Философия на сытый желудок

Серый ливень монотонно барабанит по стеклам арочных окон. В коридорах особенно серо и мрачно по причине того, что потолочные лампы еще не включили. Однако, в этом сонном гулком сумраке имеется какой-то собственный уют, словно бы бы собравшиеся тут люди – это армия, которая разбила лагерь в закинутом форте, дабы переждать непогоду. Как к теплу и свету костра, Тени стекаются к гостеприимно открытому окну раздачи в трапезной. За вытертыми белыми столами царит оживление, слышен хор голосов и размеренный стук ложек о фарфор. Сейчас борщ, согласно точки зрения большинства – самый вкусный суп на семь дней. Действительно, в нем редко видится мясо. Больные шутят меж собой, что в Красном Доме круглосуточный Великий Пост, с поправкой на государственный бюджет. Самые предприимчивые приносят с собой майонез, дабы мало разбавить это состояние. Самые ушлые воровато ставят на стол банку селедочки. Но, исчезает она так скоро, что тяжело утверждать, была ли она в действительности.

Слева у стенки, через два стола от входа, собралась мужская компания. Дистрофичный длинноносый Итальянец сосредоточенно вылавливает из остывающего супа куски переваренных овощей. Дедушка Кирилл крошит в тарелку тёмный хлеб, пробуя сделать суп гуще и, заодно, уменьшить себе жевание, потому, что вставная челюсть осталась в палате. Поэт Александр с видом маньяка поедает второе, состоящее, по всей видимости, из тушёного мяса и гречки, но размазанное по тарелке в такую кашу, что светло синий букв с заглавием поликлиники на краях не видно; единственным осмысленным предметом в этом блюде думается красная долька помидора, сиротливо ожидающая собственного часа.

— Ну вот, снова зомбичи тропу протоптали… — дедушка Кирилл недовольно косится на долгую очередь припозднившихся Теней, заканчивающуюся где-то в коридоре.Чем-то они и в самом деле напоминают зомби. – Сейчас за хлебом не пройти!

Итальянец с наслаждением наблюдает на толпу снова пришедших, рассматривая молоденьких девушек в ладных спортивных костюмах. Он бы с наслаждением познакомился с кем-нибудь, но, увы, в нем нет ни должного обаяния, ни эмоции юмора. Иногда Итальянец с завистью наблюдает, как врач Тарасов свободно собирает около себя всех имеющихся девушек, каковые в его присутствии ведут себя как кошки. Он чешет им животики (образно говоря) и по большому счету делает все, что желает. Вот бы и ему так…

— На что это ты пялишься? –с подозрением задаёт вопросы дедушка, обильно соля собственный суп, превратившийся в хлебно-овощное пюре.

— Вечно возможно наблюдать лишь на три вещи… — мечтательно протягивает Итальянец.

— На часы, на дам и на термометр! – ухмыляется Александр. – Но, сначала дамы… но по окончании них сходу хочется забрать термометр и пойти наблюдать на часы.

Но для чего тебе часы, в случае если времени нет? –беззубоулыбается дедушка Кирилл. – Мы замкнуты в одном маленьком кольце, в которое растянулось отечественное «на данный момент». Можно считать, что мы никуда не движемся, поскольку у кольца нет ни начала, ни финиша.

— Обоснуй, — скучающим голосом говорит Итальянец.

— Ну… — дедушка задумчиво чешет щетинистый подбородок. – Время имеется в движении, в действии. В то время, когда действия большое количество, время движется скачками, и уходят большие его количества. В то время, когда действия нет, время теряет собственный суть, и любая его единица делается пустотой… — он отрывисто кашляет и умолкает.

— Я не обожаю безлюдных догадок, — подмечает Итальянец. – Как ученому, мне необходимы доказательства.

— Ик! Ты биолог, а не астрофизик! – не в тему вставляет одолеваемый икотой Александр. Итальянец морщится. На него накатывает тоска по работе, и он быстро очищает голову от мыслей.

— Ну, взгляни, — дедушка Кирилл показывает на безлюдные тарелки. –Сейчас мы едим борщ. Совершенно верно такой же борщ был у нас в эту среду. И в позапрошлую. И еще порядка двадцати сред назад. Суть в том, что отечественное малое кольцо времени ограничено разнообразием столовского меню. Исходя из этого нельзя сказать, что сегодняшняя среда это не прошедшая среда. Это одинаковая среда. Все вероятные разы повторений с момента введения меню существует лишь одна среда.

— А позже наступает одинаковый четверг? – бодро продолжает Александр.

— Правильно.

— А позже пятница?

— Да.

— Это абсурд, — нормально говорит Итальянец. –Ежу ясно, что все среды на свете различные.

— Чем же? – дедушка прищуривается, предвкушая хороший спор. –Вот что ты делал в эту среду?

— Я? Ну… проснулся утром, покушал, принял пилюли… позже сходил за сигаретами…

— То же самое и сейчас.

— Сейчас я не ходил за сигаретами!

— Да? Но так как ты только что об этом отыскал в памяти и сходил в мыслях.

— Это очень многое меняет.

— Это ничего не меняет, — дедушка Кирилл удовлетворенно откидывается на спинку стула, скрестив на груди сухие руки с выпирающими венами. – Помимо этого, что каждую среду ты кушаешь, срешь, дремлешь и куришь сигареты. Но, как и каждую пятницу. Но эти дни все же различаются тем, что ты ешь на ланч, ужин и обед.

— полдник и Кефир забыли! – Александр поднимает вверх указательный палец. – И второй ланч.

— Куда ж без них…

Итальянец сидит, уставившись в одну точку, придавленный услышанным.Слова деда кажутся ему все более правдивыми. Имеется в них какой-то червячок сомнения, но он проворно ускользает. Был так как какой-то суть… а сейчас его нет, и искать кроме того не хочется. Да и нужно ли?

— Пора на волю… — чуть слышно произносит он.

При слове «воля» Александр опасливо сжимается, а дедушка Кирилл недовольно хмурится.

— Знаешь, у меня тут один привычный имеется, Мишка Корягин, — старик наклоняется поближе и понижает голос. –Его машина стоит тут, внизу, на парковке. Всю неделю он живет тут, а на выходные ездит на дачу, морковку в том месте сажает. Его четвертый месяц на терапии держат, динамики никакой, да он и лекарства эти уже и сам не выпивает – выбрасывает. Я ему говорю, чего ж ты не выписываешься? А он мне – для чего? Так как в таковой жизни имеется размеренность. И еще, говорит, заболевание делает нам честь: мы уколы и эти таблетки переносим каждый день, как нечего делать, а все остальные думают: «Они борются с Недугом». Сходу какое-то уважение, чувство преимущества. Тут мы методом созидания решаем наиболее значимые для нас неприятности, мы хозяева судьбы. А снаружи как были никому не необходимы, так и будем. – Дедушка не легко, со свистом, вздыхает. – Мир не обожает тех, кто живет, как у всевышнего за пазухой.

Александрмягко тянет деда за локоть.

– Отправимся уже, тебе пора полежать.

— Думай, — назидательно говорит дедушка, поднимаясь. – На какой стороне тебе хочется быть. Может, имеется толк в саморазрушении, а? – они уходят.

— Что тут происходит? – на соседний с Итальянцем стул падает Владимир из сорок четвертой и жадно принимается уничтожать дымящийся борщ.

— Да дедушка тут в демагогию углубился… — тот неизвестно машет рукой. – Не смотря на то, что в чем-то он прав.

— В чем же?

— Ну, хотя бы, его идея о саморазрушении. В мифологии говорится о том, что у истоков создания мира находились три всевышнего – Творец, Разрушитель и Созидатель. Мир неосуществим без одного из них, в этом гармония.

— Ты же наподобие биолог, а не мифолог… — с набитым ртом говорит Владимир.

— Да вы задолбали уже напоминать мне о моей профессии! – бурно возмущается тут и Итальянец же сникает. – Забудь обиду. Сходу хочется взяться за работу.

— Осознаю.

Дальше сидят без звучно. Владимир шумно ест, Итальянец думает. В нем назревает потребность записать кое-что в ежедневник, и в итоге он прощается с другом и торопится в палату. В том месте он добывает из чемодана помятую красную тетрадь, очиняет хлебным ножом карандаш и в задумчивости склоняется над линованным страницей, мусоля зубами ластик. Наконец необходимые мысли приходят и изливаются широким потоком:

«В юные годы я довольно часто думал о хорошей и нехорошей стороне бытия. Допустим, кто-то живет на райском острове среди океана, у него радостная и беззаботная судьба. Единственное, что ее омрачает – это маленький остров темноты у горизонта. Любой раз человек всматривается в него и думает о том, как мучительно жить в том месте, и как было бы прекрасно не появляться в том месте. Иначе, люди на чёрном острове наблюдают на светлую сторону и думают о радостной жизни ее жителей и о том, как бы они сами желали в том месте побывать. Вопрос в том, что лучше: наблюдать из света на тьму, либо из тьмы на свет? Знание о темноте легко омрачает свет, знание о свете легко рассеивает тьму. Что же лучше?..» — карандаш замирает у вопросительного символа, легко подрагивая. После этого торопливо заканчивает: «Придя ко мне, я считал, что неизменно лучше наблюдать из света – как позиция выздоровевшего по отношению к заболеванию. Но сейчас я услышал, что свет лучше выглядит из темноты. И сейчас я снова сомневаюсь».

Итальянец перечитывает написанное, не легко вздыхает и укладывается на собственную скрипучую койку. Обед закончился – значит, прожит еще один сутки.

Шустов

Выходные в Красном Доме — унылое, мертвое время. И без того неторопливые дни удлиняются в два раза, и все около — красные стенки и прилегающий к ним двор — как будто бы погружается в сон, иногда нарушаемый лишь грохотом тележек да бойкими криками медсестер, каковые обожают поболтать между собой из различных финишей коридора.

Все ходоки сбегают еще в пятницу, до обеда, оставляя по окончании себя танцующие в горсти и воздухе пылинки цветного песка. Взволнованные новички негромко лежат в собственных палатах, принюхиваясь к стенкам и перетирая собственный прошлое с соседями, или, если не повезет, — в одиночестве.

В саду знойно, ни одна ветка не шелохнется, и лишь сладко и душно пахнет жасмином от буйно разросшегося куста за сараем. Кошки валяются в тени на разбитых цементных ступенях, поросших чистотелом и мхом; кругом никого — кроме того птицы молчат, и лишь солнце стекает раскаленными струями с теннисного стола и выжигает страницы забытого кем-то на скамье издания.

Сейчас дежурит Шустов. В большинстве случаев уик-энды берет на себя врач Тарасов, но сейчас он повел сына на футбол. Шустов совсем не против: дома ему делать решительно нечего.

Цаплин и Козырев укатили в отпуск (любой в собственный), напоследок массово выписав половину отделения. До тех пор пока руководство в отпуске, новых больных велено не пущать. Отделением командует Тесарь, которому происходящее, в неспециализированном-то, до лампочки.

По окончании трех часов Шустов разрешает себе маленькую прогулку по саду. Ему нравится сочная некошеная трава и зелень листвы, нравится, как солнце пробивается через кроны деревьев и мелкими пятнышками прыгает по лицу. Будь его воля, он прошелся бы тут босиком.Немногочисленные гуляющие радуются ему и здороваются. Они обожают Шустова – он ощущает это не не смущаясь. Пожалуй, в отделении нет никого, кто не поведал бы ему собственной истории. Шустов может и обожает слушать, и его участие встречает таковой отклик, которого он и сам не ожидал. Ему дарят значки и фенечки, кое-кто кроме того нарисовал его портрет шариковой ручкой на газетной бумаге. Значки Шустов складывает в стол, фенечки носит на левой руке, а портрет хранит в своей квартире в любимой книге «Властелин Колец». Пожалуй, аудитория у него не меньше, чем у Тарасова, не смотря на то, что ему, Шустову, не приходится для этого привлекать к себе внимание. Сам Тарасов на все это как-то сообщил отрывисто: «Растешь». Что ж, в случае если так необходимо…

Неожиданно его безмятежность прерывается интуитивным ощущением, что что-то не так. Не обращая внимания на то, что Шустов еще не может управляться с Нитью Атланта, она точно ведет его в нужном направлении.

Внебольшой чаще среди деревьев и кустов, прислонившись к стволу корявого дерева, сидит Таня Белова, его единственная пациентка, и горько плачет, уронив голову на колени. На ней белые и серое платьице полукеды, в густых каштановых волосах широкий блестящий ободок. Все это выглядит так мило, что Шустов в себя радуется, не обращая внимания на тревогу.

— Татьяна! – максимально строгим тоном говорит он. – Что это с тобой творится?

Женщина вскидывает голову и на миг видится с ним мокрыми серыми глазами. На тоненьком личике мелькают робость и испуг.

— Простите, Алексей Викторович, я вас не увидела… — Танявытирает слезы кулаком, но на их месте неудержимо появляются новые.

— Да что произошло-то? – уже обычным голосом говорит Шустов и падает на траву рядом с ней, позабыв про собственный белый халат. – Давай, говори.

— Меня юноша кинул, — она горько кивает на валяющийся рядом телефон.

— Ты уверена? – с опаской уточняет Шустов, не зная, как подступиться к данной проблеме. – Возможно, он просто не то сообщил?

— Да нет… — Таня вздыхает и вытирает оставшиеся слезы. – Это уже давно у нас. С того времени, как я заболела, Миша стал от меня отдаляться. То позвонить забудет, то у него дел полно. Хорошо бы – учеба, работа. Но вот мы договорились о встрече, его все нет и нет, я звоню, а он говорит: «Прости, я сейчас не смогу, мне нужно с собакой погулять»… — Таня опять начинает всхлипывать. – Само собой разумеется, собака ему серьёзнее!

— Ну-ну… — Шустов нерешительно гладит ее по голове, не зная, как оказать помощь. Тут Татьяна вцепляется в его халат и уже в голос ревет у врача на груди, мигом превращая его футболку в озеро.

— А сейчас он говорит, что ему неприятно со мной! – через слезы выдавливает женщина. – Что он лучше себе другую отыщет, чем заразится моим туберкулезом! Ненавижу!!! – она поднимает голову и смущенно наблюдает на мокрое пятно, оставшееся на одежде ее лечащего доктора.

— Простите меня, пожалуйста… — она краснеет и отстраняется от него.

— «Утратила лицо Таня-тян, — вспоминает Шустов прочтённое сравнительно не так давно в сети хокку. — Плачет о мяче, укатившемся в пруд. Забери себя в руки, дочь самурая!»

Таня слабо хихикает через слезы, и у молодого Атланта отлегает от сердца: не так все страшно, значит.

— Ну и нечего общаться с этим козлом, — говорит он. – В то время, когда я тебя вылечу, к тебе сбегутся толпы мальчиков, уж поверь мне!

— Да мне бы лишь одного… — неуверено радуется Татьяна.

— Ты до тех пор пока можешь составить компанию Саньке, — Шустов показывает рукой в угол сада, где показывается дистрофичная сутулая фигура в спортивном костюме, присевшая у векового дерева. – Он хороший юноша.

— Но он же псих, наподобие? – Таня недоверчиво наблюдает в ту сторону.

— Да обычный он. Легко безрадостно одному быть, вот он и играется во всякие игры… — Шустов поднимается с почвы и оказывает помощь подняться пациентке. – И по большому счету, вместо того, дабы скрываться по кустам и плакать, шла бы лучше ко мне, может, и разрулили бы совместно… — Шустов ощущает, что к нему возвращается уверенность. До тех пор пока он тут, он будет защищать собственных больных от любой напасти.

— Благодарю, Алексей Викторович! – лицо Тани проясняется, и она удирает на дальнюю аллею – интересоваться делами Александра. А удовлетворенный Шустов возвращается в ординаторскую.

Александр

Ночью его будит громкий стук в дверь. В палату просовывается растрепанная голова с лихорадочно горящими глазами, в которой Александр спросонок еле узнает Вовкуиз сорок четвертой.

— Эй! Ты дремлешь? – хрипло задаёт вопросы юноша, просачиваясь в палату.

— Дремал до этого… — бурчит Александр и садится в постели. Больной бок тут же начинает саднить. – Чего желал-то?

Вовка садится на стул рядом. Его колотит нездоровая дрожь, да и по виду юноши ясно, что с ним что-то не так. Мало проснувшись, Александр вспоминает, что Вовке по большому счету, наподобие как, не надеется тут быть: через три дня его уже выписывают, и он имеет полное право ночевать дома. Тогда какого именно хрена?..

— Мне нужна твоя помощь, — негромко говорит Вовка. – Необходимо пробраться кое-куда. У тебя так как еще остались твои отмычки?

Отмычки от всех дверей в Красном Доме, каковые Александр сделал от скуки, пока лазил по всяким закоулкам, остались где-то в прошедшей судьбе вместе с памятью. Но, они все так же лежат на своем месте, на дне коробки тумбочки. Александр извлекает их на свет и с удивлением разглядывает: нужно же, как много!

— Куда как раз? – деловым тоном уточняет он.

— В кабинет Цаплина.

— Цаплина?! – с Александра слетает последний сон, и он вытаращенными глазами наблюдает на Вовку. – Для чего???

— Дело имеется. Продолжительно растолковывать… — на лице юноши написано настоящее отчаяние. – Так ты поможешь?

— Лишь вследствие того что я, думается, тебя осознаю… — Александр нехотя выбирается из-под одеяла и надевает поверх пижамы толстый вязаный свитер. – Но ты полный псих. В случае если нас поймают, то будет громадной шум, знаешь?

— Да ничего не будет! – Владимир завладевает связкой отмычек и выскальзывает в чёрный коридор.

Мозаичная Миля спит. Кроме того дежурная лампа на должности почему-то потушена. От этого лунный свет, просачивающийся в узкие окна, думается нестерпимо броским. Александр передергивает плечами под свитером: он опять ощущает всей собственной кожей неясную тайную судьбу этих стен. Чувство сводит его с ума, напоминая о сумасшествии Тени, которой он был совсем сравнительно не так давно. Александр прижимает ладони к груди, и теплящаяся в ней искра света легко покалывает их приятным теплом. Основное – не рассердить Дом неосторожным поступком. Вовка очевидно задумал что-то плохое… — Александр мельком смотрит на собственного спутника и видит в нем какую-то ужасную жажду, которая получается лишь от пожирающей внутренней пустоты. Но Александр кроме этого ощущает, что обязан оказать помощь собственному приятелю – в итоге, в Красном Доме все в одной лодке, какие конкретно бы беды ни случались.

Оба неслышно прокрадываются к церкви. Стражницы мирно храпят на клеенчатых кроватях около ординаторской. В церкви мрачно и холодно, и лишь тусклый свет желто-коричневого неба просачивается из-под купола. Александр отбирает у Вовки отмычки и умелыми пальцами скоро находит нужную. В кабинете врача Цаплина он сам когда-то бывал, уже и не отыскать в памяти, за какой надобностью. Возможно, в том посещении было что-то ритуальное, наподобие того, как возложить ноги на стол в конференц-зале либо нацарапать неприличное слово на двери в стоматологии.

Маленькая скрипучая дверь нехотя раскрывается, и юные люди пробираются вовнутрь. В помещении полутемно, как и везде; массивные своды и толстые стены потолков, думается, давят еще посильнее, чем при свете. Накрытый простыней аквариум формирует какое-то сюрреалистическое чувство, как будто бы в помещении находится гроб с покойником.

Тут вспыхивает режущий белый свет – это Вовка вынул телефон. Белый луч мечется по столу главного врача, на котором царит унылый порядок – ни одиноко лежащей бумажки, ни яблочного огрызка – сплошь ровные стопки документов. И лягушки. Вовка добывает из карманапакет и начинает собирать в него статуэтки, стараясь не потерять ни одной.

— Для чего?.. – чуть слышно шепчет Александр. Его продирает плохое чувство. В памяти всплывает что-то из рассказов стариков о преданиях Дома… нет, он не помнит. По окончании операции память словно бы хорошенько выстирали.

— Так необходимо, — Вовка обходит кабинет, заглядывая во все углы. Наконец в его руках выясняется маленькая белая лягушка, сидящая то ли на цветке белой лилии, то ли на чем-то еще. Он продолжительно крутит вещь перед глазами, словно бы бы кроме того не дыша, а Александр нетерпеливо переступает с ноги на ногу, с тревогой посматривая на дверь, за которой до тех пор пока все негромко.

— Это последняя, — Вовка бросает фигурку и встряхиваетпакет. – Все, уходим.

Александр шепетильно закрывает дверь. Он старается не думать, как Цаплин отнесется к исчезновению коллекции, которую очевидно собирал много лет. Но еще больше его тревожат предстоящие Вовкины намерения.

— Ты не имел возможности бы прогуляться со мной на улицу? – весьма нормально говорит его приятель. Александру остается лишь кивнуть. Удачно миновав Стражниц, они спускаются по боковой лестнице и выскальзывают в сад через запасной выход. Нежданно холодный осенний ветер тут же пробирает до костей, пробуждая спящую боль в груди, но Александр заставляет себя выпрямиться и снова призывает на помощь собственную искру. Делается теплее и спокойнее.

Вовка, не оборачиваясь, ведет его в глубь сада. В оранжевом фонарном полумраке думается, что он ступает по тёмному болоту, и ноги неспешно увязают. Наконец они достигают дальней аллеи. Вовка бросает пакет на посыпанную гравием дорожку и подбирает с почвы кирпич. В его глазах мелькают необычные недобрые искры. Не говоря ни слова, юноша со всей силы швыряет кирпич на сверток. Раздается жалобный хруст.

— Что ты делаешь?! – Александр в испуге подскакивает к нему, но Вовка отстраняет его рукой. Садится на корточки иисступленно молотит кирпичом по свертку, превращая в труху его содержимое. По его щекам катятся слезы.

— Я их отпускаю на волю… — негромко произносит юноша. Ударяет в последний раз и в изнеможении падает на землю. Александр садится рядом с ним, неверной рукой пробуя нащупать в кармане сигареты и не сходу вспоминая, что в пижамных штанах карманов нет.

— По-моему, ты на данный момент сделал что-то страшное, — по окончании продолжительной паузы произносит Александр. Он опять ощущает пробирающий мороз и обнимает себя за плечи.

— Это уже не имеет значения. – Вовка радуется какой-то необычной отрешенной ухмылкой. – Я сделал все верно.

— Плохо второе, — раздается третий голос у них за спиной, и юноши нечайно подскакивают от неожиданности. Рядом стоит Итальянец и невозмутимо курит. В оранжевом свете сигареты видно его изможденное лицо с печальными чёрными глазами. – То, что человек, у которого были все шансы жить, так очень сильно хочет для себя смерти, что она уже стоит за его спиной.

— Ты, что ли, смерть?.. – со страхом лепечет Александр. Он уже верит, что в такую ночь может случиться все, что угодно.

— Да иди ты… — устало огрызается Итальянец и выбрасывает окурок в траву. – Легко стою я себе, воздухом дышу, никого не трогаю – в этот самый момент мне спокойствия не дают! Это, понимаете ли, именуется свинством!

Юные люди жадно хихикают, отпуская напряжение. Вовка подбирает с дорожки пакет, из которого сыпется белая пыль, хорошенько размахивается и швыряет его за забор. Слышно, как с той стороны сверток со звоном ударяется об асфальт.

— Хулиганье… — неодобрительно вздыхает Итальянец. – Отправимся из этого скорей, вас, предположительно, вся поликлиника слышала.

Вовка неверным шагом направляются к строению, Итальянец и Александр идут чуть сзади.

— Что-то я не весьма осознал шутку про смерть, — тихо говорит Александр собственному спутнику.

— А я и не пошутил, — так же негромко отзывается Итальянец.

Мой шнобель ощущает любой мелкий запах в потоке воздуха. Мои ноги крепки и стремительны. Мои пальцы улавливают биение судьбы во всем, к чему прикасаются. Мои руки сильны. Моя кожа чувствует свет и различает миллионы касаний. Мое тело полно силы, оно создано, дабы пропускать через себя мир. Я – Атлант. И я неизменно готов скоро бежать и высоко прыгать.

Красный Дом твёрд. Он обожает играться злые шутки с людьми, живущими в нем. Сперва Дом неспешно, ненавязчиво отнимает у них память о прошедшей жизни, превращая ее в узкий слой песка, разметенного по мозаичным коридорам. После этого Дом сеет в головы собственных жильцов мысли о том, что их прошлое тщетно и бессмысленно, а настоящая судьба — вот она, тут и лишь тут, и лучше уже быть не имеет возможности. И в данной части Дом кроме того не через чур лжёт: он отдает себя всецело в их распоряжение. Все лестницы и свои подвалы, все тенистые уголки сада, ночные видения, сказания и мифы и всю землю, сотканный из различных клочков их представления. Злая шутка содержится в том, что мир Дома во всем его многообразии в действительности безлюдной и убогий, а его глубинная сущность, о которой с таким упоением говорят старики, не более чем плод подмены понятий. Больные данной поликлиники, дети Красного Дома, живут как у всевышнего за пазухой. Они дремлют в стерильно чистых постелях и едят одобренную ГОСТ-ом еду. У них в распоряжении целая вечность, которую они проматывают — семь дней за семь дней, с каждым днем. И в то время, когда кто-либо из них покидает ненадолго красные стенки, они сталкиваются с наружным миром, что не приемлет таковой образ судьбы. Сталкиваются с действительностью, от которой отвыкли, погрязнув в заботе санитарок и врачей, разучившись вычислять время. И уже больше не желают иметь с данной действительностью дела, чувствуя собственную негодность и испытывая к ней неприязнь.

Большая часть больных глотает колеса, каковые медлительно убивают их рассудок и организм. Такова плата за борьбу с заболеванием, которой тут никто не опасается, приняв как данность, как серый фон их убогой судьбы. Возможно заявить, что дети Красного Дома сами с наслаждением цепляются за собственный болезнь: так как именно он сплачивает их на протяжении нескончаемых бесед об одном и том же, сплачивает так очень сильно, что больные становятся одной семьей. Они хороши друг к другу — пожалуй, больше, чем когда-либо в наружной судьбе. Они честно интересуются небольшими подробностями воспоминаний и чужих заморочек. Привязанность друг к другу не редкость такой сильной, что уже отпускные ходоки либо кроме того выписавшиеся звонят своим товарищам и навещать их. Обнако тем, кто выписался из Красного Дома, дороги назад уже нет — наружный мир забирает их в считаные семь дней. Сначала стенки родной квартиры кажутся им через чур тесными, быт — тщетным, а беседы с родными — безлюдными и лишенными прелести.Возвращаясь в Красный Дом в будние дни, отпускники радуются, как малые дети, как будто бы по-настоящему возвратились к себе. Но чем чаще и продолжительнее их отлучки, тем меньше нравится им жизнь в красных стен. В какой-то момент ходок повисает между двумя состояниями: ни в том месте, ни в том месте его заблудшей душе нет приюта. Кто-то скоро переживает данный период, кто-то мучительно продолжительно, и в этом случае прекрасно, в случае если дело не заканчивается алкоголем.

На третьей стадии ходок снова обретает интерес к наружной судьбе, и все прелести Красного Дома становятся для него чушью, не стоящей внимания. Ему уже не хочется иметь никаких дел с бывшими товарищами по несчастью — этими чахоточными — в то время, когда он есть в клинику за какой-то надобностью, Мозаичная Миля думается легко враждебным безлюдным коридором, ее истории — ненужной информацией, а Атланты… Да, пожалуй, утепленные эмоции остаются лишь к ним.

Тарасов

Врач Тарасов не забывает каждого собственного больного. Выписывая из клиники очередного выздоровевшего больного, он с ностальгической усмешкой говорит, что обожает их всех как собственных детей. Со многими Тарасов поддерживает сообщение, иногда напоминая о себе смс-камис ненавязчивыми: «Как жизнь?». Следуя правилам врача Козырева, Тарасов, уделяя больным все собственный время, все же старается не привязываться к ним, но частенько сам делается объектом тесной привязанности. Ох, сколько раз больные рукоплескали его по плечу, именуя «братаном и» отличным «мужиком»! какое количество чая, кофе и водки было выпито на ночных дежурствах за выслушиванием разных секретов и историй, которыми больные щедро с ним делились! Все-таки, торакальный врач – это вам не сиделка и не психолог, но Тарасов постоянно придерживался правила: оказывай людям ту помощь, которой они от тебя ожидают. Ему нравится выслушивать людей и по большому счету ему нравятся люди. Без этого общения его работа имела бы мало смысла. По вечерам, по окончании окончания рабочего дня, карманы его белого халата до краев полны цветного песка, собранного в различных частях Мозаичной Мили. Оставаясь на дежурство, Тарасов просеивает и ссыпает очень редкие песчинки в громадную глиняную бутыль, которую пара лет назад привез из Херсонеса.

Данной весной врач Тарасов ловит себя на мысли, что ему более вторых красива Аня – бывшая пациентка Козырева, которая опять поступила ко мне спустя пять лет по окончании лечения. Тогда дело обошлось трехмесячной интенсивной терапией под присмотром местного фтизиатра, но сейчас речь заходит об удалении нескольких сегментов, причем в обоих легких. Такая картина врачу Тарасову не очень нравится, но пока он не видит в ней ничего ужасного. К тому же, состояние пациентки хорошее, исходя из этого предлога для тревоги нет, все идет по замыслу.

В то время, когда он обходит Милю с целью проведать собственный отделение, ему нравится видеть девушку на дежурном диване около ординаторской, где она сидит, всецело загружённая в книгу. Потолочные лампы в этом месте особенно броские, исходя из этого это место для чтения наилучшее, и Тарасов внутренне рад такому раскладу. Время от времени, проходя мимо, он заговаривает с Анной, неосторожно бросая какой-нибудь неожиданный вопрос, что заставляет пациентку оторваться от печатных страниц и с удивлением посмотреть на собственного доктора. Удовлетворенный произведенным впечатлением, Тарасов отправляется дальше, не заботясь о том, дабы услышать ответ. Ему нравится делать вид, что он царит на Миле; он сохраняет надежду, что Аня видит его как раз таким.

Но, и без того ясно, что девушке он красив. Время от времени она заходит среди дня в ординаторскую, дабы перекинуться с ним парой слов; пару раз, оставаясь в ночную смену, он приглашал ее поиграть в шахматы. А также по-идиотски продул ей одну партию, через чур увлекшись нападением пешек.

Анна не опасается ни болезни, ни грядущей операции. Думается, ее по большому счету ничего не тревожит из происходящего тут. Совершенно верно такой же она была и пять лет назад – строгой, рассудительной девочкой, неизменно готовой выслушать любого, кто к ней обращался. Лечивший ее в те дни Козырев был спокоен довольно ее здоровья; но с проницательностью Атланта предрек ей важные проблемы в личной судьбе – как-то раз он вскользь упомянул об этом при собственном молодом коллеге. Так и оказалось: спустя мало времени по окончании выписки Аня стала женой какого-либо упыря, что скоро ее бросил, к тому же и обвинил во всех собственных бедах. Тарасов ни при каких обстоятельствах не осознавал таких людей, каковые вот так вот, без зазрения совести, выжимают из вторых все соки, а позже оставляют у разбитого корыта. Его натура доктора требует, дабы все люди были живы и здоровы. Его людская натура требует, дабы хорошие люди были радостны. А Аня Лесникова, несомненно, хорошая.

— Сам я родом из Брянска, — говорил он ей на протяжении одной из их немногочисленных бесед. – Отец всю жизнь врачом трудился в местной поликлинике, да и по сей день до сих пор в том месте. Он меня всему научил.

— С детства прививал вам любовь к медицине? – улыбнулась Анна, размешивая громадной ложкой (второй в ординаторской не нашлось) тёплый крепкий чай.

— Я не дерево, дабы меня прививать, — фыркнул Тарасов. – Я рос и развивался, как желал. Действительно увлекался футболом, игрался за отечественный клуб. Но в девяностые годы было нужно выбирать. Я выбрал важную профессию… — Тарасов откусил сходу половину бутерброда и продолжил с набитым ртом. – Я доволен. Обожаю людей.

— Но из-за чего вы как раз в туберкулезную поликлинику пришли? – с любопытством задала вопрос Анна. – Все-таки, зараза, риск…

— Знаешь, как говорят: рак так как также зараза. Не место определяет человека, а человек место. Сам разрешишь войти в себя черноту – и, вычисляй, пропал.

в один раз утром, проходя с парковки через сад, Тарасов подмечает, что рядом с ближней аллеей зацвел белый шиповник. Практически машинально он срывает пышный махровый цветок и аккуратно опускает в карман; придя в ординаторскую, он ставит цветок в бутылку с водой.

— Что, на свидание собрался? – подкалывает его врач Вахрушин, развалившийся в кресле за своим столом.

— Ага. Уже назначил место и время, — ухмыляется Тарасов.

— И где же? В ирландском пабе? – голубые глаза сотрудника загораются любопытством. Трудиться ему очевидно не хочется.

— Лучше. На операционном столе. Три часа – лишь я и она. – Тарасов шепетильно надевает перед зеркалом форменную шапочку – так, дабы ни один волосок не выбивался. — Ну, как тебе?

— Сообщи ей, пускай в обязательном порядке надевает белые чулки, как ты обожаешь, — рекомендует Вахрушин.

— Ну да. Лишь чулки – и ничего больше! – Тарасов, всецело облачившись во врачебную одежду, выходит на Милю, прихватив с собой бутылку с цветком. У поста медсестры, где больные стоят в очереди за пилюлями, он вручает бутылку остолбеневшей Анне и, ни слова не говоря, очень довольный собой, уходит в рентгенологию.

Перед обедом он находит на своем столе громадной пакетик черешни и румяный персик.

[1] «Качайся медлено, красивая колесница» — отсылка к афро-американским христианским гимнам XIX века

[2] Веня Д`Ркин, «Сказка про тараканчиков»

[3]Scorpions, «Wind of Change»

Из-за чего заниматься на голодный желудок НОРМАЛЬНО и что необходимо имеется перед тренировкой


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: