Естествознание и история

Письмо первое

В случае если читателя интересует перемещение современной мысли, то срочно предъявят собственные права на его внимание две ее области: история и естествознание. Которая из них ближе для нашей жизни?
На данный вопрос не так легко ответить, как оно, пожалуй, имело возможность бы показаться с первого взора. Я знаю, что большинство и естествоиспытатели мыслящих читателей не задумаются решить его в пользу естествознания. Вправду, как легко доказать, что вопросы естествознания лезут сами в судьбу человека каждую 60 секунд, что он не имеет возможности повернуться, посмотреть, дохнуть, поразмыслить, дабы не пришел в воздействие множество законов механики, физики, химии, физиологии, психологии! Относительно с этим что такое история? Забава праздного любопытства. Самые нужные деятели в сфере личной либо публичной судьбе смогут прожить и погибнуть, не имея кроме того необходимости отыскать в памяти о том, что когда-то эллинизм проникал в среду азиатских племен с армиями Александра Македонского; что в эру самых деспотических правителей мира составились те кодексы, пандекты, новеллы и т.д., каковые легли в базу современных юридических взаимоотношений Европы; что были рыцарства и эпохи феодализма, в то время, когда самые неотёсанные и животные побуждения уживались с восторженной мистикой. Переходя к отечественной истории, спросим себя, большое количество ли для жизни современного человека нужных применений в знании богатырских былин, Русской Правды, в дикой опричине Ивана Грозного либо кроме того в петровской борьбе европейских форм с древнемосковскими? Все это прошло невозвратно, и новые очередные вопросы, требуя для себя всех забот и всего размышления современного человека, оставляют для прошлого только интерес более либо менее драматических картин, более либо менее ясного воплощения общечеловеческих идеи… Итак, по- видимому, не может быть кроме того и сравнения между знанием, обусловливающим любой элемент нашей жизни, и вторым знанием, которое растолковывает предметы лишь занимательные, — между насущным хлебом мысли и приятным десертом.

Естествознание имеется основание разумной судьбе, — это несомненно. Без ясного понимания его основных законов и требований человек слеп и глух к самым обыденным своим потребностям и к самым высоким своим целям. Строго говоря, человек, совсем чуждый естествознанию, не имеет ни мельчайшего права на звание современно образованного человека. Но в то время, когда он в один раз стал на эту точку зрения, спрашивается, что ближе всего к его жизненным заинтересованностям? Вопросы ли о размножении клеточек, о перерождении видов, о спектральном анализе, о двойных звездах? Либо законы развития людской знания, столкновение начала публичной пользы с началом справедливости, борьба между общечеловеческим единством и национальным объединением, отношение экономических заинтересованностей недоедающей массы к умственным заинтересованностям более обеспеченного меньшинства, связь между формою и общественным развитием национального строя?.. В случае если поставить вопрос так, то чуть ли кто, не считая филистеров знания (а их много), не признает, что последние вопросы ближе для человека, серьёзнее для него, теснее связаны с его обыденною судьбой, чем первые.

Кроме того, строго говоря, они одни ему близки, одни для него ответственны. Первые только так серьёзны и близки ему, как они помогают к лучшему пониманию, к эргономичному ответу вторых. Никто не спорит о пользе грамотности, о ее абсолютной необходимости для людской развития, но чуть ли имеется у нее столь тупые защитники, дабы стали предполагать в ней какую-нибудь независимую, волшебную силу. Чуть ли кто сообщит, что письма и самый процесс чтения ответствен для человека. Данный процесс ответствен человеку только как пособие для усвоения тех идей, каковые человек может купить методом чтения и передавать методом письма. Человек, что из чтения ничего не извлекает, нисколько не выше безграмотного. Наименование безграмотного имеется отрицание главного условия образованности, но грамотность сама по себе не есть вовсе цель, она лишь средство. Чуть ли не такую же роль играется естествознание в общей совокупности людской образования. Оно имеется только грамотность мысли; но развитая идея пользуется этою грамотностью для ответа вопросов чисто человеческих, и эти вопросы составляют сущность людской развития. Мало просматривать книгу, нужно понимать ее. Совершенно верно так же мало для развитого человека осознавать физиологии и основные законы физики, интересоваться опытами над белковиною либо законами Кеплера. Для развитого человека белковина имеется не только химическое соединение, но и составная часть пищи миллионов людей. Законы Кеплера не только формулы отвлеченного перемещения планет, но и одно из приобретений человеческого духа на пути к усвоению неспециализированного философского понимания независимости законов и неизменности природы их от какого именно бы то ни было божественного произвола.

Мы подмечаем тут кроме того прямо противоположное тому, что было выше сказано о истории и основ сравнительной важности естествознания для практической судьбы. Химический опыт над белковиною и математическое выражение законов Кеплера лишь любопытны. Экономическое философское значение и значение белковины неизменности астрономических законов очень значительны. Знание внешнего мира доставляет совсем нужный материал, к которому приходится обратиться при ответе всех вопросов, занимающих человека. Но вопросы, для которых мы обращаемся к этому материалу, сущность вопросы не внешнего, а внутреннего мира, вопросы людской сознания. Пища серьёзна не как объект процесса питания, а как продукт, ликвидирующий сознаваемое страдание голода.

Философские идеи ответственны не как проявление процесса развития духа в его логической отвлеченности, а как логические формы сознания человеком более большого либо более низкого собственного преимущества, более широких либо более тесных целей собственного существования; они ответственны как форма протеста против настоящего во имя жажды лучшего и честнейшего публичного строя либо как формы удовлетворения настоящим. Многие мыслители увидели прогресс в мысли человечества, заключавшийся в том, что человек, воображавший себя прежде центром всего существующего, сознал потом себя только одним из бесчисленных продуктов неизменного приложения законов внешнего мира; в том, что от субъективного взора на себя и на природу человек перешел к объективному. Действительно, это был прогресс очень важный, без которого наука была неосуществима, развитие человечества немыслимо. Но данный прогресс был лишь первый ход, за которым неизбежно следовал-второй: изучение неизменных законов внешнего мира в его объективности с целью достижения для того чтобы состояния человечества, которое субъективно сознавалось бы как лучшее и честнейшее. И тут подтвердился великий закон, предугаданный Гегелем и оправдывающийся, по-видимому, в весьма многих сферах людской сознания; третья ступень была видимым сближением с первою, но настоящим разрешением разногласия между первою и второю ступенью. Человек опять стал центром всей земли, но не для мира, как он существует сам по себе, а для мира, осознанного человеком, покоренного его мыслью и направленного к его целям.

Но это как раз имеется точка зрения истории. Естествог знание излагает человеку законы мира, в котором сам человек имеется только чуть заметная часть; оно пересчитывает продукты механических, физических, химических, физиологических, психологических процессов; находит между продуктами последних процессов во всем животном царстве наслаждения и сознание страдания; в части этого царства, ближайшей к человечеству, сознание возможности ставить себе цели и стремиться к их достижению. Данный факт естествознания образовывает единственную базу биографий отдельных историй животного и существ мира отдельных групп этого мира. История как наука принимает данный факт за этот и развивает перед читателем, каким методом история как процесс судьбы человечества случилась из стремлений избавиться от того, что человек сознавал как страдание, и из стремлений купить то, что человек сознавал как удовольствие; какие конкретно метаморфозы происходили наряду с этим в понятии, связанном со словами страдание и наслаждение, в классификации и страданий и иерархии наслаждений; какие конкретно философские практические формы и формы идей публичного строя порождались этими метаморфозами; каким логическим процессом рвение к лучшему и честнейшему порождало консерватизм и протесты, прогресс и реакцию; какая сообщение существовала в каждую эру между людской восприятием мира в форме верования, знания, философского представления и практическими теориями лучшего и честнейшего, воплощенными в действия Личности, в формы общества, в состояние Судьбы народов.

Исходя из этого труды историка составляют не отрицание трудов естествоиспытателя, а неизбежное их дополнение. Историк, относящийся с пренебрежением к натуралисту, не осознаёт истории; он желает строить дом без фундамента, сказать о пользе образования, отрицая необходимость грамотности. Естествоиспытатель, относящийся с пренебрежением к историку, обосновывает только неразвитость и узкость собственной мысли; он не желает либо не может видеть, что стремление и поставление целей к ним имеется столь же неизбежный, столь же естественный факт в природе человека, как дыхание, кровообращение либо обмен веществ; что цели смогут быть мелки либо возвышенны, рвения жалки либо почтенны, деятельность неразумна либо целесообразна, но и цели, и рвения, и деятельность постоянно существовали и постоянно будут существовать; следовательно, они сущность столь же правомерные предметы изучения, как цвета спектра, как элементы химического анализа, как разновидности и виды растительного и животного царства. Естествоиспытатель, ограничивающийся внешним миром, не желает либо не имеет возможности видеть, что целый внешний мир имеется для человека лишь материал удовольствия, страдания, жажд, деятельности; что самый особый натуралист изучает внешний мир не как что-либо внешнее, а как что-то познаваемое и доставляющее ему, ученому, удовольствие процессом познавания, возбуждающее его деятельность, входящее в его жизненный процесс. Естествоиспытатель, пренебрегающий историей, мнит, что кто-либо кладет фундамент, не имея в виду строить на нем дома; он считает, что все развитие человека должно ограничиваться грамотностью.

Мне, пожалуй, возразят, что естествознание имеет два неоспоримые преимущества перед историей, разрешающие естествоиспытателю пара свысока относиться к ученому преимуществу трудов историка. Естественные науки выработали правильные способы, взяли неоспоримые результаты и образовали капитал неизменных законов, постоянно подтверждающихся и разрешающих предвещать факты. Довольно же истории еще вызывающе большие сомнения, открыла ли она хоть один закон, фактически ей принадлежащий; она выработала только красивые картины и по точности собственных предсказаний стоит на одной степени с предсказателями погоды. Это первое. Второе же и самое ответственное имеется то, что современные рвения к лучшему и честнейшему, как в ясном понимании цели, в верном выборе средств, так и в надлежащем направлении деятельности, черпают собственный материал практически только из данных естествознания, а история воображает мало нужного материала, как по неопределенности смысла событий прошлого времени, доставляющих одинаково прекрасные доводы для прямо противоположных теорий судьбы, так и по идеальному трансформации обстановки с течением времени, что делает очень тяжёлым приложение к настоящему результатов, выведенных из •событий пара отдаленных, кроме того тогда, в то время, когда эти результаты правильны. Уступая, так, и в теоретической научности, и в практической полезности трудам естествоиспытателя, смогут ли труды историка быть поставлены с ним рядом?

Дабы уяснить себе поставленный тут вопрос, направляться условиться в том, какой количество придаем мы слову естествознание. Я не имею тут вовсе в виду строгой классификации наук со всеми спорными вопросами, ею возбуждаемыми. Само собою очевидно, что история, как естественный процесс, имела возможность бы быть подведена под область естествознания и тогда самое противоположение, разглядываемое выше, не имело бы места. Во всем последующем я буду осознавать под термином естествознание два рода наук: науки феноменологические, исследующие законы повторяющихся процессов и явлений, и науки морфологические, изучающие распределение форм и предметов, каковые обусловливают замечаемые явления и процессы, причем цель этих наук имеется сведение всех замечаемых распределений и форм на моменты генетических процессов. Оставляя в стороне последовательность морфологических наук, обращу внимание на то, что к последовательности наук феноменологических я буду относить: геометрию, механику, группу физико-химических наук, биологию, психологию, социологию и этику. Придавая термину естествознание только что указанное значение, обращусь к поставленному выше вопросу.

самостоятельность и Научность способов не подлежит сомнению в изучениях, относящихся к механике, физике, химии, физиологии и к теории ощущений в психологии. Но уже теория представлений, понятий в отдельной ‘личности и личная этика пользуются очень мало способами предшествующих естественных наук. Что касается до обществознания (социологии), т.е. до теории процессов и продуктов публичного развития, то тут практически все орудия физика, физиолога и химика неприложимы. Эта серьёзная и самая близкая для человека часть естествознания опирается на законы предшествующих областей его как на готовые эти, но собственные законы отыскивает вторым методом. Каким же? Откуда социология и феноменология духа черпают собственные материалы? Из биографий отдельных личностей и из истории. Как ненаучны труды биографа и историка, так же не смогут быть научны выводы психолога в широчайшей области его науки, труды этика, социолога в их научных сферах, т.е. так же естествознание должно быть признано ненаучным в его части, самой близкой для человека. Тут успех научности вырабатывается обоюдными пособиями обеих областей знания. Из поверхностного наблюдения биографических и исторических фактов получается приблизительная истина психологии, этики, социологии; эта приблизительная истина разрешает более осмысленное истории фактов и наблюдение биографии; оно со своей стороны ведет к истине уже более близкой, которая разрешает предстоящее усовершенствование исторического наблюдения, и т.д.; улучшенное орудие дает лучший продукт, и лучший продукт разрешает предстоящее усовершенствование орудия, что со своей стороны воздействует на еще большее усовершенствование продукта. Для естествознания в его надлежащем смысле история образовывает совсем нужный материал, и, только опираясь на исторические труды, естествоиспытатель может уяснить себе продукты и процессы умственной, нравственной и публичной жизни человека. Химик может вычислять собственную специальность научнее истории и пренебрегать ее материалом. Человек, обнимающий словом естествознание науку всех естественных процессов и продуктов, не имеет права поставить эту науку выше истории и обязан сознать их тесную обоюдную зависимость.

Предыдущее решает вопрос о практической полезности. В случае если социология и психология подлежат постоянному совершенствованию по мере улучшения понимания исторических фактов, то изучение истории делается неизбежно нужным для уяснения общества жизни и законов личности. Эти законы так же опираются на эти механики, химии, физиологии, как и на эти истории. Меньшая точность последних обязана бы повлечь не устранение их изучения, а, наоборот, большее его распространение, поскольку эксперты-историки не так возвысились над массою читателей по точности собственных выводов, как стоят над нею физиологи и химики. Современные жизненные вопросы о лучшем и честнейшем требуют от читателя уяснения себе социологии феноменологии и результатов духа, но это уяснение достигается не принятием на веру точек зрения той либо второй школы экономистов, политиков, этиков. При споре этих школ добросовестному читателю приходится обратиться к изучению самих данных, на которых выстроены выводы школ; и к генезису этих школ, уясняющему их учение как филиацией догматов, так и положением дела в ту 60 секунд, в то время, когда появилась та либо вторая школа; наконец, к событиям, воздействовавшим на их развитие. Но все это, за исключением данных главных наук, в собственности истории. Кто оставляет в стороне ее изучение, тот высказывает собственный индифферентизм в отношении самых ответственных заинтересованностей личности я общества либо собственную готовность доверять той практической теории, которая случайно ему первая попадается на глаза. Так, поставленный сначала вопрос, что ближе для нашей жизни — естествознание либо история, возможно решить, по моему точке зрения, следующим образом: главные части естествознания составляют совсем нужную подкладку нашей жизни, но воображают для нее более отдаленный интерес. Что касается до высших частей естествознания, до всестороннего изучения процессов и продуктов общества и жизни лица, то подобное изучение стоит совсем на одной ступени с историей как по теоретической научности, так и по практической полезности; нельзя спорить, что эти части естествознания связаны с более живыми вопросами для человека, чем история, но важное изучение их совсем нереально без изучения истории, и они осмысливаются для читателя только так, как для него осмыслена история.

Исходя из этого в интересах современной мысли лежит разработка вопросов истории, в особенности тех из них, каковые теснее связаны с задачами социологии. В этих письмах я разгляжу неспециализированные вопросы истории; те элементы, каковые обусловливают прогресс обществ; то значение, которое имеет слово прогресс для разных сторон публичной судьбе. Социологические вопросы тут неизбежно сплетаются с историческими, тем более что, как мы видели, эти две области знания находятся в самой тесной обоюдной зависимости. Само собой разумеется, это самое придает настоящим рассуждениям более обобщающий, пара отвлеченный темперамент. Читатель имеет перед собою не картины событий, а сближения и выводы событий различных периодов. Рассказов из истории много, и, возможно, мне удастся к ним перейти потом. Но факты истории остаются, а познание изменяет их суть, и любой период, приступая к истолкованию прошлого, вносит в него собственные современные заботы, собственный современное развитие. Так, исторические вопросы становятся для каждой эры связью настоящего с прошедшим. Я не навязываю читателю моего взора, но передаю ему вещи так, как я их осознаю, — так, как для меня прошлое отражается в настоящем, настоящее — в прошлом.

Письмо второе
Процесс истории

Обратимся к второму смыслу слова история. В первом письме обращение шла об ней как области людской знания; сейчас будем разглядывать историю как процесс, что образовывает предмет изучения для истории как знания. История как процесс, история как явление в последовательности вторых явлений должна иметь и вправду имеет собственные особенности. В чем они состоят? Чем отличается в глазах мыслящего человека явление историческое от падения камня, от брожения гниющей жидкости, от процесса пищеварения, от разнообразных явлений судьбы, замечаемых в каком-нибудь аквариуме?

Мой вопрос может показаться необычным, по причине того, что всякому читателю придет на ум следующее: исторический процесс совершается человеком, народами, человечеством, и в этом уже достаточное отличие этого процесса от всего остального. Но оно не совсем так. Во-первых, геологи с некоторым правом говорят об истории почвы, астрологи-теоретики — об истории мира. Во- вторых, не все в человеке, в народах входит в процесс исторической судьбе. В ежедневной деятельности самых ответственных исторических личностей имеется большое количество для того чтобы, что самый тщательный биограф ни при каких обстоятельствах не записывал и ни при каких обстоятельствах не запишет, совершенно верно так же как жизнь тысяч людских единиц, с первого до последнего их дыхания, не воображает никакого интереса для исследователя. В жизни общества историк не записывает явлений, повторяющихся каждый год с математическою правильностью, но отмечает только то, что изменяется. Многие историки выделяют из всей массы человечества только кое-какие народы и кое-какие расы, именуя их историческими, и оставляют все другое человечество на долю этнографии, антропологии, лингвистики, словом, какой в том месте угодно науки, только бы не истории. И они в одном отношении правы. Вопросы науки о жизни этих народов и способы мышления о них совсем подобны тем, с которыми зоолог обращается к данной породе птиц и муравьев. Зоолог обрисовывает нравы и анатомические особенности этих животных, их методы вить гнезда либо строить муравейники, их борьбу с другими животными и т.п. Этнографу представляются те же вопросы. Действительно, отправления человека сложнее и обрисовывать приходится более. Лингвист определит не только метод выражения, а у и суть слов языка, но и зоолог, если бы умел, весьма с радостью определил бы от птиц значение того либо другого перелива звука. Антрополог записывает знания, ремесла, орудия, мифы, привычки, но вопрос его тот же, что н у зоолога: записать эти факты так, как они имеется. Предметы изучения антрополога для нас увлекательнее, по причине того, что людей мы не только изучаем, мы им еще и сочувствуем. Но это не должно нас обманывать довольно научного значения прилагаемого способа. Антрополог имеется лишь естествоиспытатель, избравший себе предметом изучение человека. Он обрисовывает только то, что имеется.

Но я заявил, что историки, разделяющие расы и народы на исторические и неисторические, правы в одном отношении. Вправду, имеется второе, что делает правильность этого разделения очень вызывающей большие сомнения. Чуть ли существует таковой несчастный остров, обитатели которого были бы одинаково обрисованы двумя путешественниками, поделёнными сотнею лет. Эти обитатели в протекший между двумя эрами период судьбы изменились. Это изменение так обще, что наука имеет полное право его предполагать и в том месте, где о нем не существует сведений, и потому антрополог к своим изучениям о каком-либо племени постоянно прибавляет еще указания, более либо менее гипотетические, о том, как изменилась в течение времени культура племени и как она случилась. Но эти вопросы историк с некоторым правом причисляет к собственной области. В наши дни возможно уже сказать и об истории всего органического мира, поскольку с позиций трансформизма любая органическая форма имеет суть только как момент неспециализированного органического генезиса, но тут самый генезис форм есть до сих пор только как научное объяснение, а не как замечаемый факт. Наука же имеет перед собою только распределение органических форм, каковые приходится собирать, и любой частный случай приобретает интерес только в смысле изучения неспециализированного процесса. Частный случай имеется не более как средство изучения. Появление личной формы при тех или других условиях приобретает интерес только в смысле изучения законов зависимости между данными условиями среды и появляющимися наряду с этим формами. Помимо этого, самый изученную часть явлений трансформации органических форм воображают животных и изменения растений под влиянием человека, что входит уже в область истории самого человека.

Само собой разумеется, имеется в сфере зоологии явления, каковые в значительной степени подобны тому, что изучает историк. Это — изменения обычаев и явления развития животных. До сих пор возможно только заключить, что такие явления должны были совершаться, совершались и совершаются, но зоологам не удалось еще замечать ни одного аналогичного явления в самом ходе его совершения. Очень возможно, что все культурные животные имели что-то подобное истории либо по крайней мере что для них существовал во времени последовательность трансформаций форм их культуры. К примеру, очень правдоподобно, что нынешнее общежитие пчел случилось из общежития более несложного. У позвоночных животных кроме того замечали трансформации их привычек, в основном ввиду приспособления к новым условиям среды. Но история пчел, как история всех беспозвоночных со сложною культурою, лежит за пределами научного наблюдения. Трансформации же, замечаемые в привычках позвоночных под влиянием новых условий среды, составляют столь же мало факт истории, как мало входят в нее трансформации в постройке жилищ, в одежде, в самой пище, неизбежно происходящие в колонии переселенцев-людей, каковые устраиваются в новых климатических условиях. Мир зоологов, так, как его дает наука, имеется мир неизменно повторяющихся явлений. Исходя из этого до сих пор только умозрение может перенести на животных аналогию людской истории, а в конечном итоге история ограничивается только человеком.

Во всех других процессах исследователь ищет закона, охватывающего явление во всех его повторениях; лишь в историческом ходе воображает интерес не закон повторяющегося явления, а совершившееся изменение само сто себе. Формы данного кристалла интересуют только наблюдателя- профана; минералог возводит некрасивые искаженные формы к неизменным типам, подчиненным строгим геометрическим законам. Эта анатомическая аномалия имеется только предлог для анатома установить закон, что продемонстрировал бы, между какими пределами отклонения колеблется обычное устройство того либо другого органа. Но явления людской судьбе, личной либо коллективной, имеют уже двойственный интерес.

Каспар Гаузер неожиданно явился на улицах Нюрнберга и через 5 лет был зарезан*. Кеплер отыскал законы перемещения планет. Американское междоусобие привело к страшной потере денег и людей в Америке и отозвалось финансовым кризисом в Европе. Что изучаем мы в этих событиях?

* Один друг сделал мне замечание, что чуть ли кто в наши дни, в особенности из русских читателей, не забывает Каспара Гаузера и знает, что это за личность. Это совсем справедливо, и лучше бы забрать второй пример, но предпочитаю исправить дело примечанием. Во второй половине 20-ых годов XIX века на улице Нюрнберга встречен был юный человек в крестьянской одежде, при котором была записка, растолковывающая, что он найденыш, появился 7 октября 1812 г. и выучен просматривать и писать. Странность его обращения повела к изучению. Вышло, что он во всю собственную жизнь видел лишь одного человека, его воспитавшего, питался только водой и хлебом, жил в подземелье а также собственного воспитателя определил незадолго до собственного освобождения. Прежде данный незнакомец, в случае если слова Гаузера принять за правду, переменял его одежду и пищу на протяжении сна (возможно, давая ему в пищу усыпляющие вещества, что и повело к нервному расстройству, к судорожным перемещениям тела и липа, увиденным в Гаузере). Вначале несчастный юный человек сделался предметом праздного городского любопытства, неотёсанных опытов и потерпел много. Позже в нем участвовали многие превосходные люди, в особенности Ансельм Фейербах (известный юрист, папа философа). Как редкий экземпляр взрослого ребенка, жившего вне общества, Каспар представил предмет увлекательных психологических изучений. Но еще больший интерес возбудил вопрос о его происхождении. Все разыскания были тщетны. А. Фейербах, напечатавший о Каспаре особенное произведение, подал в 1832 г. королеве баварской (из баденского дома) тайную записку (сейчас напечатанную), где обосновывал, что Каспар имеется, возможно, последний представитель мужской линии баденского дома Церинген, устраненный морганатической супругой в. г. Карла- Фридриха, происходившей из рода Гейер фон-Гейерберг, для доставления престола собственному сыну, Леопольду. Освобождение Каспара растолковывал Фейербах смертью честолюбивой его преследовательницы [в] 1824 г. В 1829 г. сделана неизвестным попытка убить Каспара. 29 мая 1833 г. погиб А. Фейербах. 17 декабря того же 1833 г. зарезан Каспар Гаузер. Убийца не найден. Происхождение Каспара осталось неизвестно (1889. Позднейшие изучения делают возможнейшим, что дело Каспара Гаузера не имело никакого политического значения. Но я счел лучшим не изменять того, что было в тексте).

Для психолога Каспар Гаузер воображает интерес редкого экземпляра личности, вступившей взрослою в общество, экземпляра, на’котором эргономичнее изучить кое-какие неспециализированные законы психологических явлений, чем на вторых личностях. Для биографа и для историка Каспар Гаузер воображает обособленное явление данной эры, итог необычной совокупности в один раз встретившихся событий, благодаря которых это таинственное существо было до 17 лет выделено из всех публичных сношений, а через 5 лет погибло от руки убийцы. В то время, когда Ансельм Фейербах предполагал в нем последнего представителя дома Церинген, он изучил не повторяющееся, а единственное историческое явление.
Совершенно верно так же для логика процесс открытий Кеплера имеется не более как пример неспециализированных законов научного мышления. Милль и Юэль (Whewell) имели возможность спорить о том, представляет ли данный процесс пример подлинной индукции либо нет. Но для историка эти открытия сущность в один раз совершившееся событие, не имеющее возможности повториться, по причине того, что оно было обусловлено очень сложною совокупностью предшествующих научных открытий, публичного развития в начале XVII века, изюминок событий в Германии этого времени и еще громадных изюминок биографии Кеплера. Но когда это событие имело место, оно сделалось элементом нового умственного развития, процесс которого снова не имеет возможности повториться, по причине того, что воображает итог сплетения научных, философских, религиозных, политических, экономических и случайных биографических элементов.

В группе явлений, которые связаны с американским междоусобием, социолог отыщет подобным же образом множество примеров для неспециализированных законов различных областей публичной судьбе, историк же разглядит эту группу в ее сложности как обособленное явление, замечаемое в один раз и которое, как раз в сложности и своей целости, повторения не допускает.

Как исторические явления воображают материал для установления постоянного закона психологических явлений в личности, экономических явлений в собрании личностей, неизбежной смены политических форм либо совершенных влечений в народах, так эти исторические явления воображают интерес для психологии, для социологии, для феноменологии личного либо публичного духа, словом, для одного из отделов естествознания в его приложении к человеку. Но для историка они не экземпляры неизменного закона, а характеристические черты в один раз случившегося трансформации, Против прошлого смогут восстать с двух точек зрения. Исторические теоретики сообщат, что я не осознаю требования истории как науки: что она, как все науки, ищет неизменных законов и факты исторического прогресса для историка ответственны только так, как они уясняют ему неспециализированный закон этого процесса; что факты сами по себе никакой важности не имеют и придавать им ее — значит обращать историю в тот калейдоскоп пестрых картин ужасного либо комического свойства, что для дюжинных историков и сейчас образовывает идеал истории. Найдутся кроме этого читатели, каковые с некоторым правом признают в сообщённом повторение в далеком прошлом избитой мысли, что только человек имеет историю и что в истории события не повторяются, а воображают неизменно новые комбинации.

Последним я увижу, что я не выдаю собственную идея за новость; но время от времени и старое недурно напомнить, а это старое мне хотелось напомнить как раз вследствие того что сейчас случилась некая путаница понятий в отношении смысла слова исторический закон. Многие приверженцы Бокля, к примеру, говорят, что он открыл кое-какие законы истории. Я не имею в виду тут подтверждать либо отрицать точность его открытий, но, каковы бы они ни были, они относятся не к законам истории. Он лишь помощью истории устанавливал кое-какие законы социологии, т.е. определял при пособии исторических примеров, как преобладание того либо другого элемента действует на развитие общества по большому счету и как оно постоянно будет функционировать, в случае если повторится это преобладание. Это вовсе не закон исторического прогресса, как осознавали установление аналогичного закона Вико, Боссюэ, Гегель, Конт, Бюшэ.

Что касается до историков-теоретиков, то я пологаю, что они согласятся со мною в двух пунктах. Первое — что все попытки мыслителей, каковые подобно Вико старались свести историю на процесс повторяющихся явлений, были очень неудачны, когда дело дошло до сравнения двух периодов в частностях; следовательно, что история воображает процесс, в котором требуется выяснить последовательную сообщение явлений, один только раз представляющихся историку в данной совокупности, в любой момент процесса. Второе — что закон исторической последовательности в ее целом еще не отыскан, но ищется. В случае если так — будем искать.

В первую очередь направляться уяснить себе самый суть вопроса: что такое закон истории? В двух вышеупомянутых последовательностях наук естественных слово закон имеет очень разный суть. В науках феноменологических закон явлений формулирует условия, при которых явления повторяются в определенном порядке. Так как в истории явления не повторяются, то данный суть слова к истории вовсе не приложим. Совсем иное значение имеет то же слово в науках морфологических, высказывая самое распределение предметов и форм в группы, более либо менее тесно связанные. В этом смысле слово закон видится, к примеру, в звездной астрономии, в то время, когда дело идет о законе распределения светил на поверхности небесного свода, либо в систематике организмов, в то время, когда говорят о законе распределения их. В этом смысле слово закон приложимо и к истории, поскольку оно обозначало бы группировку событий во времени.

Но что означает отыскать либо осознать закон какого-либо распределения форм? Ответ на это нам даст единственная из морфологических наук, где распределение форм нам ясно. Это — морфология единичных организмов. Мы понимаем как обычное, так и некрасивое анатомическое строение организма, в то время, когда при теории развития и пособии эмбриологии проследили генезис тканей, органических систем и органов с элементарной клеточки неоплодотворенного яйца через все фазисы бытия зародыша, плода, детеныша до той ступени, которую замечаем. Распределение анатомических форм нам ясно, по причине того, что оно для нас имеется только один момент многих последовательных распределений, обусловленного процессом органического развития, которое имеется не что иное, как совокупность механических, физико-химических и биологических явлений.

В второй морфологической науке отечественное знание не так на большом растоянии подвинулось и отечественное познание не так светло, но то, что мы понимаем, мы понимаем как раз тем же методом. Я говорю о геологии. Распределение формаций, минералов и горных пород для нас ясно только как след истории почвы, как следствие генезиса земного шара, т.е. как один член из последовательности продуктов постоянного действия механических и физико-химических законов в пределах отечественной планеты.

Кризис истории естествознания в двадцатом веке — Дмитрий Балалыкин


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: