Франкл детерминизм и гуманизм: критика пандетерминизма

Два вечных философских вопроса-проблема телесного и душевного и неприятность свободного выбора (в противном случае говоря, индетерминизма и детерминизма) — не смогут быть разрешены. Но возможно по крайней мере указать основания их неразрешимости.

Неприятность телесного и душевного возможно сведена к вопросу, как постижимо то единство в многообразии, которое возможно определением человека. Кто же будет отрицать, что в человеке имеется многообразие? Как говорит Конрад Лоренц, стенки, разделяющая эти великие несопоставимые сферы, физиологическое и психотерапевтическое, непреодолима. Кроме того распространение научных изучений в область психофизики не приводит нас ближе к решению проблемы телесного и душевного [1]. Надежды на то, что будущие изучения смогут приблизить это решение, согласно точки зрения Вернера Гейзенберга, столь же маловероятны: Мы не ожидаем постижения взаимосвязи между психологическими процессами и телесными движениями, по причине того, что кроме того в правильных науках действительность разрывается на отдельные уровни.

Практически мы живем во времена научного плюрализма, в то время, когда отдельные науки воображают действительность столь различно, что картины противоречат друг другу. Но я уверен, что эти несоответствия не противоречат единству действительности. Это справедливо кроме этого и довольно людской действительности. Дабы продемонстрировать это, отыщем в памяти, что любая наука дает, так сообщить, сечение действительности. Посмотрим сейчас, что направляться из данной геометрической аналогии (см. рис.).

Мы берем два ортогональных сечения цилиндра, наряду с этим горизонтальное сечение воображает его как круг, а вертикальное-как квадрат. Как мы знаем, никому не удалось преобразовать круг в квадрат. Равным образом никому до сих пор не удалось преодолеть разрыв между соматическим и психотерапевтическим качествами людской действительности. И, можем мы добавить, вряд ли кому-нибудь и удастся, потому, что coincidentia oppositorum, как именует это Николай Кузанский, нереально в пределах одного сечения: это вероятно только за пределами всех их, в другом, более высоком измерении. Не в противном случае обстоит дело и с человеком. На биологическом уровне, в плоскости биологии, мы имеем дело с соматическими качествами человека, а на психотерапевтическом уровне, в плоскости психологии,-с его психотерапевтическими качествами. Так, в плоскости каждого из научных подходов мы имеем дело с многообразием, но упускаем единство человека, по причине того, что это единство доступно только в людской измерении. Лишь в людской измерении лежит uni-tas multiplex, как определял человека Фома Аквинский. Это единство в действительности не в многообразии, а скорее не обращая внимания на многообразие.

То, что справедливо относительно единства человека, имеет отношение и к его открытости. Возвращаясь к нашему цилиндру, представим себе, что это не жёсткое тело, а открытый сосуд, к примеру стакан. Какими в этом случае будут сечения? Горизонтальное останется замкнутым кругом, в вертикальной же плоскости стакан предстанет как открытая фигура (см. рис.). Но в случае если мы понимаем, что обе фигуры-лишь сечения, замкнутость одной не исключает открытости второй. Что-то подобное справедливо для человека. Его кроме этого довольно часто изображают как всего лишь закрытую совокупность, в пределах которой вуют причинно-следственные отношения наподобие условных и абсолютных рефлексов. Вместе с тем человеческое бытие в собственной глубине характеризуется как открытость к миру, что продемонстрировали Макс Шелер, Адольф и Арнольд Гелен Портман. Либо, как сообщил Мартин Хайдеггер, быть человеком-значит быть в мире. То, что я назвал само-трансценденцией существования, показывает на фундаментальный факт, что быть человеком свидетельствует пребывать в отношении к чему-то либо кому-то иному, нежели он сам,-будь то суть, требующий осуществления, либо человек, сулящий встречу. Существование человека колеблется и терпит крушение, если он не живёт это свойство самотрансценденции.

Ясно, что самотрансценденция существования, открытость людской бытия выражается одним геометрическим сечением и не выражается вторым. открытость и Закрытость становятся совместимыми. И я полагаю, что то же самое справедливо относительно свободы и детерминизма. Имеется детерминизм в психотерапевтическом измерении и свобода в ноологическом, людской измерении, в измерении людских феноменов. В случае если проблему телесного и душевного мы подытожили фразой единство, не обращая внимания на многообразие, то проблему свободы выбора мы можем выразить фразой свобода, не обращая внимания на детерминизм. Это соответствует формулировке Николая Гартмана: автономия, не обращая внимания на зависимость.

Но как человеческий феномен свобода-нечто через чур человеческое. Людская свобода-это конечная свобода. Человек не свободен от условий. Но он свободен занять позицию по отношению к ним. Условия не обусловливают его всецело. От него-в пределах его ограничений-зависит, сдастся ли он, уступит ли он условиям. Он может кроме этого встать над ними и так открыться и войти в людскую измерение. в один раз я сформулировал, что, будучи доктором наук в двух областях, психиатрии и неврологии, я прекрасно сознаю, до какой степени человек зависит от биологических, психотерапевтических и социальных условий; но, помимо этого, что я доктор наук в двух областях науки, я еще человек, выживший в четырех лагерях-концентрационных лагерях,-и потому являюсь свидетелем того, до какой неожиданной степени человек способен кинуть вызов самым тяжелым условиям, какие конкретно лишь возможно себе представить. Зигмунд Фрейд в один раз сообщил: Давайте попытаемся поставить некое количество самых разных людей в однообразные условия голода. С возрастанием голода все личные различия сотрутся, и вместо них покажется однообразное выражение неукротимого побуждения. В концентрационных лагерях, но, подлинным было противоположное. Люди стали более разными. Маски были сорваны с животных — и со святых. Голод был одним и тем же, но люди были разны. В счет шли не калории.

В конечном счете человек не подвластен условиям, с которыми он сталкивается; скорее эти условия подвластны его ответу. Сознательно либо бессознательно он решает, будет ли он противостоять либо сдастся, разрешит ли он себе быть определяемым условиями. Само собой разумеется, возможно возразить, что такие решения сами детерминированы. Но разумеется, что это ведет к regressus in infinitum. Утверждение Магды Б. Арнольд резюмирует это положение дел и может служить итогом отечественного дискуссии: Любой выбор имеет обстоятельство, но он имеет обстоятельство в выбирающем [2].

Междисциплинарные изучения затрагивают более чем одно сечение. Это предохраняет от односторонности. В отношении неприятности свободного выбора это предохраняет от отрицания, с одной стороны, детерминистических, механистических качеств людской действительности, а с второй-людской свободы в их преодолении. Эта свобода отрицается не детерминизмом, а тем, что я скорее назвал бы пандетерминизмом. Иными словами, реально противостоят друг другу пандетерминизм и детерминизм, а не индетерминизм и детерминизм. Что касается Фрейда, то он отстаивал пандетерминизм лишь в теории. На практике же он менее всего отрицал вариабельность людской свободы, к примеру, в один раз он выяснил цель психоанализа как предоставление возможности эго больного выбирать тот либо другой путь {3].

Людская свобода подразумевает свойство человека отделяться от самого себя. Я довольно часто иллюстрирую эту свойство следующей историей. На протяжении Первой Мировой военврач, иудей, сидел в окопе со своим другом-неевреем, полковником-аристократом, в то время, когда начался сильный обстрел. Полковник поддразнил друга, сообщив: Опасаетесь так как, а? Еще одно подтверждение превосходства арийской расы над семитской. Само собой разумеется, опасаюсь,-ответил доктор,-но что касается превосходства, то если бы вы, мой дорогой полковник, опасались так, как я, вы бы в далеком прошлом уже удрали. Значимы не отечественные страхи и не отечественная тревожность, в противном случае, как мы к ним относимся.

Свобода выбора взаимоотношений к нашим психотерапевтическим состояниям распространяется кроме того на патологические нюансы этих состояний. Мы, психиатры, всегда сталкиваемся с больными, каковые реагируют на личные иллюзорные представления совсем непатологическим образом. Я видел параноиков, каковые из собственных иллюзорных идей преследования убивали собственных мнимых неприятелей; но я встречал кроме этого параноиков, каковые прощали собственных предполагаемых соперников. Эти параноики действовали, исходя не из собственного психологического расстройства, а скорее реагировали на это нарушение, исходя из собственной человечности. В случае если сказать о суициде, а не об убийстве вторых, имеется случаи депрессии, каковые приводят к суициду, а в других случаях люди выясняются талантливыми преодолеть суицидальный импульс для чего-то либо для кого-то. Они через чур, так сообщить, увлечены, дабы быть вовлеченными в суицид.

Я, к примеру, уверен, что такие психозы, как паранойя либо эндогенная депрессия, — соматогенны. Еще правильнее, их этиология есть химической, не смотря на то, что значительно чаще природа их еще не выяснена (см. примечание 1 на с. 88). Но это не оправдывает фаталистических выводов; они не оправданы кроме того в тех случаях, в то время, когда химические процессы определяются наследственностью. В отношении последнего я не устаю цитировать Йоханесса Ланге, что поведал о случае двух братьев-близнецов. Один из них стал изобретательным преступником, второй — изобретательным криминалистом. Изобретательность могла быть передана по наследству, но стать преступником либо криминалистом, как в этом случае, —это вопрос отношения. Наследственность-это не более чем материал, из которого человек сооружает сам себя. Это не более чем камни, каковые смогут быть использованы, а смогут быть отвергнуты строителем. Но сам строитель-не из камней.

Раннее детство в еще меньшей степени, чем наследственность, конкретно определяет течение судьбы. Одна дама (не моя пациентка) в один раз написала мне в письме: Меня больше мучила идея, что у меня должны быть комплексы, чем сами эти комплексы. Воистину я не променяю собственный опыт на что-либо иное и верю, что в нем большое количество хорошего.

Фатализм со стороны психиатра, по-видимому, усиливает фатализм со стороны больного, что так или иначе характерен для невроза. То же верно и на уровне социального подхода. Пандетерминизм помогает преступнику в качестве алиби: винить возможно лишь некоторый механизм в нем. Таковой довод возможно направлен, но, против самого себя. В случае если подсудимый говорит, что он в конечном итоге не был свободным и важным, в то время, когда совершал собственный правонарушение, судья может утверждать то же самое по поводу вынесения решения суда.

В конечном итоге преступники, по крайней мере по окончании суда, не желают быть разглядываемыми как всего лишь жертвы психодинамических механизмов либо процессов обусловливания. Как указал в один раз Шелер, человек в праве принимать во внимание виновным и быть наказанным. Отрицать его вину при помощи объяснения, что он имеется жертва событий,-значит отнимать у него его человеческое преимущество. Я бы заявил, что это прерогатива человека-становиться виновным. Конечно же, на его ответственности лежит кроме этого преодоление вины. Именно это я сказал осуждённым колонии Сан-Квентин в Калифорнии, к каким я в один раз приехал по просьбе главы колонии. Джозеф Б. Фэбри, издатель из Калифорнийского университета, сопровождал меня и потом поведал, как осуждённые, тяжелейшие преступники в Калифорнии, реагировали на мое обращение. Один из них сообщил: Психологи (в отличие от Франкла) постоянно расспрашивали нас о дурных вещах и нашем детстве в прошлом. Неизменно о прошлом-как жернов на шее. И он добавил: Большая часть из нас кроме того не пришли бы слушать психолога. Я пришел лишь вследствие того что просматривал, что Франкл сам был узником [5].

Карл Роджерс сформулировал в один раз эмпирическое определение, что такое свобода [6]. По окончании того как его ученик В.Л. Келл изучил 151 случай подростковой преступности, обнаружилось, что поведение подростков не могло быть предсказано на базе обстановки в семье, школьных либо социальных переживаний, соседских либо культурных влияний, медицинской карты, наследственного фона и всего тому аналогичного. Значительно лучшее предсказание давала степень самопонимания, дававшая с последующим поведением корреляцию 0.84. По-видимому, в этом контексте самопонимание подразумевает самоотстранение. Пандетерминизм, но, извращает свойство к самоотстранению.

Обратим детерминизм против пандетерминизма, другими словами попытаемся дать строго причинное объяснение следующему: зададимся вопросом, каковы обстоятельства пандетерминизма. Я бы заявил, что обстоятельством пандетерминизма есть недочёт различения. С одной стороны, обстоятельства смешиваются с субъективными основаниями, с второй-с условиями. Какова же отличие между субъективными основаниями и причинами? Если вы режете лук, вы плачете; у ваших слез имеется обстоятельство. Но у вас может не быть оснований, дабы плакать. Если вы карабкаетесь на гору и добираетесь до высоты около 3500 метров, вам, возможно, нужно будет справляться с эмоциями тревоги и подавленности. Это может разъясняться как обстоятельством, так и субъективным основанием. Недочёт кислорода возможно обстоятельством. Но если вы сомневаетесь в собственном снаряжении либо тренированности, тревога может иметь основание.

Бытие человека определялось как бытие в мире. Мир включает основания и смыслы. Но смыслы и субъективные основания исключаются, если вы вычисляете человека замкнутой совокупностью. Остаются следствия и причины. Следствия представлены условными рефлексами либо реакциями на стимулы. Обстоятельства представлены процессами обусловливания либо инстинктами и побуждениями. Побуждения и инстинкты толкают, а основания и смыслы притягивают. Если вы разглядываете человека как замкнутую совокупность, вы подмечаете лишь силы, каковые толкают, и не подмечаете мотивов, каковые притягивают. Это как входная дверь в американском отеле. Изнутри холла вы видите лишь надпись толкни; надпись тяни возможно заметить лишь снаружи. У человека имеется двери, как у гостиницы. Он-не замкнутая монада; психология вырождается в собственного рода монадологию, если не признает открытости человека миру. Эта открытость существования выражается в самотрансценденции человека (см. примечание 2 на с. 89). Самотрансценденция людской действительности со своей стороны выражается в интенциональ-ном качестве людских феноменов, как именуют его Франц Брентано и Эдмунд Гуссерль. Человеческие феномены относятся к интенциональным объектам и показывают на них [7]. смыслы и Субъективные основания воображают такие объекты. Это тот логос, к которому душа, психе, устремляется. В случае если психология желает быть хорошей собственного имени, она обязана признавать обе его половины, как психе, так и логос.

В то время, когда отрицается самотрансценденция существования, само существование искажается. Оно овеществляется. Бытие сводится легко к вещи. Бытие человека депер-сонализируется. И, что самый принципиально важно, субъект преобразовывается в объект. Это происходит по причине того, что чёртом субъекта есть отношение к объектам. А чёртом человека есть то, что он относится к интенциональным объектам с позиций ценностей и смыслов, каковые являются субъективными основаниями и мотивами. В случае если отрицается самотрансценденция и закрывается дверь для ценностей и смыслов, мотивы и субъективные основания замещаются процессами обусловливания и остается методом скрытого внушения осуществлять обусловливание и манипуляцию человеком. Как раз овеществление открывает дверь манипуляции. И напротив, тот, кто планирует манипулировать людьми, обязан сперва овеществить их, а для данной цели внушить им теорию пандетерминизма. Лишь изгнав независимого человека,-говорит Б.Ф. Скиннер,-мы можем перевоплотить настоящие обстоятельства людской поведения из недоступных в манипулируемые. Я же, в первую очередь, , что процессы обусловливания не являются настоящими обстоятельствами людской поведения; во-вторых, что настоящая обстоятельство — это что-то дешёвое, в случае если лишь человечность людской поведения не отрицается априори; и, в-третьих, что человечность людской поведения не может быть открыта, пока мы не признаем, что настоящей обстоятельством поведения данного индивидуума есть не обстоятельство, а субъективное основание.

Но обстоятельства смешиваются не только с субъективными основаниями, но и с условиями. В некоем смысле обстоятельства и имеется условия. Но это достаточные условия в противоположность условиям в правильном смысле слова, другими словами нужным условиям. Кстати, имеется не только нужные условия, вместе с тем да и то, что я бы назвал условиями возможности, имея в виду триггеры и спусковые механизмы. Так именуемые психосоматические болезни, к примеру, не вызываются психотерапевтическими факторами-то имеется не являются, так сообщить, психогенными, как неврозы. Скорее психосоматические болезни-это заболевания, каковые запускаются психотерапевтическими факторами.

Достаточнее условие достаточно, дабы создать и привести к феномену; иными словами, феномен выяснен таковой обстоятельством не только в собственной сущности, но и в собственном существовании. В отличие от этого нужное условие-это предварительное условие, предпосылка. Имеется, к примеру, случаи умственной отсталости, каковые происходят из-за гипофункции щитовидной железы. В случае если таковой больной возьмёт гормоны щитовидной железы, его I.Q. возрастет. Значит ли это, что дух-не что иное, как гормоны щитовидной железы, как сообщено в книге, которую мне в один раз отправили на отзыв? Я бы скорее заявил, что гормоны щитовидной железы — не что иное, как нужное условие, которое создатель спутал с достаточным. Либо разглядим гипофункцию надпочечной железы. Я сам опубликовал две статьи, основанные на лабораторных изучениях, относительно случаев деперсонализации, происходящей из-за гипофункции надпочечников. В случае если такому больному дать дезоксикортикостерон ацетат, он опять чувствует себя личностью, чувство самости восстанавливается. Значит ли это, что самость-не что иное, как дезоксикортикостерон ацетат?

Тут мы достигаем точки, в которой пандетерминизм преобразовывается в редукционизм. Воистину лишь отсутствие условий и различения причин дает редукционизму выводить человеческие феномены из субчеловеческих и сводить человеческие феномены к субчеловеческим. Но человеческие феномены, выводимые из субчеловеческих, преобразовываются легко в эпифеномены.

Редукционизм-это нигилизм отечественных дней. Правильно, что сартровская ветвь экзистенциализма вращается около Бытия и ничто. Но урок, что направляться извлечь из экзистенциализма,-это дефис, нужный в слове ничто: ни-чтойность людской бытия. Человек- не что-то, не вещь среди вторых вещей. Вещи детерминируют друг друга. Человек же определяет себя сам. Либо, скорее, он решает, разрешит ли он себе быть определяемым, будь то инстинктами и побуждениями, каковые толкают его, либо смыслами и основаниями, каковые притягивают.

Вчерашний нигилизм провозглашал ничто. Сегодняшний редукционизм проповедует не что иное, как. Человек-не что иное, как компьютер либо обнажённая мартышка. Совсем законно применять компьютер, скажем, как модель функционирования отечественной центральной нервной совокупности. Analogia entis простирается вниз до компьютера. Но существуют различия в измерениях, каковые редукционизм отрицает и упускает. Заберите, к примеру, типично редукционистскую теорию совести, в соответствии с которой данный неповторимый человеческий феномен-не что иное, как следствие процесса обусловливания. Поведение собаки, которая испачкала ковер и скрывается под диваном, вложив хвост между лап,-это проявление не совести, а того, что я назвал бы тревожным предвосхищением, полным страха ожиданием наказания. Но это не имеет никакого отношения к совести, по причине того, что подлинная совесть не имеет ничего общего с ожиданием наказания. До тех пор до тех пор пока человек мотивируем страхом наказания либо надеждой на вознаграждение — либо, скажем, рвением успокоить суперэго,-совесть еще не сообщила собственного слова.

Лоренц был достаточно осмотрителен, говоря о поведении животных, подобном моральному поведению людей. Редукционисты не видят качественной отличия между ними. Они отрицают существование уникально людских феноменов, и делают они это не на эмпирических основаниях, как кто-нибудь имел возможность бы предположить, а на априорных. Они настаивают, что в человеке ничто не не было возможности бы отыскать в других животных.

В моей любимой истории к рабби обращаются за советом два прихожанина. Один говорит, что кошка другого похитила и съела пять фунтов масла, второй это отрицает. Принесите кошку,-приказывает рабби. Ему приносят кошку. Сейчас принесите весы. Ему приносят весы. какое количество, ты говоришь, фунтов масла съела кошка?-задаёт вопросы рабби. Пять фунтов, рабби. Затем рабби взвешивает кошку, и она весит совершенно верно пять фунтов. Итак, у нас тут имеется масло,-говорит рабби,- но где же кошка? Это именно то, что происходит, в то время, когда редукционисты выявляют в человеке все условные рефлексы, процессы обусловливания, внутренние спусковые механизмы и все другое, что они ищут. У нас имеется все это,-говорят они, как рабби,-но где же человек?

Не нужно недооценивать опустошительного действия редукционистских теорий. Тут я ограничусь ссылкой на изучение Р. Н. Грея и соавторов, изучивших 64 доктора, из них 11 психиатров. Изучение продемонстрировало, что за время медицинского обучения цинизм, в большинстве случаев, возрастает, а человечность-уменьшается. Только по завершении медицинского образования эта тенденция обращается, но не у всех [10]. Ирония пребывает в том, что сам создатель статьи, излагающей эти результаты, определяет человека как адаптивную совокупность управления, а ценности-как гомеостатические ограничения в стимул-реактивном ходе [11]. По другому редукционистскому определению, ценности-не что иное, как механизмы защиты и реактивные образования. Необходимо ли сказать, что такие интерпретации подрывают и разрушают уважение к сокровищам.

Вот пример того, что может происходить в таких случаях. Юная пара возвращается из Африки, где они являлись добровольцами Корпуса мира. Им опостылело все на свете. Сначала они должны были принимать участие в необходимой психотерапевтической группе, начальник которой игрался в игры наподобие следующей: Из-за чего вы вступили в Корпус мира? — Мы желали оказать помощь менее привилегированным людям.-Так что, вы ощущаете превосходство по отношению к ним?-В некоем смысле.-Значит, в вас, в вашем бессознательном должна быть потребность обосновывать себе собственный превосходство.-Ну, я ни при каких обстоятельствах не думал об этом так, но вы психолог, и вы, само собой разумеется, лучше понимаете. Несколько была научена трактовать альтруизм и идеализм как замороч-ки и пунктики. Хуже того, добровольцы всегда играли между собой в игру каков твой скрытый мотив. Тут мы имеем дело с тем, что я бы назвал гиперинтерпретацией.

Недавнее изучение Эдит Вайскопф-Джоулсон с сотрудниками говорит о том, что высшей сокровищем среди американских студентов колледжей есть самоинтерпретация [12]. Так, преобладающий В США культурный климат усиливает опасность самоинтерпретации, становящейся не только обсес-сией, как при с отечественными добровольцами Корпуса мира, но и коллективным обсессивным неврозом. Экс-больные разбирают собственные мотивы в любых случаях,- говорит Э.Бекер,-когда они ощущают тревожность: это, должно быть, зависть к пенису, это-влечение к инцесту, это-страх кастрации, эдипова ревность, полиморфное извращение и без того потом [13].

До сих пор мы противопоставляли обстоятельства субъективным основаниям и нужные условия достаточным. Но имеется еще третье различение, которое мы должны разглядеть. Под достаточными условиями в большинстве случаев знают действующую обстоятельство в отличие от конечной обстоятельства. Мое утверждение пребывает в том, что конечные обстоятельства-в отечественном случае цели и смыслы-может вскрыть только соответствующий им научный подход.

Пандетерминизм, утверждающий, что не существует целей и смыслов, похож на человека, что, говоря словами Гёте, живой предмет хотя изучить… …прежде душу изгоняет, После этого предмет на части расчленяет И видит их, да жаль: духовная их сообщение Тем временем провалилась сквозь землю, унеслась! Encheireisin naturae именует Все это химия: сама того не чует, Что над собой смеется.

Фауст, часть 1, сц. 4 (перевод Н. Холодковского)

Тут вправду имеется отсутствующее звено. В мире, как он описывается многими науками, отсутствует суть. Это, но, свидетельствует не то, что мир лишен смысла, а только то, что многие науки слепы к нему. Суть приносится в жертву многими науками. Не в каждом научном подходе может он проявиться; не каждым сечением (возвращаясь к нашему сравнению) он затрагивается. Разглядим кривую, лежащую в вертикальной плоскости (см. рис.).

В горизонтальной плоскости от данной линии остаются всего лишь три несвязанные, изолированные точки, без осмысленной связи между ними. Осмысленная сообщение лежит выше и ниже горизонтальной плоскости. Не имеет возможности ли так же обстоять дело с событиями, каковые наука вычисляет редкими, к примеру со случайными мутациями? И разве нельзя представить себе, что существует скрытый суть, более большой либо более глубочайший, что не показан в данном сечении, по причине того, что лежит выше либо ниже него, как верхние и нижние части кривой (см. примечание 3 на с. 90). Остается фактом, что не все может взять осмысленное объяснение. Но возможно растолковано хотя бы основание необходимости для того чтобы положения.

В случае если это справедливо для смысла, как более это должно быть справедливо для предельного смысла. Чем более безграничен суть, тем менее он постижим. Нескончаемый суть нужно лежит вне постижения конечного существа (см. примечание 4 на с. 91). Это пункт, где паука уступает и мудрость берет верх. Паскаль в один раз сообщил: Сердце имеет аргументы, которых разум не знает. Воистину имеется то, что именуется мудростью сердца. Либо возможно назвать это онтологическим самопониманием. Феноменологический анализ того, как человек с улицы, основываясь на мудрости сердца, осознаёт себя, может научить нас, что быть человеком — это что-то большее, чем быть полем битвы, на котором сталкиваются притязания эго, ид и суперэго, как насмешливо сообщил в один раз Фултон Э. Шин; и большее, чем быть заложником либо игрушкой процессов обусловливания либо инстинктов и побуждений. У человека с улицы мы можем обучиться тому, что быть человеком свидетельствует всегда сталкиваться с обстановками, каковые одновременно-вызов и шанс, каковые дают шанс осуществить себя, не уклонившись от вызова осуществить суть. Любая обстановка-это призыв: сначала-услышать, затем-ответить.

И вот мы достигли точки, в которой круг замкнут. Мы начали с детерминизма как ограничения свободы и пришли к гуманизму как расширению свободы. Свобода-это только часть дела и добрая половина правды. Быть свободным-это лишь негативный нюанс целостного феномена, хороший нюанс которого — быть важным. Свобода может выродиться в несложный произвол, если она не проживается с позиций ответственности. Вот из-за чего я дал совет бы, дабы статуя Свободы в восточной части прибрежной полосы США была дополнена статуей Ответственности на западном.

Примечание 1. Для опытного медика это привычное положение дел; происхождение столь многих заболеваний, с которыми сталкивается доктор, неизвестно- заберём хоть рак. Как бы то ни было, психоз-это состояние химических процессов в совокупностях тела. Но то, что больной делает со своим психозом,-это полностью достояние его людской личности. Психоз, поразивший его, имеет химическое происхождение, но то, как он реагирует на психоз, что он вкладывает в него, содержание, которым он его наполняет,-это его личное творение, человеческое произведение, в которое он оформляет собственный болезнь. Это метод, каким он наделяет собственный болезнь смыслом. Не смотря на то, что психоз не имеет смысла сам по себе, он может стать осмысленным при помощи того, что больной делает с ним,-посредством сохраняющегося и длящегося внутреннего роста, что больной выводит из него.

Эдит Вайскопф-Джоулсон высказала предположение, что параноик особенно очень сильно испытывает недостаток в последовательной философии судьбы, и он развивает собственные иллюзии в качестве заменителя таковой философии [14]. Иными словами, паранойя вызывается поисками смысла, как она это формулирует. Но я наблюдаю на дело в противном случае. В случае если мы и согласимся, что паранойя-это что-то, которое связано с гипертрофией смысла, эта гипертрофия не образовывает этиологии психоза, это скорее его симптоматология. Равным образом вторая форма психоза, эндогенная депрессия,-это что-то, которое связано с гипотрофией смысла, но слепота больного к смыслу-не обстоятельство его депрессии, а ее симптом. Само собой разумеется, это утверждение относится лишь к этому определенному типу депрессии (эндогенной), которая в конечном анализе выясняется позванной по большей части органическими обстоятельствами, не смотря на то, что и иным образом, чем паранойя. В противном случае говоря: больному, страдающему эндогенной депрессией, его психоз мешает заметить какой-либо суть в собственной жизни, больной же, страдающий невротической депрессией, имел возможность взять ее по причине того, что не видел смысла в собственной жизни.

Но остается фактом, что первичное происхождение психоза имеет ту либо иную химическую природу.

Примечание 2. Смогут возразить, что в отличие от фрейдовского психоанализа адлеровская личная психология отдает должное самотрансцендирова-нию. Вправду, адлеровская психология разглядывает человека как направляемого целями, а не побуждаемого влечениями, но цели при ближайшем рассмотрении не трансцендируют самость либо психе человека. Скорее они понимаются как интрапсихические, потому, что человеческие рвения в конечном итоге рассматриваются легко как средства совладать с эмоцией неуверенности и неполноценности.

Примечание 3. Молекулярный биолог Жак Моно совсем справедливо обосновывает, что вся жизнь происходит из отбора и взаимодействия мутаций. В необходимости и Случайности он пишет, что чистая случайность, лишь случайностьна данный момент; есть корнем эволюции. Но он ошибается, в то время, когда продолжает,что мысль случайности- единственно постижимая, по причине того, что только она соответствует фактам эксперимента и наблюдения. И нет ничего, что дает нам возможности высказать предположение, что отечественные понятия в этом пункте должны будут либо хотя бы смогут быть пересмотрены. Это уже не имеет никакого отношения к эмпирической науке, это утверждения, основанные на его личной философии, его личной идеологии. Сейчас он произвольно замыкает себя в измерении биологии и, хуже того, отрицает на чисто априорной базе, что другие, высшие измерения смогут существовать. Ученый может придерживаться собственной науки и оставаться в одном измерении, но он обязан кроме этого оставаться открытым, оставлять собственную науку открытой по крайней мере возможности другого, высшего измерения.

Как я сообщил, высшее измерение есть высшим в отношении того, что оно больше включает в себя. В случае если, к примеру, вы берете куб и проецируете его вертикально на плоскость, так что получается квадрат, вы имеете возможность заявить, что квадрат включен в куб. Все, что происходит в этом квадрате, будет кроме этого находиться в кубе, и ничто, имеющее место в квадрате, не имеет возможности противоречить тому, что происходит в высшем измерении куба. Высшее измерение не исключает; оно включает. Между высшими и низшими измерениями истины смогут быть лишь отношения включения.

Было бы верно, если бы биолог, вместо того дабы пропагандировать личные верования либо неверия под видом науки, утверждал легко, что в плоскости биологии не просматривается ничего для того чтобы, как верховный, либо предельный, суть либо цель. Он имел возможность бы заявить, что нет доказательства в пользу телеологии. Но если бы он не был редукционистом, он не исключал бы возможности, что в пределах следующего, высшего измерения телеология может отыскать собственный место. Отечественным ученым необходимо что-то большее, чем знание: им необходимо владеть кроме этого и мудростью. А мудрость я определяю как знание плюс сознава-ние его ограничений.

Примечание 4. Представление о метасмысле не обязательно теистично. Кроме того понятие о всевышнем не обязательно должно быть теистичным. В то время, когда мне было около пятнадцати лет, у меня сложилось определение всевышнего, к которому я обращаюсь все более и более в мои преклонные годы. Я бы назвал его операциональным определением. Оно звучит так: всевышний-партнер в ваших самые интимных беседах с самим собой. В то время, когда вы рассказываете с собой самый честно и в полном одиночестве, тот, к кому вы обращаетесь, по совести возможно назван всевышним. Такое определение избегает дихотомии атеистического либо теистического мировоззрения. Различие между ними покажется позднее, в то время, когда нерелигиозный человек начинает настаивать, что его беседы с собой-это легко беседы с собой, а религиозный человек интерпретирует их как настоящий диалог с кем-то еще. Я пологаю, что больше и прежде чего-либо другого имеет значение честность и полная искренность. В случае если всевышний вправду существует, он, конечно же, не планирует спорить с нерелигиозными людьми, если они принимают за него личные самости и дают ему фальшивые имена. Духовность, ответственность и свобода

Духовность, ответственность и свобода-это три экзистенциала людской существования. Они не просто характеризуют человеческое бытие как бытие как раз человека, скорее кроме того они конституируют его в этом качестве. В этом смысле духовность человека-это не просто его черта, а конституирующая изюминка: духовное не просто свойственно человеку наровне с телесным и психологическим, каковые характерны и животным. Духовное-это то, что отличает человека, что свойственно лишь ему, и ему одному.

Самолет не перестает, само собой разумеется, быть самолетом, в то время, когда он движется по земле: он может и ему всегда приходится двигаться по земле! Но только встав в атмосферу, он обосновывает, что он самолет. Совершенно верно так же человек начинает вести себя как человек, только в то время, когда он в состоянии преодолеть уровень психофизически-организмической данности и отнестись к самому себе, не обязательно противостоя самому себе.

Эта возможность и имеется существование, а существовать — значит всегда выходить за пределы самого себя.

Суть — невыносимость существования и отсутствие выбора | СТОУНХЕНДЖ


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: