Факт, вера, истина и познание

А. Факт

“Факт” в моем понимании этого термина, возможно выяснен лишь наглядно. Все, что имеется во вселенной, я именую “фактом”. Солнце — факт; переход Цезаря через Рубикон был фактом; в случае если у меня болит зуб, то моя зубная боль имеется факт, и в случае если это утверждение действительно, то имеется факт, в силу которого оно есть подлинным, но этого факта нет, если оно ложно. Допустим, что хозяин мясной лавки говорит: “Я все распродал, это факт”, — и неплохо затем в лавку входит привычный хозяину покупатель и приобретает из-под прилавка хороший кусок молодого барашка. В этом случае хозяин мясной лавки солгал два раза: один раз, в то время, когда он заявил, что все распродал, и второй — в то время, когда заявил, что эта распродажа есть фактом. Факты имеется то, что делает утверждения подлинными либо фальшивыми. Я желал бы сократить слово “факт” минимумом того, что должно быть известно чтобы истинность либо ложность всякого утверждения имела возможность вытекать аналитически у тех, кто утверждает данный минимум.

Под “фактом” и имею в виду что-то имеющееся налицо, независимо от того, признают его таковым либо нет. В случае если я наблюдаю в расписание поездов и вижу, что имеется утренний десятичасовой поезд в Эдинбург, то в случае если расписание верно, существует действительно поезд, что есть “фактом”. Утверждение в расписании само есть “фактом”, независимо от того, совершенно верно оно либо нет, оно лишь утверждаетфакт, если оно действительно, другими словами в случае если имеется настоящий поезд. Большая часть фактов не зависит от отечественного воления, исходя из этого они именуются “жёсткими”, “упрямыми”, “неустранимыми”. Физические факты в большей собственной части не зависят не только от отечественного беспокойства, но кроме того от отечественного опыта.

Вся отечественная познавательная судьба есть с биологической точки зрения частью процесса приспособления к фактам. Данный процесс имеет место, в большей либо меньшей степени, во всех формах

жизни, то именуется “познавательным” лишь тогда, в то время, когда достигает определенного уровня развития. Потому, что не существует резкой границы между низшим животным и самым выдающимся философом, постольку ясно, что мы не можем сообщить точно, в каком как раз пункте мы переходим из сферы несложного поведения животного в сферу, заслуживающую по собственному достоинству наименования “познание”. Но на каждой степени развития имеет место приспособление, да и то, к чему животное приспособляется, имеется среда фактов.

Б. Вера

“Вера”, к рассмотрению которой мы переходим, владеет присущей ей по ее природе и потому неизбежной определенностью, причина которой лежит в непрерывности умственного развития от амебы до homo sapiens. В ее самая развитой форме, исследуемой в основном философами, она проявляется в утверждении предложения. Понюхав воздушное пространство, вы восклицаете: “Боже! В доме пожар!”. Либо, в то время, когда затевается пикник, вы рассказываете: “взглянуть на облака. Будет ливень”. Либо, пребывав в поезде, вы желаете охладить оптимистически настроенного спутника замечанием: “Последний раз, в то время, когда я ехал тут, мы опаздали на три часа”. Такие замечания, если вы не имеете в виду ввести в заблуждение, высказывают веру. Мы так привыкли к потреблению слов для выражения веры, что может показаться необычным сказать о “вере” в тех случаях, в то время, когда слов нет. Но ясно, что кроме того тогда, в то время, когда слова употребляются, они не высказывают сущность дела. Запах горения заставляет вас сперва думать, что дом горит, а после этого появляются слова, но не в качестве самой веры, а в качестве метода облечения ее в такую форму поведения, благодаря которой она возможно сказана вторым.

Я предлагаю исходя из этого трактовать веру как что-то такое, что может иметь доинтеллектуальный темперамент и что может проявляться в поведении животных. Я склонен думать, что время от времени чисто телесное состояние может заслуживать заглавия “веры”. Например, если вы входите в темноте в вашу помещение, а кто-то поставил что-то на необыкновенное место, вы имеете возможность наткнуться на кресло потому, что ваше тело верило, что в этом месте нет кресла. Но для отечественной цели на данный момент различение в вере того, что относится на долю мысли, а что на долю тела, не имеет громадного значения. Вера, как я понимаю данный термин, имеется определенное состояние либо тела, либо сознания, либо того и другого. Дабы избежать многословия, я буду называть ее общим состоянием здоровья и буду проигнорировать отличие между телесными и психологическими факторами.

У животного либо ребенка вера обнаруживается в действии либо в серии действий. Вера собаки в присутствие лисы обнаруживается в том, что она бежит по следу лисы. Но у людей, в результа-

те владения языком и задержанных реакций, вера довольно часто становится более либо менее статическим состоянием, содержащим в себе, быть может, произнесение либо воображение соответствующих слов, и эмоции, составляющие разные виды веры. Что касается этих последних, то мы можем назвать: во-первых, веру, связанную с наполнением отечественных ощущений выводами, свойственными животным; во-вторых, воспоминание; в-третьих, ожидание; в-четвертых, веру, нерефлекторно порождаемую свидетельством, и, в-пятых, веру, проистекающую из сознательного вывода. Быть может, что данный список есть одновременно и неполным и, частично, чересчур полным, но, само собой разумеется, восприятие, воспоминание и ожидание отличаются друг от друга в отношениях связанных с ними эмоций. “Вера” исходя из этого есть широким родовым термином, а состояние веры не отличается быстро от родных к нему состояний, каковые в большинстве случаев не считаются верой.

В то время, когда слова лишь выражаютверу, которая относится к тому, что они обозначают, вера, выявляемая словами, в такой же степени неизвестна, в какой неизвестно значение слов, ее выражающих. Вне области чистой математики и логики не существует слов, суть которых был бы совсем правильным, не кроме кроме того таких, как “секунда” и “сантиметр”. Исходя из этого кроме того тогда, когда вера выражается в словах, имеющих ту высшую степень совершенно верности, к какой лишь способны эмпирические слова, все-таки остается более либо менее неясным вопрос о том, что представляет собой то, во что мы верим.

Разглядим случай веры, выраженный в словах, из которых все дают самую громадную из вероятных степеней точности. Допустим для конкретности, что я верю в предложение: “Мой рост больше 5 футов 8 дюймов и 5 футов 9 дюймов”. Назовем это предложение “S”. Я еще не ставлю вопрос, что делает это предложение подлинным либо что дает мне право заявить, что я знаю о его истинности; я спрашиваю лишь: что происходит во мне, в то время, когда я верю и высказываю собственную веру посредством предложения “S”? Ясно, что на данный вопрос запрещено верно ответить. С определенностью возможно ответить. С определенностью возможно сообщить лишь, что я нахожусь в таком состоянии, которое при определенных событиях возможно выражено словами “совсем правильно”, и что на данный момент, пока еще ничего не изменилось, у меня имеется мысль этих событий вместе с эмоцией, которое возможно выражено словом “да”. Я могу, к примеру, вообразить себя стоящим у стены со шкалой футов и дюймов и видеть в воображении вершины моей головы, между отметками на шкале и иметь чувство согласия по отношению к данной мнимой картине. Мы сможем вычислять это сущностью того, что возможно накликано “статической” верой в противоположность вере, обнаруживаемой в действии: статическая вера складывается из идеи либо образа, соединенного с эмоцией согласия.

В. Истина

Я перехожу сейчас к лжи “и” определению “истины”. Кое-какие вещи очевидны. Истинность имеется свойство веры и, как производное свойство предложений, высказывающих веру. Истина содержится в определенном отношении между верой и одним либо более фактами, иными, чем сама вера. В то время, когда это отношение отсутствует, вера оказывается фальшивой. Предложение возможно названо “подлинным” либо “фальшивым”, кроме того в случае если никто в него не верит, но при том условии, что если бы кто-нибудь в него поверит, то эта вера была бы подлинной либо фальшивой, смотря по событиям.

Все это, как я уже сообщил, “разумеется”. Но совсем не очевидными являются: природа отношения между фактом и верой, к которому она относится; определение вероятного факта, делающего данную веру подлинной; значение употребленного в этом предложении слова “вероятный”. До тех пор пока нет ответа на эти вопросы, мы не можем взять никакого адекватного определения “истины”.

Отличие между подлинной и фальшивой верой подобна разнице между старой девой и замужней женщиной: при подлинной веры существует факт, к которому она имеет определенное отношение, а при фальшивой — для того чтобы факта нет. Дабы выяснить “исложь” и “тину”, мы нуждаемся в описании того факта, что делает данную веру подлинной, причем это описание не должно относиться ни к чему, в случае если вера фальшива. Дабы определить, есть ли такая-то дама замужней либо нет, мы можем составить описание, которое будет относиться к ее мужу, если он у нее имеется, и не будет относиться ни к кому, если она не замужем. Такое описание имело возможность бы быть, к примеру, следующим: “Мужчина, что стоял рядом с ней в церкви либо у нотариуса, в то время, когда произносились известные слова”. Подобным же образом нам необходимо описание факта либо фактов, каковые, если они вправду существуют, делают веру подлинной. Таковой факт либо факты я именую “фактом-верифи-каторрм (verifier)” веры.

Значение предложения складывается из значений входящих в него слов и из правил синтаксиса. Значения слов должны получаться из опыта, а значение предложения не испытывает недостаток в этом Я из опыта знаю крылья слов “и” значение “человек” и, следовательно, знаю значение предложения: “Существует крылатый человек”, не смотря на то, что я и не принимал в опыте того, что обозначает это предложение. Значение предложения неизменно возможно осознано как в некоем смысле описание. В то время, когда это описание действительно обрисовывает факт, предложение не редкость “подлинным”; в случае если же нет, то оно “ложно”.

Принципиально важно наряду с этим не увеличивать роль условности. До тех пор пока мы разглядываем веру, а не предложения, в которых она выражается условность не играется никакой роли. Допустим, что вы ожидаете встречи с человеком, которого вы любите, но которого некое

время не видели. Ваше ожидание в полной мере может бессловесным, даже если оно сложно по составу. Вы имеете возможность сохранять надежду, что данный человек при встрече будет радоваться; вы имеете возможность вспоминать его голос, его походку, выражение его глаз; ожидаемое вами возможно таким, что лишь хороший живописец имел возможность бы выразить, и не словами, а на картине. В этом случае вы ожидаете того, что известно вам по опыту, и истина либо неправда вашего ожидания будет “подлинным”, в случае если впечатление, в то время, когда оно осуществится, будет таким, что имело возможность бы быть прототипом вашей идеи, если бы порядок событий во времени был обратным. Это мы и высказываем, в то время, когда говорим: “Это то, что я ожидал видеть”. Условность появляется лишь при переводе веры в язык либо (в случае если что-либо говорят нам) языка в веру. Более того, соответствие веры и языка, за исключением абстрактного содержания, обычно ни при каких обстоятельствах не бывает правильным: вера богаче по деталям и составу, чем предложение, которое выбирает лишь кое-какие самый заметные черты. Вы рассказываете:“Я не так долго осталось ждать его замечу”, а думаете:“Я встречусь с ним радующимся, постаревшим, дружески настроенным, но застенчивым, с шевелюрой в беспорядке и в неначищенных ботинках” и без того потом, с нескончаемым разнообразием подробностей, о половине из которых вы имеете возможность кроме того не отдавать себе отчета.

Потом, тогда как нет никаких затруднений для предположения, что существуют невообразимые факты,мы все же должны думать, что, кроме простой веры,не может быть таковой веры, факты-вертификаторы которой были бы факты невообразимые. Это очень важный принцип, но в случае если лишь он не собьет нас с пути, то уже мало пригодится внимания к логической стороне дела. Первым пунктом логической стороны есть то, что мы можем знать неспециализированное предложение, не смотря на то, что и не знаем никаких конкретных примеров его. На покрытом галькой морском берегу вы имеете возможность сказать с возможной истинностью вашего высказывания: “На этом берегу имеется камешки, которых никто ни при каких обстоятельствах не увидит”. Несомненно подлинным есть то, что существуют определенные целостности, о которых никто ни при каких обстоятельствах не поразмыслит. Но предполагать, что такие предложения утверждаются на основании конкретных примеров их истинности, означало бы противоречить самому себе. Они являются лишь применением того принципа, что мы можем понимать утверждения о всех либо некоторых участниках класса, не будучи в состоянии перечислить участников этого класса. Мы так же всецело понимаем утверждение: “Все люди смертны”, как осознавали бы его, если бы имели возможность дать полный список всех людей; потому что для понимания этого предложения мы должны уяснить лишь понятия “человек” и “значение” и смертный того, что представляет собой любой конкретный пример этих понятий.

Сейчас заберём утверждение: “Существуют факты, которых я не могу вообразить”. Я не разглядываю вопрос о том, является ли это утверждение подлинным; я желаю лишь продемонстрировать, что оно

имеет разумный суть. В первую очередь напомним, что если бы оно не имело разумного смысла, то противоречащее ему утверждение кроме этого не имело бы смысла и, следовательно, не было бы подлинным, не смотря на то, что оно кроме этого не было бы и фальшивым. Отметим, потом, что чтобы понять такое утверждение, достаточно приведенных примеров с незамеченными камешками либо с числами, о которых не думают. Для уяснения таких предложений нужно лишь понимать участвующие в предложении слова и синтаксис, что мы и делаем. В случае если все это имеется, то предложение ясно; есть ли оно подлинным — это второй вопрос.

Заберём сейчас следующее утверждение: “ Электроны существуют, но они не смогут быть восприняты”. Снова я не задаюсь тут вопросом, есть ли это утверждение подлинным, я желаю узнать лишь, что означает предположение о его истинности либо вера в его истинность. “Электрон” имеется термин, определяемый при помощи причинных и пространственно-временных взаимоотношений к событиям, совершающимся в пределах отечественного опыта, и к вторым событиям, совершающимся в пределах отечественного опыта, к событиям отечественного опыта такими методами, каковые мы имеем в опыте. Мы имеем в опыте отношение “быть отцом” и исходя из этого можем осознать отношение “быть прапрадедушкой”, не смотря на то, что в опыте этого отношения мы не имеем. Подобным же образом мы понимаем предложение, содержащее слово “электрон”, не обращая внимания на то, что не принимаем того, к чему это слово относится. Так, в то время, когда я говорю, что мы понимаем такие предложения, я имею в виду, что мы можем вообразить себе факты, каковые имели возможность бы их сделать подлинными.

Изюминкой этих случаев есть то, что мы можем вообразить неспециализированные события, каковые имели возможность бы подтвердить нашу веру, но не можем вообразить конкретных фактов, являющихся примерами неспециализированного факта. Я не могу вообразить какого-либо конкретного факта вида: “n имеется число, о котором никто ни при каких обстоятельствах не поразмыслит”, потому что, какое бы значение я ни придал n, мое утверждение делается фальшивым как раз вследствие того что я придаю ему выясненное значение. Но я в полной мере могу вообразить неспециализированный факт, что делает подлинным утверждение: “Существуют числа, о которых никто ни при каких обстоятельствах не поразмыслит”. Обстоятельство тут та, что неспециализированные утверждения имеют дело лишь с содержанием входящих в них слов и могут быть осознаны без знания соответствующих количеств.

Вера, относящаяся к тому, что не дано в опыте, относится, как показывает вышеприведенное рассмотрение, не к личностям вне опыта, а к классам, ни один член которых не дан в опыте. Вера должна быть неизменно дешёвой разложению на элементы, каковые опыт сделал понятными, но в то время, когда вера получает логическую форму, она требует другого анализа, что предполагает компоненты малоизвестные из опыта. В случае если отказаться от для того чтобы психологически вводящего в заблуждение анализа, то в общей форме возможно

сообщить: любая вера, которая не есть несложным импульсом к действию, имеет изобразительную природу, соединенную с чувством одобрения либо неодобрения; при одобрения она “подлинна ”, в случае если имеется факт, имеющий с изображением, в которое верят, такое же сходство, какое имеет прототип с образом; при неодобрения она “подлинна”, в случае если для того чтобы факта нет. Вера, не являющаяся истинной, именуется “фальшивой”.

Это и имеется лжи “и” определение “истины”.

Г. Познание

Я подхожу сейчас к определению “познания”. Как и при с “верой” и “истиной”, тут имеется некая неизбежная неопределенность и неточность в самом понятии. Непонимание этого привело, как мне думается, к значительным неточностям в теории познания. Однако направляться быть как вероятно правильным в отношении неизбежного недочёта точности в определении, которого мы ищем.

Ясно, что знание является классом , подчиненный истинной вере: каждый пример знания имеется пример подлинной веры, но не наоборот. Весьма легко привести примеры подлинной веры, которая не есть знанием. Бывают случаи, в то время, когда человек наблюдает на часы, каковые стоят, не смотря на то, что он считает, что они идут, и наблюдает на них как раз в тот момент, в то время, когда они показывают верное время, данный человек получает подлинную веру в отношении времени дня.

Какой показатель, не считая истинности, должна иметь вера чтобы принимать во внимание знанием? Простой человек сообщил бы, что должно быть надежное свидетельство, талантливое подтвердить веру. С простой точки зрения это верно для большинства случаев, в которых на практике появляется сомнение, но в качестве исчерпывающего ответа на вопрос это объяснение не годится. “Свидетельство” состоит, с одной стороны, из фактических данных, каковые принимаются за несомненные, и, иначе, из определенных правил, благодаря которым из фактических данных делаются выводы. Ясно, что данный процесс неудовлетворителен, в случае если мы знаем принципы вывода и фактические данные лишь на базе свидетельства, поскольку в этом случае мы попадаем в порочный круг либо в нескончаемый регресс. Мы должны исходя из этого обратить отечественное внимание на принципы вывода и фактические данные. Мы можем заявить, что знание состоит, во-первых, из определенных фактических данных и определенных правил вывода, причем ни то, ни второе не испытывает недостаток в постороннем свидетельстве, и, во-вторых, из всего того, что может утверждаться при помощи применения правил вывода к фактическим данным. По традиции считается, что фактические эти поставляются памятью и восприятием, а правила вывода являются правилами дедуктивной и индуктивной логики.

В данной классической теории большое количество неудовлетворительного, не смотря на то, что я, в итоге, совсем не уверен, что мы можем тут дать что-то лучшее. Во-первых, эта теория не дает содержательного определения “познания” либо, по крайней мере, дает не чисто содержательное определение; не ясно, что имеется неспециализированного между фактами восприятия и правилами вывода. Во-вторых, весьма тяжело заявить, что являются фактами восприятия. В-третьих, дедукция была значительно менее замечательной, чем это считалось раньше; она не дает нового знания, не считая новых форм слов для установления истин, в некоем смысле уже известных. В-четвертых, способы выводов, каковые возможно назвать в широком смысле слова “индуктивными”, ни при каких обстоятельствах не были удовлетворительно сформулированы, то информируют своим заключениям лишь возможность; более того, в любой самый вероятно правильной форме они не обладают достаточной самоочевидностью и должны, в случае если по большому счету должны, приниматься лишь на веру, да да и то лишь вследствие того что кажутся неизбежными чтобы получить заключенья, каковые мы все принимаем.

Имеется, по большому счету говоря, три метода, каковые были предложены чтобы совладать с трудностями в определении “познания”. Первый, и самый ветхий, содержится в подчеркивании понятия “самоочевидность”. Второй содержится в устранении различия между заключениями и посылками и в утверждении, что познание содержится в когерентности всякого предмета веры. Третий и самый радикальный, содержится в изгнании понятия “познание” совсем и в замене его “верой, которая обещает успех”, где “успех” может, возможно, истолковываться биологически.

Мы, по-видимому, заключили, что вопрос познания имеется вопрос степени очевидности. Верховная степень очевидности заключена в фактах восприятия и в неопровержимости весьма несложных доказательств. Ближайшей к ним степенью очевидности владеют живые воспоминания. В то время, когда какие-либо случаи веры являются любой в отдельности в какой-то степени правдоподобными, они становятся более правдоподобными, в случае если связываются в логическое целое. Неспециализированные правила вывода, как дедуктивного, так и индуктивного, в большинстве случаев менее очевидны, чем многие их примеры, и психологически эти правила проистекают из предвосхищения их примеров. Ближе к концу этого изучения я возвращусь к определению “познания” и постараюсь придать громадную, точность и разработанность вышеприведенным определениям. Вместе с тем, будем помнить, что вопрос: “Что мы имеем в виду под понятием “познание”?” — не есть вопросом, на что можно дать более определенный и недвусмысленный ответ, чем на вопрос: “Что мы имеем в виду под понятием “лысый”?”

Рассел Б. Человеческое познание. — М., 1957. — С. 177—191.

Э. МУНЬЕ

Было бы упрощением воображать процесс познания когда рациональное упорядочивание фактов.

Познание — это всеохватывающее перемещение, которое соединяет субъекты со своим окружением. Оно выступает одновременно и как яркое существование “Я” и как его воздействие и как отражение этого действия. Познающий субъект при таком подходе уже не выступает как чистое сознание либо без личностное бытие, а как человек, что живет и действует: я мыслю с моим телом, с моими руками, с моей страной, с моим временем. “Я” начинает собственный мышление не от абстрактных идей, изолированных знаков, а от опыта, пронизывающего всю жизнь личности. Познание больше не выступает как что-то “объективное”, а как что-то такое, куда я глубоко вовлечен, где объект ощущается и разъясняется в той мере, накакое количество я включен в него. Такая форма познания конкретно организует мою жизнь и мой опыт.

Мунье. Э. Что такое персонализм. — Париж, 1946. —С. 100.

Ж. ЛАКРУА

Лишь вера в один момент высказывает первичность субъекта да и тотальную встречу с объектом. Верить — это значит быть вовлеченным в объект, совместно с другими субъектами… на данный момент большое количество говорят о вовлеченном мышлении, но не отмечают, что вовлеченное мышление имеет прекрасное имя и старое, которое совершенно верно называется верой…

Целый предшествующий анализ нас стал причиной выводу: то, что раньше именовалось теорией познания будет теорией веры.

Исходя из веры, запрещено процесс познания обрисовывать в исключительно интеллектуалистских терминах, потому что значительный атрибут субъекта — его воля. А воля содержит в себе либо в итоге предполагает аффективность. Из этого можно сделать вывод, что вера требует не только рациональности, воли, но бытия полностью. Вера имеется в высшей степени сложное психотерапевтическое состояние, которое связывает воедино идеи, действия и чувства. Она имеется итог объекта и тотального взаимопроникновения субъекта.

Но простое соединение объекта и субъекта не свидетельствует еще подлинной веры, а лишь свойство к суждению. Чтобы появилась вера нужно, дабы суждение было полностью соединено с нашим бытием, с отечественной личностью… По существу, вера — это тотальное вовлечение, которое возможно было бы выяснить как персоналичность суждения.

Вера — это нераздельность духа. Верить — значит вовлекаться полностью, значит соединяться тотально с самим собой, с другими, с Богом и миром. Вера — это сама личность.

Вера высказывает утвердительную силу духа, одобрение. Утверждение [одобрение] может иметь корни [основания]. Оно зависит от результатов процесса мышления. Но между одобрением и выводным знанием имеется различие. Одобрение [утверждение] не есть прямое следствие вывода, а представляет собой что-то второе. Между основаниями, на каковые опирается вера, и верой самой по себе имеется скачок, содержание которого и образовывает фактически вовлеченность личности. Следовательно, интеллектуальные аргументы и персональная вера, на каковые она опирается, разны по собственной природе. Вовлеченность личности невыразима в механизме доказательства. Это указывает, что конечный критерий веры принадлежит к высшему по отношению к логике порядку и его направляться более совершенно верно назвать этико-религиозным.

Аутентичная вера это не субъективизм в уничижительном смысле этого слова, ее нельзя сводить ни к чисто психотерапевтическим, ниволевым крайностям. Она имеется интимная сообщение, временное проникновение объекта и субъекта, прогрессирующее развитие субъекта, что раскрывается перед миром, вторыми и Всевышним. Моя верa — это перемещение моей души. И я не верил бы лишь в том случае, если бы не существовал. Вся трудность людской познания проистекает от того, что оно в один момент выступает как перемещение, помещенное в отечественную психотерапевтическую историю, и имеет отношение к универсальной и вечной истине.

Лакруа Ж. Марксизм, экзистенциализм, персонализм. — Париж, 1966. — С. 78, 99, 103—104.

тема14

Неприятности научной рациональности

в современной “философии науки”

14.1. Неокантианская интерпретация научного познания

П. НАТОРП

Так способ, в котором содержится философия, имеет собственной целью только творческую работу созидания объектов всякого рода, но вместе с тем сознает эту работу в ее чистом законном основании и в этом познании обосновывает.

Hamopn П. Марбургская школа и Кант // Новые идеи в философии. Сборник пятый. — С.-Пб., 1913. — С. 99.

Во-первых, познание должно осуществить определение факта из самого себя; для него не выяснено ничто, чего не определяло оно само. Но, во-вторых, со смыслом сказать о том, что выяснено само по себе, возможно лишь исходя из уже достигнутого знания либо чисто мысленного предвосхищения его конечного результата, скорее кроме того всегда далекой цели. А, в-третьих, потому, что отечественное познание постоянно остаётся обусловленным и ограниченным, все то, что мы имели возможность высказать довольно в себе бытия предметов с точки зрения отечественного познания, остается неизменно столь же обусловленным и ограниченным в собственном значении, как и отечественное познание по большому счету.

Hamopп П. Логические базы правильных наук. — Берлин, 1910.— С. 97.

Сознание, мыслимое с позиций трансцендентальной, являетсемь дней;ся не только первичной формой закона, но ближайшим образом обнаруживается как совокупность способов, порождающих опыт во всем его научном составе,кроме того, со всеми его содержаниями.Для мышления не существует никакого бытия, которое само не было положено в мысли… мыслить не означает ничего другого не считая как считать, что что-то существует; а что существует не считая него и в качестве предшествующего ему, это — вопрос, что по большому счету не имеет никакого подлежащего определению смысла… Первоначальное бытие имеется (бытие) логическое, бытие определения.

Hamopn П. Логические базы правильных наук. — Берлин, 1900. — С. 48—49.

Э. КАССИРЕР

Человек сумел открыть новый метод приспособления к окружению. У человека между системой эффекторов и рецепторов, которые имеется у всех видов животных, имеется и третье звено, которое возможно назвать символической совокупностью.Это новое приобретение полностью преобразовало всю людскую судьбу. По сравнению с другими животными человек живет не просто в более широкой действительности — он живет как бы в новом измеренииреальности. Существует несомненное различие между органическими реакциями и людскими ответами. В первом случае на внешний стимул дается прямой и яркий ответ; во втором ответ задерживается. Он прерывается и запаздывает из-за медленного и процесса мышления. На первый взгляд такую задержку вряд ли можно считать приобретением. Многие философы предостерегали человека от этого мнимого прогресса. “Размышляющий человек, — говорит Руссо, — легко сломанное животное”: выход за рамки органической судьбе влечет за собой ухудшение, а не улучшение людской природы.

Но средств против для того чтобы поворота в естественном ходе вещей нет. Человек не имеет возможности избавиться от собственного приобретения. Он может только принять условия собственной жизни. Человек живет отныне не только в физическом, но и в символическом универсуме. Язык, миф, мастерство, религия — части этого универсума, те различные нити, из которых сплетается символическая сеть, сложная ткань людской опыта. Целый человеческий прогресс в мышлении и опыте утончает и в один момент усиливает эту сеть. Человек уже не противостоит действительности конкретно, он не сталкивается с ней лицом к лицу. Физическая действительность как бы отдаляется по мере того, как растет символическая активность человека. Вместо того, дабы обратиться к самим вещам, человек постоянно обращен на самого себя. Он так загружён в лингвистические формы, художественные образы, мифические знаки либо религиозные ритуалы, что не имеет возможности ничего видеть и знать без вмешательства этого неестественного посредника. Так обстоит дело не только в теоретической, но и в практической сфере. Кроме того тут человек не имеет возможности жить в мире строгих фактов либо сообразно со своими потребностями и непосредственными желаниями. Он живет, скорее, среди мнимых чувств, в страхах и надеждах, среди их утрат и иллюзий, среди грёз и собственных фантазий. “То, что мешает человеку и тревожит его, — говорит Эпиктет, — это не вещи, а его фантазии и мнения о вещах”.

С данной, достигнутой нами сейчас, точки зрения мы можем уточнить и увеличить хорошее определение человека. Вопреки всем упрочнениям современного иррационализма это определение человека как рационального животногоничуть не потеряло

собственной силы. Рациональность — линии вправду внутренне свойственная всем видам людской деятельности. Кроме того мифология — не просто необработанная масса суеверий либо нагромождение заблуждений; ее нельзя назвать легко хаотичной, потому что она обладает систематизированной либо концептуальной формой. С другой стороны, но, нельзя характеризовать структуру мифа как рациональную. Довольно часто язык отождествляют с разумом либо с подлинным источником разума. Но такое определение, как легко заметить, не покрывает все поле… оно предлагает нам часть вместо целого. Так как наровне с концептуальным языком существует эмоциональный язык, наровне с логическим либо научным языком, существует язык поэтического воображения…

Кассирер Э. Опыт о человеке:

введение в философию людской культуры.

Неприятность человека в западной философии.

— М.,1988. — С.28 —30.

…Затем маленького обзора разных способов, каковые до сих пор употреблялись для ответа на вопрос, что такое человек, мы переходим к нашей основной проблеме. Достаточны ли эти способы? Возможно ли вычислять их исчерпывающими? Либо все же существуют и иные подходы к антропологической философии? Имеется ли, кроме психотерапевтической интроспекции, второй вероятный метод биологического эксперимента и наблюдения, и исторического исследования? Открытием для того чтобы другого подхода была, как я думаю, моя “Философия символических форм”. Способ в данной работе, само собой разумеется, не отличается радикальной новизной. Он знаменует не отмену, а только дополнение предшествующих точек зрения. Философия символических форм исходит из предпосылки, согласно которой, в случае если существует какое-то определение природы либо “сущности” человека, то это определение возможно осознано лишь как функциональное, а не субстанциальное. Мы не Можем определять человека посредством какого именно бы то ни было внутреннего принципа, что устанавливал бы метафизическую сущность человека; не можем мы и определять его, обращаясь к его врожденным свойствам либо инстинктам, удовлетворяемым эмпирическим наблюдением. Самая основная черта человека, его отличительный показатель — это не метафизическая либо физическая природа, а его деятельность. Как раз труд, совокупность видов деятельности, и определяет область “человечности”. Язык, миф, религия, мастерство, наука, история сущность составляющие части, разные секторы этого круга…

…В случае если уж историку и лингвисту мастерства для их “интеллектуального самосохранения” необходимы фундаментальные структурные категории, то тем более нужны такие категории для

философского описания людской цивилизации. Философия не имеет возможности ограничиваться анализом личных форм человеческой культуры. Она пытается к универсальной синтетической мнению…

Кассирер Э. Опыт о человеке: введение в философию людской культуры. Ч. 2. культура и Человек. — Лондон, 1945. —С. 144—156.

В. ВИНДЕЛЬБАНД

Заглавия имеют собственную судьбу, но редкое из них имело судьбу столь необычную, как слово “философия”. В случае если мы обратимся к истории с вопросом о том, что, фактически, имеется философия, и справимся у людей, которых именовали и сейчас именуют еще философами, об их воззрениях на предмет их занятий, то мы получим различные и вечно на большом растоянии отстоящие друг от друга ответы; так что попытка выразить это пестрое многообразие в одной несложной формуле и подвести всю эту неопредроблённую массу явлений под единое понятие была бы делом совершенно неисправимым.

Действительно, эта попытка предпринималась неоднократно, в особенности историками философии; они старались наряду с этим отвлечься от тех разных определений философии по содержанию, в которых отражается простое рвение каждого философа положить в самую постановку собственной задачи сущность добытых им точек зрения да и точек зрения; таким методом они рассчитывали достигнуть чисто формального определения, которое не пребывало бы в зависимости ни от изменчивых воззрений данной национальности и эпохи, ни от односторонних личных убеждений…

…Эта наука направлена исходя из этого на все, что по большому счету способно либо думается талантливым стать объектом познания: она обнимает всю вселенную, целый воображаемый мир. Материал, над которым оперирует ставшее независимым рвение к познанию и который содержится в мифологических сказаниях древности, в правилах поэтов и жизни мудрецов, в практических знаниях делового, торгового народа, — целый данный материал еще так мал, что легко укладывается в одной голове и поддается обработке при помощи немногих главных понятий…

…Философия каждой эры имеется мерило той ценности, которую эта эра приписывает науке: как раз потому философия есть то самой наукой, то чем-то, выходящим за пределы науки, и, в то время, когда она считается наукой, она то охватывает всю землю, другими словами изучение о сущности самого научного познания. Поэтому сколь разнообразно положение, занимаемое наукой в общей

связи культурной жизни, столь же большое количество значений и форм имеет и философия, и из этого ясно, из-за чего из истории не было возможности вывести какого-либо единого понятия философии…

Виндельбанд В. Прелюдии. речи и Философские статьи.— С.-Пб., 3904. — С. 1—16.

Задача философии выяснить, в какой мере в функциях человеческого разума, из которых в ходе исторического развития вырастают универсальные явления культурной жизни, сказываются и находят собственный сознательное выражение общие, независящие от своеобразных условий людской природы самодовлеющие; рациональные начала.

Виндельбанд В. Правила логики. Энциклопедия философских наук. Вып. 1. Логика. — М., 1913. —С.51—52.

Умелые науки ищут в познании настоящего мира или общее, в форме закона природы, или единичное, в его исторически обусловленной форме… одни из них сущность науки о законах, другие — науки о событиях; первые учат тому, что постоянно имеет место, последние — тому, что в один раз было. Научное мышление… в первом случае имеется номотетическое(законополагающее — А. Р.), во втором — мышление

5.6 заблуждение и Истина, вера и знание — Философия для бакалавров


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: