Философия оракулов и восстание против разума

ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД (1902—1994)

Потому, что термины «рационализм» и «разум» — расплывчаты, нужно пояснить, в каком смысле я употребляю эти термины. Во-первых, нужно подчернуть, что я использую их в очень широком смысле: для обозначения не только интеллектуальной деятельности, вместе с тем экспериментов и наблюдений. Это замечание значительно, поскольку термины «рационализм» и «разум» довольно часто употребляются в другом, более узком смысле — как противоположность не «иррационализму», а «эмпиризму». Рационализм, истолкованный в таком духе, ставит интеллект выше эксперимента и наблюдения, и его исходя из этого лучше охарактеризовать как «интеллектуализм». Но в то время, когда я говорю о «рационализме», я постоянно использую это слово в смысле, что включает в себя и «эмпиризм», и «интеллектуализм», потому, что наука применяет опыты в такой же степени, как и способы мышления. Во-вторых, я использую термин «рационализм» чтобы обозначить в общем подход, что пытается дать добро как возможно больше неприятностей, обращаясь скорее к разуму, т. е. к опыту и отчётливому мышлению, чем к страстям и эмоциям. Это объяснение, само собой разумеется, не весьма удовлетворительное, потому, что все понятия, такие как «разум» либо «страсть», являются неоднозначными. Мы не владеем «разумом» либо «страстями» в том смысле, в каком мы владеем определенными физическими органами, к примеру мозгом либо сердцем, либо в том смысле, в каком мы владеем определенными «свойствами», к примеру свойством говорить либо щелкать зубами. Чтобы быть пара более правильным, лучше выяснить рационализм в терминах определенного практического подхода либо поведения. Тогда мы сможем заявить, что рационализм — это расположенность выслушивать критические замечания и обучаться на опыте. Это, по сути дела, позиция, которая предполагает, что «я могу ошибаться, и ты можешь ошибаться, но общими усилиями мы можем неспешно приближаться к истине». Это позиция, которая не расстается легко с надеждой, что такими средствами, как систематическое наблюдение и доказательство, люди смогут достигнуть соглашения по многим ответственным вопросам. Эта позиция кроме этого предполагает, что кроме того в том случае, в то время, когда требования и интересы людей расходятся, они часто смогут обсуждать многие предложения и свои претензии и достигать — возможно, посредством арбитража — компромисса, что в силу собственной беспристрастности будет приемлемым для большинства, если не для всех. Другими словами, рационалистическая позиция, либо, как ее возможно назвать, «позиция разумности», весьма близка к позиции науки с ее уверенностью, что в отыскивании истины мы нуждаемся в сотрудничестве и что посредством доказательств возможно получать некоего приближения к объективности.

Было бы весьма интересно совершить более детальный анализ упомянутого нами сходства между позицией науки и позицией разумности. В предыдущей главе я пробовал растолковать социальный нюанс научного способа, прибегнув к гипотетическим рассуждениям о Робинзоне Крузо как ученом. Совсем подобное рассуждение может показать социальный темперамент научности в отличие от интеллектуальной одаренности либо ума. Как и язык, разум имеется продукт социальной судьбе. Робинзон Крузо, если бы его выкинуло на необитаемый остров в раннем детстве, должен был бы владеть незаурядным умом чтобы совладать со множеством тяжёлых обстановок, но наряду с этим он ни при каких обстоятельствах бы не смог изобрести ни языка, ни искусства аргументации. Хорошо как мы знаем, что мы довольно часто спорим сами с собой, но это привычно нам только вследствие того что мы обучились спорить с другими, причем обучились больше принимать во внимание с доводами, чем с личностью оппонента. (Последнее мысль, само собой разумеется, не имеет значения, в то время, когда мы спорим сами с собой.) Следовательно, мы можем заявить, что владеем разумом, как и языком, для общения с другими людьми.

Тот факт, что рационалистический подход принимает к сведенью в первую очередь доказательства, а не личность обосновывающего имеет далеко идущие последствия. В соответствии с этим фактом мы должны признавать всякого, с кем общаемся, потенциальным источником разумной информации и доказательств, устанавливая тем самым то, что возможно назвать «рациональным единством человечества».

Возможно заявить, что в следствии совершённого анализа обнаружились кое-какие черты сходства в отечественном понимании «разума» и в понимании «разума» гегельянцами и Гегелем, разглядывающими его как публичный продукт и более того, как собственного рода часть души либо духа общества (к примеру, нации либо класса). Наряду с этим гегельянцы подчеркивают под влиянием Э. Берка, что мы во многом обязаны отечественному социальному наследию и полностью зависим от него. Вправду, определенное сходство имеется. Но налицо и весьма значительные отличия. гегельянцы и Гегель являются коллективистами. Они утверждают, что, потому, что мы обязаны своим разумом «обществу» (либо определенной публичной группе, к примеру нации), общество — это все, а индивид — ничто. Иначе говоря все полезное, чем владеет индивид, наследуется им от коллектива, настоящего носителя всех сокровищ. В отличие от данной позиции концепция, представленная в данной книге, не предполагает существование коллективов. В случае если я, например, говорю, что мы обязаны обществу отечественным разумом, я постоянно имею в виду, что разумом мы обязаны определенным индивидам, многие из которых, быть может, нам не малоизвестны, и отечественному интеллектуальному сотрудничеству с ними. Исходя из этого, говоря о «социальной» теории разума (либо научном способе), я имею в виду, в случае если быть более конкретным, теорию интерперсональную, либо межличностную, но ни за что не коллективистскую. Само собой разумеется, мы многим обязаны традиции, и традиция вправду крайне важна, но термин «традиция» кроме этого направляться разбирать в контексте конкретных межличностных взаимоотношений. В случае если мы будем выполнять это условие, мы сможем освободиться от отношения ко всякой традиции как священной и неприкосновенной либо полезной самой по себе и разглядывать традиции как полезные либо вредные в зависимости от обстановки и соответственно их влиянию на индивидов. В следствии мы сможем понять, что любой из нас (опираясь на критику и образцы) способен сделать вклад в развитие либо подавление тех либо иных традиций.

Позиция, которую занимаю я, очень хороша от того популярного, восходящего к Платону представления о разуме как собственного рода «свойства», которой различные люди наделены в разной степени и которую они по-различному смогут в себе развивать.

очевидно, интеллектуальные свойства смогут быть разными, и они смогут помогать осуществлению рациональной деятельности, не смотря на то, что и не всегда. Умные люди смогут вести себя весьма нерационально. Они смогут цепляться за собственные предрассудки, не предполагая услышать что-либо хорошее внимания от вторых людей. Но, на мой взор, мы не только обязаны своим разумом вторым людям. В действительности, мы ни при каких обстоятельствах не сможем превзойти вторых людей собственной свойством к рациональной деятельности в том смысле, что никакой уровень развития данной способности не может служить основанием для претензии на власть. В моем представлении рационализм и авторитаризм непримиримы, потому, что базу рациональной деятельности образовывает процесс аргументации, предполагающий обоюдную критику, и мастерство прислушиваться к критике. Так, рационализм, на мой взор, есть диаметрально противоположным всем современным платоническим мечтам о красивых новых мирах, где развитие разума должно контролироваться либо «планироваться» некоторым высшим разумом. Единственный вероятный метод «планировать» это развитие — в том, дабы совершенствовать университеты, оберегающие свободу критики либо, что одно да и то же, свободу мысли. направляться подчернуть, что Платон, не обращая внимания на то, что его теория есть авторитарной и содержит в себе требование установить жёсткий контроль над развитием людской разума в лице стражей (как было продемонстрировано, например, в главе 8), отдает дань интерперсональной, межличностной теории разума собственной особенной манерой построения его произведений: в большинстве его ранних диалогов доводы излагаются в очевидно рационалистическом духе.

Суть, в котором я использую термин «рационализм», может стать мало яснее, в случае если разграничить настоящий рационализм и неподлинный, либо псевдорационализм. «Настоящим рационализмом» я буду именовать рационализм Сократа. Он предполагает осознание ограниченности возможностей отдельного человека, интеллектуальную скромность тех, кому дано знать, как довольно часто они ошибаются и как во многом зависит кроме того это их знание от вторых людей. Настоящий рационализм предполагает осознание того события, что не нужно через чур надеяться на разум, что подтверждение редко решает проблему, не смотря на то, что оно и есть единственным средством обучиться — само собой разумеется, не совсем отчетливому пониманию, а пониманию более отчетливому, чем прежде.

Псевдорационализмом я именую интеллектуальный интуиционизм Платона. Ему свойственны нескромная уверенность в наличии у определенных людей высших интеллектуальных свойств, претензия на посвященность, обладание точным и абсолютным знанием. В соответствии с Платону, вывод, кроме того «подлинное вывод», как мы это можем прочесть в «Тимее», «дано любому человеку, ум же» (либо «интеллектуальная интуиция») «имеется достояние всевышних и только малой горстки людей». Данный авторитарный интеллектуализм, эта уверенность в обладании точным инструментом изучения, в непогрешимости применяемого способа, это неумение отличить интеллектуальные свойства человека от того, чем он обязан вторым во всем, что способен знать и осознавать, — данный псевдорационализм и именуют обычно. рационализмом. Я же именую этим именем что-то диаметрально противоположное… .

Иррационалистический подход владеет следующими изюминками. Признавая научное доказательство и разум в качестве орудий, каковые смогут быть достаточно нужны в рвении изучить поверхностную сторону вещей, либо как средства, служащие некой иррациональной цели, иррационалист настаивает на том, что «природа человека» по преимуществу не рациональна.

Человек, утверждает иррационалист, имеется что-то большее и в один момент что-то меньшее, чем разумное животное. Дабы убедиться, что человек есть не хватает разумным животным, нужно только призадуматься над тем, пара мало число людей, способных к аргументацими. Как раз исходя из этого, думает иррационалист, большая часть людей значительно легче поддается чувствам, чем рациональным доводам. Одновременно с этим человек кроме этого и что-то большее, чем легко рациональное животное, потому, что все вправду значимое в его жизни — выше разума. Кроме того те немногие ученые, каковые без шуток относятся к науке и разуму, привязаны к собственному рациональному подходу легко вследствие того что он им нравится. Так, кроме того в этих редких случаях отношение человека к чему-либо детерминировано его эмоциональным складом, а отнюдь не разумом. Более того, великим ученого делает не столько его разум, сколько интуиция, его мистическая свойство попадать в сущность вещей. Поэтому рационализм не имеет возможности предложить адекватной интерпретации кроме того для без сомнений рациональной деятельности ученых. Наука, само собой разумеется, представляет собой очень благоприятный предмет для рационалистическеои интерпретации, исходя из этого направляться ожидать, что несостоятельность рационализма более определенно проявится в тех случаях, где его пробуют применить к вторым сферам людской деятельности. И это ожидание, говорит потом иррационалист, оказывается совсем верным.

Оставляя в стороне низшие особенности людской натуры, обратимся к одному из ее высших проявлений: к свойству творить. Незначительное меньшинство творческих людей — людей, создающих произведения искусства, мыслителей, великих и основателей религий госдеятелей представляет собой настоящую сокровище. Эти немногочисленные необыкновенные личности разрешают нам понять настоящее величие человека. Наряду с этим, не обращая внимания на то, что эти фавориты человечества знают, как должно применять разум с целью достижения собственных целей, они ни при каких обстоятельствах не бывают людьми разума. Корни таких личностей простираются глубже: в глубину их влечений и личных инстинктов, равно как и влечений и инстинктов общества, частью которого они являются. Так, творчество, заключает иррационалист, имеется целиком и полностью иррациональная мистическая свойство.

Открытое его враги и общество. М., 1992. Т. II. С. 259-264.

Дельфийский Оракул. Как руководят миром. Тайны древнего Египта. По книге ВП СССР. Субтитры.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: