалистские методологические концепции, подобные теориям Дюгема либо Поппера. Это происходит в первую очередь вследствие того что мы не имеем очевидного метода критики как самой научной игры, так и метафизического принципа индукции. Для преодоления данной трудности я собираюсь предложить новую теорию оценки таких методологических концепций, каковые — по крайней мере на первом этапе, до введения индуктивного принципа — являются конвенционалистскими. Я постараюсь продемонстрировать, что методологические концепции возможно разбирать, не обращаясь конкретно к какой-либо эпистемологической (либо кроме того логической) теории и не применяя наряду с этим конкретно никакого логико-эпистемологического метода критики. Главная мысль моего подхода пребывает в том, что любая методологическая концепция функционирует в качестве историографической (либо метаисторической) теории (либо исследовательской программы) и возможно критикована при помощи критического рассмотрения той рациональной исторической реконструкции, которую она предлагает.

Я постараюсь диалектически развить данный историографический способ критики. Начну с частного случая:сперва я «опровергну» фальсификационизм, «применив» фальсификационизм (на нормативном историографическом метауровне) к нему самому. После этого я применю фальсификационизм кроме этого к индуктивизму и конвенционализму и покажу, что все эти методологические концепции в конечном счете «фальсифицируемы» посредством данной пирроновой военной машины. И наконец, я «применю» — в этом случае уже не фальсификационизм, а методику научно-исследовательских программ (опять-таки на нормативно-историографическом уровне) к направляться, конвенционализму, фальсификациониз-му и к самой методологии научно-исследовательских программ и покажу, что на основании этого метакрите-рия все названные методологические концепции возможно конструктивно осуждать и сравнивать между собой. Так, предлагаемый мною нормативно-историографический вариант методики научно-исследовательских программ дает нам неспециализированную теорию сравнения

соперничающих логик научного изучения, где (в смысле, что нам еще предстоит установить) история может рассматриваться как «пробный камень» ее рациональных реконструкций.

А. Фальсификационизм как метакритерий: история «фальсифицирует» фальсификационизм (и любую другую методологическую концепцию)

В собственном чисто «методологическом» смысле оценки в науке являются, как уже было сообщено, определенные соглашения и постоянно могут быть выражены в конечном счете в виде определения науки (См. [48, § 4 и II]. Попперовским определением науки есть, само собой разумеется, его известный «критерий демаркации».). Как же осуждать такое определение? В случае если определение трактовать номиналистически (Отличное рассмотрение различия в теории определений между реализмом и номинализмом (либо «эссенциализмом», как предпочитает именовать его Поппер) дано в [50, т. II, гл. И], [58, с. 20].), оно есть только сокращением, терминологическим соглашением, тавтологией. А как возможно осуждать тавтологию? Поппер утверждал, что его определение науки «плодотворно» вследствие того что «с его помощью возможно многое прояснить и растолковать». Он цитировал в данной связи Менгера: «Определения являются догмами; лишь выведенные из них заключения способны дать нам какое-либо новое познание» (См. [48, § 11].). Но как именно определение может иметь объяснительную силу либо давать новое познание? Ответ Поппера таков: «Лишь из следствий моего определения эмпирической методологических решений и науки, зависящих от этого определения, ученый способен заметить, в какой степени это определение соответствует его интуитивным представлениям о цели его собственных стремлений» (В том месте же.).

Данный ответ вытекает из более неспециализированного положения Поппера о том, что соглашения смогут быть критикованы при помощи рассмотрения их «пригодности» для некоей цели: «В вопросе о пригодности любого соглашения мнения смогут расходиться, и разумное обсуждение этих вопросов вероятно лишь между сторонами, имеющими некую неспециализированную цель. Выбор данной цели… выходит за пределы разумной аргументации» (См [48, § 4. Но в собственной «Логике научного изучения» (1935) Поппер нигде не уточняет цель научной игры, которая имела возможность бы выйти за пределы того, что заложено в ее правилах. Тезис о том, что целью науки есть истина, появляется в его произведениях лишь с 1957 года В собственной «Логике научного изучения» он говорит только о том, что поиск истины возможно психотерапевтическим мотивом ученого. Более подробное рассмотрение этого вопроса см. в моей работе [35].). Вправду, ПоПпер ни при каких обстоятельствах не выдвигал теорию рациональной критики непротиворечивых соглашений. Он не только не пробовал ответить, но кроме того и не ставил вопроса: «При каких условиях мы можем отказаться от отечественного критерия демаркации?» (Это упущение выглядит еще более важным ввиду того, что Поппер сам указал сферу применимости собственного критерия. К примеру, в работе [58] он разглядывает «догматизм», истолковывающий странности в качестве «шумового фона», как «до некоей степени неизбежное явление» (с. 49). Но уже на следующей странице он отождествляет данный «догматизм» с «псевдонаукой». Не выясняется ли тогда псевдонаука до некоей степени неизбежном явлением»? См. кроме этого мою работу [29, с. 177].).

На данный вопрос, но, возможно ответить. Собственный ответ я дам в два этапа: сперва я предложу простой ответ, а после этого—более узкий. Начну с напоминания о том, как Поппер, в соответствии с его собственному описанию (См. [52, с. 33—37].), пришел к собственному критерию. Подобно лучшим ученым собственного времени, он полагал, что теория Ньютона, не смотря на то, что она и была опровергнутой, была необычным научным достижением. что теория Эйнштейна есть более идеальной теорией, а фрейдизм и астрология псевдонаучны. Стоящая перед ним неприятность пребывала в нахождении для того чтобы определения науки, из которого бы вытекали эти «базовые суждения» довольно отдельных теорий, ион предложил свое ответ данной неприятности. Разглядим утверждение, что некая теория рациональности—либо критерий демаркации —должна быть отброшена, если она несовместима с «базовыми» оценочными суждениями, принятыми научной элитой. Вправду, это метаметодологическое правило (мета-фальсификационизм), по-видимому, соответствует методологическому правилу Поппера (фальсификационизму), в соответствии с которому научная теория должна быть отброшена, если она несовместима с («эмпирическим») базовым утверждением, единодушно принятым научным сообществом. Вся методика Поппера опирается на убеждение, что существуют (довольно) единичные утверждения, в оценке истинностного значения которых ученые смогут достигнуть единодушного согласия; без для того чтобы согласия настал бы новый Вавилон, а «взметнувшееся ввысь строение науки обратилось бы в руины» (См. [48, § 29].). Но кроме того если бы и существовало согласие ученых в ответе вопроса о «базовых» утверждениях, то не обратилось ли бы однако в руины взметнувшееся ввысь строение науки и в том случае, в то время, когда отсутствует соглашение о том, как оценивать научные успехи довольно этого «эмпирическою базиса»? Нет сомнений в том, что это случилось бы Отметим, но, что, не смотря на то, что до сих пор практически не было согласия довольно универсального критерия научности теорий, в течение двух последних столетий существовало большое единство в оценке единичных научных достижений. И исходя из этого, не смотря на то, что не существовало неспециализированного согласия относительно теории рациональности в науке, имелось громадное единство в оценке того, был ли отдельный личный движение в научной игре подлинно научным либо уводящим в сторону, разыграна ли отдельная игровая комбинация корректно либо нет. Исходя из этого неспециализированное определение науки должно квалифицировать как «научные» те игровые комбинации, каковые признаны наилучшими научным сообществом; в случае если же оно не делает этого, то его направляться отвергнуть (Из сообщённого, само собой разумеется, не нужно, словно бы мы верим в то, что «базовые суждения» ученых постоянно являются рациональными; отечественное утверждение свидетельствует только то, что мы принимаем «базовые суждения» с целью критики универсальных определений науки. (Если бы мы имели возможность добавить, что для того чтобы универсального определения не было и ни при каких обстоятельствах не будет отыскано, то это привело бы нас к выдвинутой Поляни концепции замкнутой автократии науки, не ограниченной никакими законами.)

Предложенный мною метакритерий возможно разглядывать как «квазиэмпирическое» использование к самому себе попперовского фаль-сификационизма. Эту «квазиэмпиричность» я ранее ввел в контекст философии математики. Мы можем отвлечься от того, что именно передается по логическим каналам дедуктивной совокупности — будет ли это что-то несомненное либо ошибочное, подлинное либо фальшивое, возможное либо немыслимое, желательное либо нежелательное с моральной либо научной точек зрения. Но как раз метод передачи определяет, есть ли эта совокупность негативистской, «квазиэмпирической», подчиняющейся modus tollens, либо она джа-стификационистская, «квазиевклидова», подчиняющаяся modus po-nens. (См. мою работу [31].) Данный «квазиэмпирический» подход возможно применить к нормативному знанию любого рода: Уоткинс уже применял его в этике в работах [70, 71]. Что же касается меня, то на данный момент я предпочитаю использовать другой подход — см. примечание 122.).

Так, мы можем в предварительном замысле высказать следующее утверждение: в случае если критерий демаркации несовместим с «базовыми» оценками научной элиты, он должен быть отброшен.

В случае если сейчас мы применим данный квазиэмпирический метакритерий (от которого позднее я планирую отказаться), то критерий демаркации Поппера (другими словами поп-перовские правила научной игры) должен быть отброшен (Необходимо заметить, что данный метакритерий не есть психотерапевтическим либо «натуралистическим» в попперовском понимании. (См. его работу [48, § 10].) Помимо этого, вопрос об определении «научной элиты» не представляет собой только эмпирического вопроса.).

Главное правило Поппера пребывает в том, что ученый обязан заблаговременно уточнить, при каких экспериментальных условиях он откажется от своих кроме того самые фундаментальных допущений. Осуждая психоанализ, к примеру, он пишет: «Критерии опровержения должны быть установлены заблаговременно: направляться условиться о том, какие конкретно замечаемые обстановки — если они наблюдаются в действительности — означают, что теория опровергнута. Но какого именно рода клинические реакции способны с удовлетворительной для психоаналитика точки зрения опровергнуть не только его отдельный диагноз, но и сам психоанализ? И пробовали ли психоаналитики когда-нибудь обсудить и сформулировать такие критерии?» (См. [58, с. 38] (выделено мною). Приведенное утверждение, само собой разумеется, эквивалентно известному «критерию демаркации» Поппера между (внутренней, рационально реконструируемой) наукой и ненаукой (либо «метафизикой»). Последняя может (внешним образом) «помогать развиваться» науки, и ее направляться заклеймить как псевдонауку лишь в том случае, если она сама себя объявляет наукой.). Что касается психоанализа, то Поппер был, непременно, прав: ответ на его вопрос ни при каких обстоятельствах не был дан. С позиций фундаментального попперовского требования научной строгости фрейдисты появились в тупике, поскольку отказались уточнить те экспериментальные условия, при которых они отвергли бы собственные базовые допущения. Для Поппера это было показателем их интеллектуальной нечестности. Ну а вдруг мы зададим вопрос Поппера последователю Ньютона: «Какого именно рода наблюдение опровергло бы удовлетворительным для ньютонианца образом не только отдельное ньютониан-ское объяснение, но и саму теорию гравитации и ньютоновскую динамику? И обсуждались ли когда-нибудь ньютонианцами такие критерии?» Увы, последователи Ньютона чуть ли имели возможность дать утвердительный ответ на данный вопрос (См. мою работу [34, с. 100—101].). Так, в случае если психоаналитики были уличены в нечестности, в соответствии с попперовским требованиям, то тогда равным образом направляться обвинить в этом же и ньютонианцев. Но, не обращая внимания на для того чтобы рода «догматизм», свойственный ньютоновской науке, ее высоко оценивали величайшие ученые и сам Поппер. Исходя из этого ньютоновский «догматизм» является фальсификацией «» определения науки Поппером: он не поддается рациональной реконструкции способами Поппера.

Само собой разумеется, учитывая эту обстановку, Поппер имел возможность бы отказаться от собственного известного критерия и потребовать отбрасывания — и фальсифицируемости по окончании фальсификации— лишь для совокупностей теорий, включающих соответствующие граничные условия и разного рода теории наблюдения и вспомогательные теории (См., к примеру, его работу [48, § 18].). Эта модификация разумна, поскольку разрешает наделенному воображением ученому спасти собственную любимую теорию посредством подходящих трансформаций в каком-нибудь пустующем дальнем уголке собственного теоретического лабиринта. Но кроме того ослабленное правило Поппера изобличает— в самых выдающихся ученых — иррациональных догматиков, потому что в громадных исследовательских программах постоянно существуют узнаваемые странности: в большинстве случаев ученый откладывает их в сторону и направляться хорошей эвристике собственной программы (См. мою работу [34, с. 135].). В общем и целом внимание ученого приковано скорее к хорошей эвристике, чем к смущающим его странностям, и он сохраняет надежду, что по мере развития его программы «непокорные примеры» будут неспешно преобразовываться в подтверждающие случаи. В соответствии с Попперу, выдающиеся ученые в таких случаях применяют запрещенные приемы, уловки ad hoc: вместо того дабы аномальный перигелий Меркурия разглядывать как фальсификацию ньютоновской теории Нашей системы и исходя из этого как основание чтобы отвергнуть ее, большая часть физиков откладывают рассмотрение этого проблематичного примера на будущие времена либо предлагают те либо иные ad hoc решения данной неприятности. Такая методологическая склонность трактовать как простые странности то, что Поппер счел бы драматическими контрпримерами, по большому счету характерна выдающимся ученым. Вправду, кое-какие исследовательские программы, сейчас высоко ценимые научным сообществом, развивались в океане аномалий (См. в том месте же, с. 138 и потом.). То событие, что в самом собственном выборе неприятностей величайшие ученые «некритически» игнорируют странности (и что они изолируют эти странности посредством уловок ad hoc), представляет собой — по крайней мере в соответствии с отечественному метакритерию — предстоящую фальсификацию методики Поппера, которая не в состоянии рационально трактовать кое-какие очень ответственные модели роста науки.

Более того, для Поппера работа в рамках противоречивой совокупности обязательно обязана рассматриваться как иррациональная: «внутренне противоречивая совокупность должна быть отвергнута… (потому, что она) не есть информативной… В ней нельзя выделить ни одного утверждения… так как все они выводимы в таковой совокупности» (См. [48, § 24].). Но кое-какие величайшие научно-исследовательские программы прогрессировали на противоречивой базе (См. мою работу [34, с. 140].). В таких случаях наилучшим правилом для ученого довольно часто выяснялось: «Иди вперед, а уверенность придет позже». Эта антипопперовская методика снабжала передышку и для исчисления бесконечно малых, и для наивной теории множеств в то время, в то время, когда они были измучены логическими парадоксами.

Вправду, если бы научная игра велась в соответствии с кодексу научной честности Поппера, то статья Бора 1913 года ни при каких обстоятельствах не была бы опубликована, потому, что она была противоречивым образом привита к теории Максвелла, а дельта-функцию Дирака скрывали бы до Шварца. Все эти примеры изучений, опирающихся на противоречивую базу, образуют еще один нюанс «фальсификаций» фальсификационистской методологии (В целом Поппер упрямо переоценивает яркую разрушительную силу чисто негативной критики: «Раз неточность либо несоответствие совершенно верно указаны, не должно быть никаких словесных уверток: факты направляться признавать» [55, с. 394]. И Поппер додаёт: «Фреге не пробовал уклоняться и маневрировать, в то время, когда признал честной критику Рассела». Но в том-то и дело, что Фреге пробовал это делать. (См. послесловие Фреге ко второму изданию его работы «Основания математики».).

Итак, определенные «базовые» оценки научной элиты «фальсифицируют» попперовское определение научной этики и науки. Тогда появляется вопрос, в какой степени при этих условиях фальсификационизм может служить руководством для историков науки. Ответ несложен: в очень незначительной степени. Поппер — ведущий фальсификационист — ни при каких обстоятельствах не выстроил никакой истории науки; быть может, это случилось вследствие того что он достаточно чутко прислушивался к суждениям выдающихся ученых и исходя из этого не имел возможности извращать историю в духе фальсификационизма. Возможно отыскать в памяти, что, не смотря на то, что в собственных автобиографических заметках он упоминает ньютоновскую науку как пример научности, другими словами фальсифицируемости, в собственной хорошей работе «Логика научного изучения» (1935) он нигде не обсуждает возможности фальсификации теории Ньютона. В целом «Логика научного изучения» носит сугубо слишком общий и в высшей степени неисторичный темперамент (Любопытно вывод Куна, что показывает, что «постоянный интерес к историческим проблемам и готовность заняться уникальным историческим изучением отличают людей, вежливых этим человеком (Поппером), от участников каждый современной школы в философии науки» [27, с. 236]. Некий намек на вероятное объяснение этого явного несоответствия см. в примечании 129.). В тех случаях, в то время, когда Поппер все же отваживается сделать замечание о фальсифицируемости тех либо иных легендарных научных теорий, он или совершает некий логический промах (Он утверждает, к примеру, что вечный двигатель «опроверг бы» (по его терминологии) первый закон термодинамики [48, § 15].Но как именно, по Попперу, возможно трактовать утверждение «К имеется вечный двигатель» как «базовое», другими словами как пространственно-временное единичное утверждение?), или искажает историю, чтобы привести ее в соответствие со своей теорией рациональности. В случае если методика, применяемая историком науки, приводит его к нехорошей рациональной реконструкции, он может или так прочесть историю, что она совпадет с его рациональной реконструкцией, или заключить , что история науки в высшей степени иррациональна. Почтение Поппера к громадной науке вынудило его избрать первый путь, тогда как непочтительный Фейерабенд отправился по второму (Я имею в виду его работы [17, 19].). Так, в собственных исторических репликах Поппер склонен превращать странности в «решающие опыты» и преувеличивать их яркое действие на развитие науки. В случае если наблюдать через его очки, то думается, словно бы большие ученые с радостью принимают опровержения и как раз в этом кроется основной источник появляющихся перед ними неприятностей. Так, к примеру, в одном месте Поппер говорит, что опыт Майкельсона — Морли решительно ниспроверг хорошую теорию эфира; в другом месте он преувеличивает роль этого опыта в появлении теории относительности Эйнштейна (См. [48, § 30; 50, т. 2, с. 220—221]. Поппер подчеркивает, чтопроблема для Эйнштейна была в том, чтобы растолковать опыты, «опровергающие» классическую физику, и что Эйнштейн «не … планировал критиковать отечественные понятия пространства и времени». Но Эйнштейн занимался как раз этим. Воспринятое им от Маха критическое отношение к нашим классическим понятиям пространства и времени, и в частности его операционалистская критика понятия одновременности, игрались ключевую роль в мышлении Эйнштейна.

Значение опыта Майкельсона — Морли я достаточно детально обсудил в работе [34].

Само собой разумеется, компетентность Поппера в физике ни при каких обстоятельствах не разрешала ему до таковой степени исказить историю теории относительности, как это сделал Беверидж, что желал склонить экономистов принять эмпирический подход, приводя для этого как пример работы Эйнштейна. В соответствии с фальсификационистской реконструкции Бевериджа, Эйнштейн в собственных работах по гравитации исходил из фактов, опровергающих теорию Ньютона, другими словами из информации о перемещении планеты Меркурий и необъясненных отклонений Луны [7].). На деле же эйнштейновская работа по гравитации выросла из некоего «творческого сдвига» в хорошей эвристике программы его особой теории относительности, а вовсе не из размышлений по поводу аномального поведения перигелия Меркурия либо не-растолкованной девиации Луны.. Необходимо воистину надеть все упрощающие очки наивного фальсификациониста, чтобы заметить вместе с Поппером, что хорошие опыты Лавуазье опровергли (либо «стремились опровергнуть») теорию флогистона, что теория Бора — Крамерса — Слэтера разлетелась в прах и пух от одного дуновения изучений Комптона либо что принцип четности был «отброшен» благодаря «контрпримеру» (См. [58, с. 220, 239, 242—243; 59, с. 965]. Разумеется, что Поппер не справился с проблемой объяснения того, из-за чего «контрпримеры» (другими словами странности) не признавались сразу же учеными как основание для отказа от соответствующих теорий. Он показывает, к примеру, что при нарушения четности «имелось большое количество наблюдений, другими словами фотографий треков частиц, из которых мы имели возможность бы сразу же взять итог (отказ от принципа четности), но эти наблюдения или игнорировались, или интерпретировались неверно» [59, с. 965]. Такое — внешнее — объяснение, данное Поппером, состоит, значит, в том, что ученые еще не обучились быть достаточно критичными и революционными. Но не лучшим ли есть второе — внутреннее — объяснение, в соответствии с которому странности должны были игнорироваться до тех пор, пока не была предложена некая прогрессивная другая теория, перевоплотившая контрпримеры в подтверждающие примеры?).

Обратим внимание читателя еще на одно событие. Если бы Поппер постарался рационально (в соответствии с предложенными им способами) реконструировать предварительное принятие учеными тех либо иных теорий, то он был бы должен проигнорировать тот исторический факт, что большая часть наиболее значимых научных теорий показалось на свет, будучи уже опровергнутыми (в смысле Поппера), и что наряду с этим многие научные законы — не обращая внимания на существование прекрасно известных контрпримеров — не отбрасывались, а приобретали предстоящее объяснение. Следуя собственной методологической концепции, Поппер, так, пытается не обращать внимания на все странности, каковые известны ученым до появления таковой одной странности, которую Поппер потом возведет в ранг «решающего контрсвидетельства». Он ошибочно вычисляет, к примеру, что «ни галилеева, ни кеплерова теории до Ньютона не опровергались» (См. на данный момент58, с. 246].. Это значительный момент. Поппер говорит, что основной моделью научного прогресса есть обстановка, в которой решающий опыт оставляет неопровергнутой одну теорию, опровергая одновременно с этим соперничающую с ней теорию. Вместе с тем хорошо как мы знаем, что в большинстве — если не во всех — случаев, в то время, когда мы имеем дело с двумя соперничающими теориями, обе они в один момент поражены странностями. В таковой ситуации Поппер поддается искушению упростить фактическое положение дел до таковой степени, дабы возможно было использовать его методологическую концепцию (ак я уже упоминал, один из попперианцев — Агасси — написал книгу по историографии науки [1]. В ней имеется пара острых критических разделов, бичующих индуктивистскую историографию, но заканчивается она тем, что индуктивистскую мифологию предлагается заменить мифологией фальсификационистской. Лишь те факты имеют для Агасси научное значение (являются фактами внутренней истории), каковые смогут быть выражены в суждениях, противоречащих некоей существующей теории; открытие лишь таких фактов заслуживает почетного титула «фактуального открытая»; ^актуальные суждения, каковые следуют из известных теорий, а не противоречат им, несущественны; то же самое относится к фактуальным суждениям, свободным от теорий. В случае если же кое-какие полезные фактуальные открытия известны в истории науки как подтверждающие ту либо иную теорию либо как случайные открытия, го при их тщательном изучении, как смело предвещает Агасси, они окажутся опровергающими примерами — в подтверждение этого он разбирает пять примеров [1, с. 60—74]. Увы, при более тщательном изучении выясняется, что Агасси дал ошибочное познание всех пяти примеров, каковые он привел в качестве подтверждения собственной историографической теории. В действительности все пять примеров «фальсифицируют» (в пашем нормативном метафаль-сификационистском смысле) его историографическую концепцию.).

Так, мы можем сформулировать отечественный вывод: фальсификационистская историография «фальсифицирована» нами. В случае если же мы применим тот же самый метафальсификационистский способ к индуктивистской и конвенционалистской историографиям, то мы кроме этого «фальсифицируем» и их.

Лучшее логико-эпистемологическое опровержение индуктивизма в собственности, само собой разумеется, Попперу. Но кроме того в случае если мы допустим, что с философской точки зрения (другими словами эпистемологически и логически) индуктивизм был безукоризнен, то в этом случае его фальсифицирует историографическая критика Дюгема. Дюгем разглядел самые известные «успешные примеры» индуктивистской историографии: закон гравитации Ньютона и электромагнитную теорию Ампера. Они считались примерами триумфального применения индуктивного способа. Но Дюгем, а за ним Поппер и Агасси, продемонстрировали, что это не верно. Их анализ иллюстрирует, как индуктивист, не считаясь ни с чем, должен искажать настоящую историю, если он желает продемонстрировать, что рост настоящей науки есть рациональным (См. [11; 51; 1].). Следовательно, в случае если рациональность науки понимается индуктивистски, то настоящая наука не рациональна; в случае если же она рациональна, она не индуктивна (Само собой разумеется, индуктивист может легкомысленно утверждать, что настоящая наука еще не начиналась, и историю существующей науки излагать как историю предубеждений, ложных верований и предрассудков.).

Конвенционализм, что — в отличие от индуктивизма — не представляет собой легкой добычи для логической либо эпистемологической критики (См. [48, § 19].), может, как и индуктивизм, быть фальсифицирован историографически. Легко возможно продемонстрировать, что замена громоздких структур более несложными отнюдь не есть ключом к пониманию научных революций.

Коперниканская революция, по неспециализированному признанию, считалась парадигмой (примером) конвенционалистской историографии, и многие до сих пор придерживаются этого мнения. Поляни, к примеру, говорит, что «более несложная картина», нарисованная Коперником, была «страно прекрасна» и «(справедливо) владела громадной убеждающей силой» (См. [46, с. 70].). Но современное изучение источников, предпринятое, например, Куном (См. [24]; см. кроме этого [62].), развеяло данный миф и представило ясное историографическое опровержение конвенционалистского истолкования коперниканской революции. на данный момент все согласны с тем, что совокупность Коперника была «как минимум столь же сложна, как и совокупность Птолемея» (См. [9, с. 61]. Бернал в работе [5] говорит, что «основания, [на каковые опирался Коперник в своем] революционном перевороте, были, в сущности, философскими и эстетическими» (другими словами научными, в соответствии с конвенционализму); но в последующих изданиях данной книги он поменял собственный вывод и утверждал: «Основания Коперника носили скорее мистический, чем научный темперамент».). И в случае если дело обстоит вправду так и в случае если признание совокупности Коперника было все-таки рациональным, то обусловлено это отнюдь не высокой степенью ее объективной простоты (Более детально об этом см. в моей работе [36].).

Так, индуктивизм, фальсификационизм и конвенционализм в качестве рациональных реконструкций истории науки возможно фальсифицировать посредством предложенного мною способа историографической критики (Само собой разумеется, возможно легко придумать и другие методы критики методологических концепций. Мы можем, к примеру, стандарты каждой методологии (а не только фальсификационизма) применить к ней самой. Для большинства методологических концепций итог таковой операции будет в равной степени разрушительным: индуктивизм нельзя обосновать индуктивно, простота окажется безнадежно сложной (довольно последнего утверждения см. финиш примечания 106).). Историографическая фальсификация индуктивизма, как мы видели, была начата уже Дюгемом и продолжена Поппером и Агасси. Историографическую критику (наивного) фальсификационизма предприняли Поляни, Кун, Фейерабенд и Холтон (См. [47; 25; 23; 17; 18]. Я имел возможность бы добавить кроме этого [29; 33; 34].). самая серьёзную историографическую критику конвенционализма возможно отыскать в уже цитировавшемся шедевре Куна о коперниканской революции (См. [24]. Напомним, что резкая историографическая критика может легко подтолкнуть некоторых рационалистов к иррациональной защите любимых ими теорий рациональности. Так, историографическая критика, которой Кун подверг концепцию простоты на примере коперниканской революции, так потрясла конвенционалистского историка науки Р. Холла, что он опубликовал полемическую статью, в которой разглядел и переинтерпретировал те нюансы теории Коперника, каковые и сам Кун упоминает как претендующие на громадную простоту, но наряду с этим Холл игнорировал другие, более веские доводы Куна (см. [21]). Нет сомнения в том, что для любой пары теорий T1 и Т2 простота неизменно возможно выяснена так, что Т1, будет несложнее, чем Т2.

В реконструкции битв за Демянск в феврале 1943 года участвовали две много человек


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: