Формы знания: разум, рассудок и мнение

ПУТЬ ИЗ ПЕЩЕРЫ

Философия для Платона – это «второе плавание» в отыскивании aрхэ, «обстоятельства всего», которая была бы абсолютной обстоятельством, т.е. не потребовала бы объяснения из вторых обстоятельств. Arche как абсолютное не может быть отыскано в людской знании, а лишь в знании, его превосходящем. Hyperbola, т.е. превосхождение – вот путь к причине.

В притче о пещере в диалоге «Государство» мы сталкиваемся с изображением людей, с покон веков обитающих в подземном жилище наподобие пещеры (на всей протяженности открытой свету). Люди, прикованные в данной пещере цепями, с самого детства постоянно находятся в одном и том же месте и смогут наблюдать лишь прямо перед собой; но сверху, вдалеке, сзади них горит пламя. Так как между ним и обитателями пещеры двигаются тени, отображающие проносимые перед входом в пещеру предметы, то получается игра теней. Прикованные же вычисляют эти тени подлинными и настоящими:

Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов… — Понаблюдай же их освобождение от оков неразумия и излечение от него, в противном случае говоря, как бы это все у них происходило, если бы с ними естественным методом произошло что-то подобное. В то время, когда с кого-нибудь из них снимут оковы, вынудят его внезапно подняться, повернуть шею, прогуляться, посмотреть вверх — в сторону света… Затевать нужно с самого легкого: вначале наблюдать на тени, после этого — на отражения… различных предметов и людей, а уж позже — на самые вещи…13’Платон. Государство. 515с-516а.

Тот же, кому удастся встать до источника света, будет наблюдать на тени в итоге как раз как на тени.

В случае если мы попытаемся осознать суть притчи — превосхождение в ней понимается как восхождение, — то сможем истолковать его самым различным образом. Во всех попытках истолкования решающую роль играется свет, будь то солнце, будь то горящий в пещеры пламя, служащий метафорой Солнца.

1. Свет наделяет предметы, мы можем кроме этого заявить, что и природу в целом, их бытием. Свет приводит к предметам из небытия в бытие. И не смотря на то, что солнце есть обстоятельством роста сущего, оно же выступает обстоятельством и его смерти.

2. Предметы обязаны солнцу не только своим происхождением, ростом и смертью, солнце есть кроме этого обстоятельством, arche процесса их познания. Как раз свет делает предметы видимыми. Применяя в «Стране» знак солнца, Платон недвусмысленно обращает внимание на то, что солнце не представляет собой зрительную методность, — «Солнце не есть зрение», оно имеется ее обстоятельство, и «само зрение его видит».

Солнце, правильнее было бы сообщить, свет, его воздействие и его лучи, это не зрение, но обстоятельство всякого зрения, и обстоятельство окрашенности всех предметов. Свет связывает краски и зрение. Сами по себе функциональные способности зрения и предметы в собственной окрашенности недостаточны чтобы зрение произошло. Солнце символизирует «благо» как дающее-бытие и есть обстоятельством всего видимого, одновременно с этим оно имеется то, что разрешает этому видимому в свете расти и быть видимыми. Различие между бытием и сущим соответствует, так, различию между светом и освещенным предметом.

3. В притче о пещере солнцу приписывается еще и третья задача. Стремящемуся наверх жителю пещеры на пути к солнцу разные тени и предметы с повышением света все больше предстают в их подлинном бытии. Солнце извлекает из мрака все сущее и показывает его таким, каково оно имеется в действительности. Так, оно не только делает видимым сущее в его истинности, но и разрешает наблюдать через блуждающие с места на место тени, ранее считавшиеся действительностью, и тем самым рассмотреть истинность созерцаемого.

Так, arche как мысль выступает обстоятельством в трех смыслах:

Она обстоятельство бытия (а).

Она обстоятельство познания (б).

Она обстоятельство истинности (с).

В отечественном философском плавании разъяснение трех способов, какими arche, по Платону, выступает в качестве обстоятельства, делается существенной опорой для понимания сократовского утверждения о том, что благо превосходит бытие.

16 Потому, что мысль блага в конечном итоге есть arche, она выступает и обстоятельством перемещения. Благо, по Платону, имеется то, к чему все пытается.

Но так как вопрос об arche —это не только вопрос о настоящем принципе природы сущих вещей — этого камня, данной книги, — но и вопрос о причине нравственного блага, прекрасного, и о методе его осуществления. В то время, когда мы ставим вопрос об arche, отечественный вопрос выходит далеко за пределы ограниченной сферы природных вещей. Он затрагивает в один момент знание в области этики, политики и эстетики, для них кроме этого настоящ вопрос о последней причине, благодаря которой они покупают собственный знание.

2.1. ОНТОЛОГИЧЕСКОЕ ТОЛКОВАНИЕ

Это толкование притчи о пещере сначала воображает нам все, что есть, как несложный отблеск, подобный теням проносимых мимо предметов, и он как образ тени не имеет в себе собственной обстоятельства. Тени сущность явления чего-то другого, они показывают на второе, которое и снабжает их явленность. То же, что есть бытием сущего (то ovtoc;) и образовывает основание всего являющегося, выступает как сущее само по себе, правда, пока еще не для самого себя. Оно, как на это намекается в «Федоне», ослепило бы того, кто заметил бы его целостным и сущим для самого себя, как, к примеру, человека, что, замечая солнечное затмение, направил бы собственный взгляд прямо на солнце, вместо того дабы замечать его отражение в воде.

Отличие между его причиной и явлением Платон довольно часто поясняет на примере оригинала и отношения копии. В случае если явление — это не само сущее, то оно все-таки та среда, где сущее обнаруживается и являет себя; как раз в качестве копии, явления отражают оригинал. Само сущее, т. е. первообраз и оригинал, Платон именует eidos либо idea, поэтому явления выступают как копии, в которых идеи отражаются – так, как солнце отражается на зеркальной поверхности воды. Онтологическое, т. е. соразмерное бытию, явления и отношение идеи подобно отношению солнца и его отраженных образов, в первый раз выступающих из мрака водной поверхности вместе с возникновением солнечных лучей. Так тени в пещере, как и проносимые мимо предметы, имеют собственной предпосылкой свет от огня, — как раз его свет, освещая предметы, разрешает им отбрасывать тени, т. е. разрешает им являться. Так же как свет огня для предметов в пещере, свет солнца — это метафорический образ обстоятельства всего сущего в космосе. И в том и другом случае метод действия света однообразен, не смотря на то, что свет от огня не столь изначален, как солнечный, и, следовательно, онтологически зависим от него. Так и для теней в пещере, каковые, со своей стороны, не представляются только чувственным обманом, фантазией во мраке колонии, солнечные лучи — эти податели света — становятся одновременно с этим онтологическим фундаментом:

И тогда уж он сделает вывод, что от Солнца зависят и времена года, и течение лет, и что оно ведает всем в видимом пространстве и оно же каким-то образом имеется обстоятельство всего того, что другие узники и этот человек видели раньше в пещере.18

В случае если за результат этого шага в истолковании принять то, что мы сейчас определили об онтологической связности всего сущего, в форме теней, проносимых мимо вещей и т. д., то перед нами поднимается вопрос, обоюдна ли эта связь между сущим и его обстоятельством? направляться ли лишь явления ставить в зависимость от их обстоятельства, либо же она сама настояща лишь в явлении? Последующие рассуждения должны шире осветить метод данной связности.

2.2. ТЕОРЕТИКО-ПОЗНАВАТЕЛЬНОЕ ТОЛКОВАНИЕ

Для теоретико-познавательного истолкования притчи о пещере принципиально важно учесть, что сущее в собственном онтологическом различии, т.е. в различии его причины и явления, осознается различными методами: во-первых, как вывод (doxa), а во-вторых, как знание (episteme). Эти две формы познания, каковые различал

еще Парменид (как но и Гераклит), Платоном не разводятся как свободные друг от друга по различным сферам: вывод — в область явления, знание —в область идеи. Ту и другую он разглядывает во взаимно обусловленном отношении, в котором более высокая ступень достигается благодаря низшей, причем нахождение на высшей ступени не отрицает возможности возвращения на самую низкую.

Достигший высшей ступени видит, что его мышление вынуждено всегда иметь дело лишь с фрагментами, «осколками» действительности, а не с сущим как таковым. На пути, которым следуют из пещеры высвобожденные от цепей люди, они считают, что с каждой более высокой ступенью все больше приближаются к видению сущего, как оно имеется само по себе, т. е. к истине о ней, но это убеждение на следующей ступени снова оказывается неистинным. Столь же мало, сколь и прикованный, еще живущий в мире отражений и теней человек знает, что он вынужден иметь дело лишь с копиями, это знает и тот, что сохраняет надежду познать в проносимых мимо вещах обстоятельство теней. Потому что он не знает, что проносимые предметы равным образом являются только копиями, а не оригиналами. Познать это быть может, по Платону, лишь выйдя из пещеры.

Так в притче о пещере освещается путь познания; он имеется одновременно с этим и путь образования, что должно пройти мышление, дабы достигнуть в конечном итоге верного знания.19 Темперамент этого пути определяется тем, что тот, кто ему направляться, лишь «задним числом» познает свойства достигнутых им ступеней, и тем, что предстоящее достижение более высоких ступеней знания не свидетельствует полного освобождения от мира пещеры. Осознание того, что человеческое мышление должно ограничиваться познанием фрагментов действительности, а не самого способа ее существования, расширяется на высшей ступени до знания о том, что сама познание и человеческая деятельность вероятны лишь с оглядкой на судьбу в пещере. Так, для идущих к свету пещера превращается в место их образовательной деятельности. Философское сознание, которому разрешено познать пещеру как такое место, делается наряду с этим «верным знанием», в соответствии с которому нужно упорядочить и оформить жизнь в пещере. Исходя из этого Сократ в собственном истолковании

19Эта верховная форма воззрения, в которой мы созерцаем «вещи сами по себе самою по себе душой» (Платон. Федон, 66d-e), представлена у греков понятием theoriа

возможности выхода из пещеры разглядывает и возвращение в нее как обязанность:

… отечественным делом будет заставлять лучшие натуры обучаться тому познанию, которое мы раньше назвали самым высоким, другими словами умению видеть благо и выполнять к нему восхождение; но в то время, когда, высоко встав, они в достаточной мере его узрят, мы не разрешим им того, что в наши дни им разрешается. — Что ты имеешь в виду?

—Мы не разрешим им оставаться в том месте, на вершине, из нежелания спуститься опять к тем узникам и, худо ли бедно ли, они должны будут поделить с ними труды их и почести.

К hyperbole относится как восхождение, так и нисхождение, возвращение в пещеру. Это возвращение не просто возврат назад; оно имеется практика, воображающая собой участие в «тяготах» повседневной судьбе и живущая созерцанием подлинной обстоятельства вещей.

ФОРМЫ ЗНАНИЯ: РАЗУМ, МНЕНИЕ и РАССУДОК

Познание явлений, осуществляющееся через чувственное восприятие, aisthesis, и имеется вывод, doxa. Постижение обстоятельства явления, идеи выясняется вероятным для человека лишь благодаря разуму, nous, и воображает собойзнание, episteme. Различие doxa и episteme у Платона не показывает, что вывод не может быть верным, иными словами, по причине того, что оно верно, оно перестает быть мнением. Платон уже не отождествляет doxa, подобно Пармениду, с иллюзорными и фальшивыми представлениями. Нет, показателем мнения для него помогает то, что оно не может быть совсем доказано в собственной истинности. Исходя из этого в полной мере логичен в платоновских диалогах сократовский призыв «наблюдать» на сами вещи и через чувственное восприятие всматриваться в обстоятельство, в arche. В случае если истина очевидна посредством восприятия и если не нужно перескакивать через мнение как познания и определённую ступень знания, то истина может

быть удостоверена и не как знание. Попытку сохранения знания, т. е. его возвращения к последней и высшей обстоятельству, снабжает лишь episteme, которое со своей стороны должно пройти через hyperbole как превосхождение самого себя. В ходе этого превосхождения episteme делается sophia.

Платону известна и еще одна форма знания. Она находится между doxa и episteme. В случае если перевести episteme как разумное знание, то среднюю форму знания мы можем назвать рассудком, dianoia. В случае если episteme определяется разумом, nous, doxa — восприятием, aisthesis, то dianoia может формироваться тем и вторым.25 И, в случае если Аристотель вычислял дианоэтическое познание знанием в качестве episteme, то Платон не считал его таковым, поскольку эту форму знания отличает то, что она, беря собственный начало в проверенных предпосылках, исходит тем самым из догадок, hypotheseis. Платон обрисовывает это знание как более ясное, не смотря на то, что и более расплывчатое, чем episteme.26

Математику Платон вычисляет обычным примером знания dianoia. И не смотря на то, что она не единственная форма рассудочного знания, в любом случае это самая рафинированная его форма. Наряду с этим он характеризует математику как науку, принимающую собственные предпосылки за правила:

Что касается остальных наук, каковые, как мы говорили, пробуют постичь хоть что-нибудь из бытия (речь заходит о геометрии и тех науках, каковые следуют за ней), то им всего лишь снится бытие, а наяву им нереально его заметить, пока они, пользуясь собственными версиями, будут сохранять их незыблемыми и не отдавать себе в них отчета.27

Математика, не смотря на то, что и занимается тем, что само уже не воспринимается и не ощущается и может постигаться лишь рассудком, однако исходит из феноменального, видимого как основополагающего, hypothesis, не задаваясь вопросом о его причине. Причем отличительным показателем математики выступает то, что она, не смотря на то, что и применяет чувственные вещи, но вычисляет их не таковыми, а «теми, каковые подобны им».29 И в случае если Сократ именует математиков мечтающими, то обстоятельство этого в том, что их мышление занято «самим четырехугольником» либо «самой диагональю», а не чувственно находимыми, нарисованными на песке либо бумаге фигурами.30

Так, для математического мышления, которое, по Платону, имеется мышление рассудочное, сообщение с чувственно принимаемым не смотря на то, что и существует, однако ни при каких обстоятельствах не исследуется и потому всегда методично выносится за скобки.

Недостаток doxa пребывает в том, что воспринятое с его точки зрения, будь оно тенями либо произведенными предметами, каковые сами благодаря солнечным лучам всего лишь копии вторых вещей, имеется как словно бы бы подлинное. Точке зрения мир теней либо принимаемый предметный мир кажутся настоящей действительностью. Для того, кто находится на данной ступени познания, ни тени, ни артефакты не являются образами, они для него оригиналы. В противном случае дело обстоит с рассудочным познанием: оно знает о различии оригиналов и копий, но оно применяет и копии, и оригиналы —в этом состоят его границы,—пробуя посредством абстрагирования взять из чувственных копий нарисованный четырехугольник, сосчитанное множество, одновременно с этим оно не касается вопроса об их происхождении из чувственного мира.

30Такое отношение не характерно для современной математики. Она отказывается от любых созерцаний и исходит уже не из вещей, образов либо натуральных чисел. Она разрабатывает собственный предмет как отношения, в базе которых не смотря на то, что и предпосылка —в этом смысле так же, как и прежде имеет значение то, о чем сказал Платон, — однако сами эти предпосылки констуируются вольно.

Знание как episteme, не смотря на то, что и вынуждено иметь дело с догадками, но в собственном развитии — Платон именует его диалектическим — не вычисляет их правилами, arhai. Догадки (под ними Платон осознаёт не только математические положения, но и чувственно принимаемые вещи, лежащие в их основании) для episteme — всего лишь исходный пункт поиска высшего беспредпосылочного принципа. Так, в разумном знании обнаруживается предполагаемое рассудочным мышлением чувственно данное в собственной гипотетической природе, в то время, когда оно задается вопросом о собственной причине, которая, по Платону, заключена в идее блага.

Следовательно, hypothesis — это не догадки в смысле отечественной современной логики науки, в соответствии с которой они смогут опираться на факты. Для Платона догадки —это масштаб, в соответствии с которым непознанное проверяется на собственную истинность. Их цель заключена в поиске последних предпосылок, каковые уже не опираются на дальнейшие догадки

4. ДИАЛЕКТИКА: НИСХОЖДЕНИЕ и ВОСХОЖДЕНИЕ

Путь из пещеры непрост. болью и Страданием сопровождается восхождение, воображающее собой путь к свету. Данный свет — свет идеи блага, он слепит и возводит препятствия на пути из пещеры бывших узников.

А вдруг вынудить его наблюдать прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не возвратится он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это вправду точнее тех вещей, каковые ему показывают?… В случае если же кто станет насильно тащить его по крутизне вверх, в гору, и не отпустит, пока не извлечет его на солнечный свет, разве он не будет мучиться и не возразит таким насилием? А в то время, когда бы он вышел на свет, глаза его так были бы поражены сиянием, что он не имел возможности бы рассмотреть ни одного предмета из тех, о подлинности которых ему сейчас говорят.31

Выход из пещеры требует и понуждает к второму методу мышления, потому что взор на идею блага содержит опасность испытать то же, что испытывает человек, смотрящий прямо на солнце.32

Как раз в episteme, действительно, не без привыкания и болезненного высвобождения, Платон видит вероятный для мыслящего человека способ знания, что в противном случае, чем doxa и dianoia, может установить начало всего, и снова снять его в этом гипотетическом положении anhypotheton, как необусловленное:

… отбрасывая предположения, он подходит к первоначалу с целью его обосновать; он медлено высвобождает, как будто бы из какой-то безжалостной грязи, зарывшийся в том направлении взгляд отечественной души и направляет его ввысь, пользуясь в качестве попутчиков и помощников теми искусствами, каковые мы разобрали. По привычке мы неоднократно именовали их науками, но тут требовалось бы второе наименование, по причине того, что приемы эти не столь очевидны, как наука, не смотря на то, что и более отчетливы, чем вывод. А сам рассудок мы уже выяснили прежде.

Познание преобразовывается в episteme, проходя через рассудок и мнение, осознавая предпосылки предшествующих ступеней познания. Наряду с этим мнение и рассудок совместно со собственными установками на пути, которым направляться диалектика, не просто отрицаются, а снимаются, т.е. сводятся к собственному началу. Этот процесс и составляет диалектический темперамент episteme. Диалектика — это путь души из «рассудка» и грязи мнения. Это возвращения и путь восхождения, на котором она учит преодолевать менее точные убеждения и предрассудки и так разглядывать предшествующее знание как знание, основанное на несложном мнении. незнания и Связь знания до тех пор показывает познанию собственный начало — идею блага как предпосылку, обстоятельство и цель собственных поисков. Эта обстоятельство всего сущего, присутствующее и отсутствующее в нем в один момент, — солнце в притче о пещере — имеется окончание и цель пути, для которого наровне с восхождением необходимо свойственно и возвращение к исходному пункту. У Платона это выражено так:

Тут нужна привычка, раз ему предстоит заметить все то, что в том месте, наверху. Затевать нужно с самого легкого: вначале наблюдать на тени, после этого — на отражения в воде различных предметов и людей, а уж позже —на

самые вещи; наряду с этим то, что на небе, и самое небо ему легче было бы

видеть не днем, а ночью, другими словами наблюдать на Луну и звёздный свет, а не

на его свет и Солнце…

И наконец, думаю я, данный человек был бы в состоянии наблюдать уже на

самое Солнце, находящееся в его собственной области, и усматривать его

свойства, не ограничиваясь наблюдением его обманчивого отражения в

воде либо в других, ему чуждых средах…

И тогда уж он сделает вывод, что от Солнца зависят и времена года,

и течение лет, и что оно ведает всем в видимом пространстве и оно же

каким-то образом имеется обстоятельство всего того, что данный человек и другие

узники видели раньше в пещере.34

Так вот, дорогой мой Главкон, это уподобление направляться применить ко всему, что было сообщено ранее: область, охватываемая зрением, подобна тюремному жилищу, а свет от огня уподобляется в ней мощи Солнца. созерцание и Восхождение вещей, находящихся в вышине,— это подъем души в область умопостигаемого. Если ты все это допустишь, то постигнешь мою заветную идея. Итак, вот что мне видится: в том, что по знаваемо, мысль блага — это предел, и она с большим трудом различима, но стоит лишь ее в том месте различить, как из этого напрашивается вывод, что именно она — обстоятельство всего верного и красивого. В области видимого она порождает свет и его владыку, а в области умопостигаемого она сама — владычица, от которой зависят разумение и истина, и на нее обязан взирать тот, кто желает сознательно функционировать как в личной, так и в публичной судьбе.35

Солнце видится в свойственном ему месте. В том месте, где его находит душа ищущего, она познает, что солнце — обстоятельство света во мраке пещеры, оно формирует годы и времена и упорядочивает все в пространстве. Но подобно тому, как лучи солнца во мраке преобразовываются в свет и собственной силой, оторвав из объятий мрака, устанавливают сущее в пространстве и времени, так и мысль блага испытывает недостаток в собственной противоположности, которая пытается к ней. В известной степени она испытывает недостаток в «безжалостной грязи», из которой высвобождает «зарывшийся в нее взгляд Души».36 нисхождение и Восхождение в притче о пещере происходят диалектически. Приведение к переориентации души, к восхождению из пещеры Платон именует, как мы уже дали осознать, образованием. А это образование, paideia, имеется то, что для души делает вероятным познание37 как episteme, а вместе с тем и ее целостное бытие. Следовательно, диалектика — это перемещение, потому, что Платон понимает сущность души как вечное рвение к благу, в смысле того Эрота, что именует philosophia стремлением и любовью к мудрости, а не самой мудростью. «Плавание в отыскивании обстоятельства» —это не плавание в никуда; оно имеет исходный пункт и собственную цель, не смотря на то, что — чего не имел возможности знать Главкон и чему он поражался — и то и другое в конечном итоге выглядят тождественно.38

Диалектическое мышление, в соответствии с Платону,— это такое мышление, которое должно обеспечить для себя истинность и необходимость собственных предпосылок: с одной стороны, оно не просто допускает их наличие с целью начать путь в неизведанное, а пробует разглядеть собственные предпосылки на предмет их собственного характера. Исследуя их условие быть предпосылками, вопрошая о сущности их положений, диалектическое мышление, иначе, предпринимает попытку постичь истинность собственных предпосылок. Исходя из этого философское знание как episteme, в отличие от вторых форм знания, не имеет возможности ограничиваться несложными допущениями, а пытается знать, чем обоснованы предпосылки любого знания. Предпосылки же, известные нам от Зенона, в соответствии с которым отрезок определяется как вечно делимый и потому Ахиллес не имеет возможности его пробежать, в противоположность этому являются произвольными положениями и характерны только doxa либо dianoia. Опираясь на такие же добротные доводы, утверждению Зенона возможно противопоставить тезис о том, что сложение нескончаемого числа частей в итоге дает конечное целое. Обнаружение несоответствия этих различных утверждений при условии разных допущений показывает ограниченную значимость

рассудочного знания и мнения. Подлинное знание может стать episteme лишь в диалектическом перемещении, отталкивающемся от противоположностей, образующих несоответствие, потому, что оно само имеется выход из безысходности, из aporia, из doxa и рассудка. Данный выход существует лишь за счет того, что мысль блага — солнце в притче о пещере — должна быть не только целью этого перемещения, но и его обстоятельством. Так как без солнца не было бы и теней.

Сейчас стал понятен отказ Платона квалифицировать рассудочное знание как episteme, как науку. Об этом свидетельствует и ущербность современного абсолютного обоснования, которая характерна как для математики, так и в целом для эмпирических наук. Так как у Платона эти науки отличаются от философии тем, что они начинаются из положений, каковые непонятны ни для них самих, ни для других наук:

У кого началом помогает то, чего он не знает, а середина и заключение складываются из того, что нельзя сплести воедино, может ли подобного рода несогласованность когда-либо стать знанием?39

И эта задача до этого дня сопровождает теорию науки, которую довольно часто совсем неправомерно именуют эпистемологией. В этом смысле к ней относится то, что Платон сказал по поводу дианоэти-ческих, т. е. эмпирических, наук: они видят лишь тени сущего, люди, замечающие за этими тенями, — только мечтают о сущем, потому, что за правила собственной науки принимают то, что, не будучи обоснованным, не есть подлинными правилами. Наоборот episteme для Платона, в отличие от рассудочного знания, которое он само по себе вычисляет фактически бесцельным знанием, должно знать цель, в частности собственную обстоятельство, как основание всего сущего и всякого познания. Действительно, не смотря на то, что знание как episteme движется к выводам не от нерефлектированных и не от произвольных предпосылок, оно все же недоказуемо в математическом смысле, однако оно требует признания за собой участия в мыслительном ходе.

Разумные Животные! Немыслимая новость!!! Признано наукой! интеллект и Разум.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: