Фальсификация. стратегия поиска опровержений.

Карл Поппер внес предложение второе решение проблемы демаркации научного и ненаучного знания. В базу его он положил идею фальсификации. Фальсификация свидетельствует опровержение научной теории либо какого-нибудь отдельного научного высказывания посредством ссылки на факты, противоречащие данной теории либо данному высказыванию. Дело в том, что единичным наблюдением нельзя доказать истинность какой-либо догадки либо теории, но в полной мере вероятно одним-единственным наблюдением установить ее ложность. Возможно миллион раз видеть белых лебедей, но индуктивное обобщение «все лебеди белые» не смотря на то, что и представляется именно поэтому очень правдоподобным, но остается недоказанным, а потому нельзя исключать, что оно все же ошибочно. Но достаточно хотя бы один-единственный раз найти факт, противоречащий неспециализированному суждению, дабы признать его фальшивым. Заметив в один раз тёмного лебедя, мы будем вынуждены вычислять, что суждение «все лебеди белые» опровергнуто. Так, опровержение и подтверждение – не только логически противоположные, но и асимметричные в отношении собственных результатов операции.[3] В науке, говорит Поппер, фальсификация есть значительно более действенным методом проверки, чем верификация.

Любая научная теория определяет, что именно в соответствии с ее законам возможно и чего быть не имеет возможности. Скажем, в физике из закона сохранения энергии направляться, что вероятен ее переход из одной формы в другую, но нереально ее происхождение «из ничего» (вечный двигатель) либо исчезновение. В психологии в соответствии с законам гештальта все, что мы принимаем, постоянно структурируется в отечественном сознании так, что мы на некоем фоне выделяем какую-то фигуру, и неструктурированного так восприятия не может быть. (Исходя из этого К. Коффка [10] в праве сделать из этого вывод о ненаблюдаемом: первое зрительное чувство новорожденного младенца, уверяет он, не может быть хаосом световых пятен – младенец сразу же принимает поступающую световую данные как фигуру на аморфном фоне). В противном случае говоря, теория запрещает все, что противоречит ее законам. А потому предположение, что что-то запрещенное теорией все же происходит, имеется потенциальный фальсификатор данной теории. Существование таких фальсификаторов – нужный показатель научной теории. Любой научной теории в обязательном порядке должна быть характерна фальсифицируемость – возможность ее опровержения умелым методом. Это, по Попперу, отличает научные теории от ненаучных и, так, является критерием демаркации. Теория относительности – научная теория, она возможно фальсифицируема, по причине того, что она предвещает, какие конкретно события неосуществимы, потому что противоречат ее законам. Эта теория несовместима с определенными вероятными наблюдениями (причем такими, додаёт Поппер, каковые до Эйнштейна ожидал любой). А теория загробного существования души ненаучна, поскольку она нефальсифицируема. Люди, принимающие идею загробного существования, смогут привести подтверждающие эту теорию наблюдения (кто-то видел привидения, кто-то приобретал сообщения от погибших людей во сне либо на протяжении спиритического сеанса и т.д.), но никто не смог придумать ни одного факта, при обнаружении которого эта теория была бы опровергнута.

направляться различать фальсифицируемость и фальсификацию, даёт предупреждение Поппер. Фальсификация – это опровержение теории, а фальсифицируемость – только возможность ее опровержения. Фальсифицируемость теории не свидетельствует, что отысканы факты, каковые смогут опровергнуть теорию. Она свидетельствует только, что для любой научной теории должны существовать вероятные факты, каковые при их обнаружения опровергают эту теорию. Выдвинутый Поппером принцип фальсифицируемости требует проверки научных теорий методом поиска фальсифицирующих ее фактов. К. Поппер [16, c. 68]: «Любая настоящая проверка теории есть попыткой ее фальсифицировать, т.е. опровергнуть. Проверяемость имеется фальсифицируемость».

Теории, каковые все растолковывают и потому ничем не смогут быть фальсифицированы – это нехорошие теории. «Неопровержимость воображает собою не преимущество теории (как довольно часто думают), а ее порок» [16, c. 68]. Слабость нефальсифицируемых теорий – в их неинформативности. Метеорологическая теория, выстроенная по принципу известного стишка: «Или дождик, или снег, или будет, или нет» ничего не запрещает, все допускает и, следовательно, не содержит никакой информации, в частности исходя из этого она и неопровержима – ее попросту нечем опровергать, у нее нет фальсификаторов. Чем менее возможна теория, тем более она информативна и тем, в большинстве случаев, больше шансов ее фальсифицировать. «Существуют степени проверяемости: одни теории в основном опровержимы, чем другие; такие теории подвержены, так сообщить, большему риску». [16, c. 69].Хорошая научная теория обязана нести в себе большое количество информации, а это указывает, что из нее вытекают маловероятные, рискованные предсказания, каковые владеют громадной фальсифицируемостью. Так, критерием научного статуса теории есть ее фальсифицируемость, опровержимость.

Фальсификационизм как стратегия поиска опровержений противостоит естественному (заложенному в самой природе людской сознания) рвению ученых упорно искать объяснения всех фактов в рамках занятой ранее теоретической позиции. В случае если это удается (а при сильном жажде это удается практически в любое время), то их убеждение в правильности занятой ими позиции растет. Но в действительности, по Попперу, такая успех обязана скорее внушать сомнения. В то время, когда психоаналитик информирует клиенту, что его неприятности позваны эротическим устремлением к собственной матери в младенческом возрасте, клиент может с этим либо не дать согласие («Врач, это же полная чушь»), либо дать согласие («Врач, Вы мне глаза открыли!»). В первом случае это подтверждает психоанализ, поскольку клиент демонстрирует сопротивление. Во втором случае психоанализ тем более подтверждается. Но подобные подтверждения очень напоминают верификацию упомянутой выше метеорологической теории. Великий методолог науки ХХ в. К. Поппер, одно время сотрудничавший с А. Адлером, утверждает [16, с.67]: не существует таковой формы людской поведения, которую не было возможности бы растолковать на базе как теории З Фрейда, так и теории Адлера.

Стратегия фальсификационизма побуждает ученого искать разнообразные нетривиальные факты и пути проверки. Как пишет И. Лакатос, «новый факт должен быть немыслимым либо кроме того неосуществимым в свете предшествующего знания» [11, с.173-174]. А нетривиальность научного факта сама по себе есть значимым результатом и безусловным достоинством научного изучения [см, к примеру, 3,13].

В концепции Поппера наука предстает как постоянный поток их опровержений и гипотез. Развитие науки идет подобно дарвиновской биологической эволюции: теории и новые гипотезы проверяются в попытках их опровержения, в следствии чего, как в естественном отборе, «выживают сильнейшие». Но и они со временем уступают место еще более «сильным» теориям. Любая теория в этом ходе непременно отбрасывается как неистинная. Сущность фальсификационизма заключена в тезисе: «Запрещено совершить ошибку лишь в том, что все теории ошибочны». Но в последовательности сменяющихся теорий последующие теории разрешают больший круг неприятностей, чем это делали предшествующие. Так, происходит рост научного знания, и через смену теорий в науке идет процесс нескончаемого приближения к истине, не смотря на то, что «окончательная», безотносительная истина на любом этапе развития науки остается недостижимой. Запрещено выделить истину в научном знании, говорит Поппер, но возможно, выявляя и отбрасывая неправда, приблизиться к истине. Человек способен достигнуть истины, но кто может с уверенностью заявить, что из отечественных сегодняшних знаний на следующий день останется незыблемым, а что окажется заблуждением?

Психолог сходу почувствует оригинальность построений Поппера, задумавшись над выделяемыми им тремя уровнями понимания доказательства [цит. по: 8, с.365]. На самом низком уровне, считает Поппер, у вас появляется приятное чувство, что вы осознали движение рассуждений. Средний уровень достигается, в то время, когда вы имеете возможность воспроизвести аргументацию. Но верховный уровень – в то время, когда вы способны опровергнуть предложенное подтверждение. Согласитесь: очень интересный метод операционализации понимания. Но в случае если применить сообщённое к самой концепции Поппера, то возьмём: верховный уровень понимания его концепции – это опровержение самой данной концепции. (Но, сам философ думал, что потому, что принцип фальсицируемости не фальсифицируем, постольку он не есть научным принципом).

Методика фальсификационизма, но, наталкивается на значительные трудности. Во-первых, существует множество высказываний, каковые легко опровергнуть, но от этого они не становятся научными. К примеру: все столы – рыбы. Либо: Луна сделана из сыра. Разумеется, что подобные высказывания не опираются на факты и не подтверждаются ими, т.е. являются неверифицируемыми. И вряд ли их нужно считать ненаучными. Лишь из того, что некое высказывание фальсифицируемо, нельзя сделать вывод, что оно научно.

Во-вторых, эти опыта не всегда могут быть конкретно соотнесены с контролируемым утверждением. К примеру, кое-какие родители, как продемонстрировал Р. Браун, дают совсем однообразный процент одобрительных высказываний мелким детям (типа «Да, верно») как на грамматически верные, так и на грамматически неправильные конструкции [см. 14, с.267]. Опровергает ли это наблюдение предположение, что мелкие дети обучаются грамматике, приобретая обратную сообщение о собственных неточностях? Обосновывает ли оно врожденность грамматических структур у детей? Запрещено дать однозначный ответ. Между контролируемым положением и данными опыта постоянно находится огромное количество запасных догадок, а потому ученый в полной мере может сохранить исходное положение, отказавшись от тех либо иных не значительных для его позиции догадок. В то время, когда было найдено, что для восприятия слов, вызывающих тревогу, в большинстве случаев требуется бoльшая освещенность, чем для восприятия нейтральных слов, то это было воспринято как подтверждение идей Фрейда о вытеснении нежелательной информации из сознания. Не смотря на то, что формально была обнаружена только трудность в осознании таких слов, а не невозможность их осознания, что, помой-му, вытекало из буквы фрейдовского учения. По большому счету постоянно существует возможность переинтерпретировать опровергающие данные в подтверждающие, действительно, как заметил Дж. Агасси, «это требует больших упрочнений» [1, с.157]. Как пишет И. Лакатос, научные теории исключают какие-либо события лишь при условии, что эти события не зависят от каких-то иных неучтенных факторов [11, с.26]. А ведь неучтенные факторы присутствуют неизменно. Полученные в опыте эти нужно еще намерено трактовать как зависящие либо не зависящие от этих факторов. И такую интерпретацию нужно снова независимо контролировать. По причине того, что (принцип свободной проверяемости) каждая догадка, всякое новое допущение должны проверяться посредством иных данных, хороших от тех, на основании которых они были предложены.

В-третьих, все усложняется «лингвистическими играми» ученых. Чтобы не обижать выдающихся ученых, как пример разглядим шутку А.П. Чехова. В юности он вел в юмористическом издании «Будильник» собственный «Календарь» и в один раз в нем написал: в такой-то сутки в Испании родится великий автор, что погибнет через 6 дней по окончании собственного рождения. Вероятно ли такое? В случае если под словами «великий автор» осознавать автора превосходных литературных трудов, то сообщённое – бессмыслица. Но под этими же словами понимать человека со свойствами, разрешающими ему написать превосходные произведения. Тогда сообщённое обрисовывает ужасное событие для всемирный культуры. На данной двойственности, а также, и основана шутка. Ученые в большинстве случаев блестяще обладают умением изменять трактовку терминов – но тогда любое высказывание возможно согласовать с любым опытом. Это, кстати, приводит любителей обрисовывать лингвистические игры (от поклонников позднего Л. Витгенштейна до постмодернистов) по большому счету к отказу от поиска истины. Но ученые играются отнюдь не только в лингвистические игры. Любое изменение трактовки терминов должно соответствовать методологическим правилам, а также новая трактовка обязана непротиворечиво вписываться в наличную совокупность знаний (мы, к примеру, твердо знаем, что Чехов не владел способом определения выдающихся литературных свойств и уж тем более не имел возможности прогнозировать рождение ребенка с этими свойствами) и независимо проверяться в опыте.

Наконец, в-четвертых, методика фальсификационизма не соответствует настоящей истории науки. Ученые, в большинстве случаев, не отказываются от теории сходу, когда найдены фальсифицирующие ее факты. Кроме того в случае если отысканы опровергающие теорию экспериментальные эти, ученые стараются ее подправить и сохраняют верность ей, по крайней мере, до тех пор, пока не предложена вторая, более приемлемая теория. В истории науки ни одна большая теория не была отброшена в следствии опровергающего опыта. Никто, к примеру, не заявил теорию Ньютона фальшивой, в то время, когда обнаружилось, что планета Уран движется не в соответствии с ньютоновской механикой. Еще Ч. Дарвин [7, с.70] сформулировал «общепринятое в науке правило»: догадка обязана приниматься до тех пор, пока не будет отыскана лучшая догадка. Эту же идея поясняет В.Н. Костюк [9, с.107]: «В случае если исследователь имеет всего одну догадку, то он не имеет возможности ее отвергнуть кроме того в том случае, в то время, когда она дает фальшивые результаты; у него нет ничего лучшего». Согласно точки зрения Лакатоса, «решающий опыт – это только почетный титул, что возможно пожалован определенной странности, но лишь спустя продолжительное время по окончании того, как одна программа будет вытеснена второй» [11,с.267]. Опыт Майкельсона-Морли, доказавший отсутствие эфира, предполагаемого в теориях Максвелла и Ньютона, не был воспринят как опровержение этих теорий. Он рассматривался только как аномалия, требующая объяснения, как маленькое облако на ясном небе теоретической физики. На самого А. Эйнштейна, что создал теорию, растолковывающую, а также, и опыт Майкельсона-Морли, результаты опыта не произвели особенного впечатления, «они его не поразили» [5, с.251]. Но благодаря известным итогам этого опыта физики были готовы к восприятию теории относительности. Так, вопреки Попперу, противоречащий теории опыт сам по себе еще не ведет к немедленному ниспровержению данной теории, но занимает важное место в процессе смены теорий – он содействует как разработке новых теорий, так и принятию этих теорий научным сообществом.

К. Прибрам [17, с.133] вспоминает реакцию В. Кёлера на последовательность опровергающих его теорию опытов: «Кёлер ни при каких обстоятельствах не признавал опытов, проводенных Лешли, в которых для опровержения его разрушения и теории нейроэлетрических полей употреблялась золотая фольга. Не признавал он кроме этого опытов Сперри с перекрестом нервных волокон, в которых исползовались полосы слюды. Но в то время, когда он познакомился с результатами опыта с вживлением дисков с алюминиевой пастой (т.е. с опытами самого Прибрама! – АКШ), он вскрикнул: Это опровергает не только мою теорию поля постоянного тока, но и всякую другую современную неврологическую теорию восприятия». В. Кёлер – великий психолог, а потому по окончании серии опровержений разнообразные имел возможность себе позволить признать собственную неправоту. А как быть молодому аспиранту? Признать на защите диссертации, что все его догадки опровергнуты?

Фальсификационизм, как и верификационизм, так же не ведет к решению проблемы демаркации. Но он задает нужную и действенную стратегию проверки. Нужно контролировать маловероятные, рискованные предсказания, каковые владеют громадной фальсифицируемостью. Нужно, в противном случае говоря, планировать такие опыты, каковые разрешают при несоответствия взятых результатов отбросить исходную догадку. И. Лакатос видит в этом соблюдение требования «кодекса научной чести»: эмпирические эти лишь тогда смогут рассматриваться как подтверждение некоей догадки, в случае если ученый заблаговременно признает, что, возьми он иные эти, он бы выдвинутую догадку отверг. (Психологам направляться смиренно дать согласие, что аналогичных подтверждающих опытов в их науке практически не существует). Таковой путь действеннее поиска подтверждений, не смотря на то, что он, само собой разумеется, и страшнее. Как писал К. Поппер, «мы должны рисковать, дабы победить. Те из нас, кто опасается подвергнуть риску собственные идеи, не участвует в научной игре» [15, с.259].

торговли и Стратегия поиска пробойных акций с громадным потенциалом перемещения на NYSE и NASDAQ


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: