Функции метафоры в творческой практике дж. элиот: создание «своего» образа реальности (письма, эссе)

Одной из наиболее значимых неприятностей, назревших в европейском обществе к середине XIX века, представляется неприятность популяризации нового знания при т.н. «недостатке языка». Наука, неустанно двигаясь вперед, сталкивается с фактом «отсутствия» языка, особых лексических средств для экспликации бессчётных вдохновенных озарений и открытий. Средствами выражения новых идей выступают в далеком прошлом метафоры и известные мифы.

Своеобразие познавательной обстановке, характеризующей середину XIX века, определяется необходимостью соотнесения как следует нового знания со знанием «уже давно известным» (миф), и — знанием «очевидным», «обыденно-известным» (метафора). Научная и философская идея упорно пытается к установлению соответствий (к примеру, между явлениями, характерными для животного мира и явлениями, имеющими место в людской обществе, и т.п.) Такое мышление содействует активному применению в своеобразны научных целях и без того именуемого «повседневного языка». Так, для Дж. Г.Льюиса, К.Бернара, Дж.Тиндалла, У.Р.Клиффорда и многих вторых «писателей от науки», деятельно заявляющих о себе в это время и облает психологии, физиологии, физики и математики, более приемлемым представляется литературный, «не-математизированный» дискурс; а в собственных текстах они открыто применяют литературный, исторический и философский материал», довольно часто предлагая его в качестве в полной мере доказательной, согласно их точке зрения, аргументации.

«Повседневный язык» научной и литературной прозы этого времени содействует немедленному распространению идей и разъясняющих их метафор». Что же касается изучений в области «субстанции духа». — сферы, где Литература и Наука «пересекаются», взаимно дополняют друг друга, — то тут появляются собственные своеобразные трудности, потому, что любой интеллектуальный акт уже в самом ходе собственного протекания трансформируется в акт изучения собственной природы. Выступая в качестве предмета оживленной дискуссии в течении всего XIX века, «субстанция духа», являющаяся одновременно и субъектом, и объектом мысли, настоятельно требует определенной лексики, ВСЕМ понятной и одновременно с этим самый адекватно отражающей сущность сложных и очень противоречивых процессов.

Дж.Элиот по-своему высказывает чаяния этого времени, думая о возможности конструирования универсального языка, что не был бы призванным обслуживать тесный кружок избранных, приближенных к подлинному Знанию, ни сниженным и нарочито упрощенным, на потребу «обывателя».

Формирование для того чтобы языка предоставляет неоценимую возможность думать и писать обо всем, среди них и о «субстанции духа», ясно, доступно и просто — кроме того для людей, каковые не принадлежат к научной сфере, но честно заинтересованы в расширении собственного познавательного опыта.

Но простота и общедоступность для того чтобы (гипотетического) языка, призванного являть собой синтез своеобразны научной и общеупотребительной, «повседневной» лексики ни за что не предполагают сознательного упрощения выдвигаемых научным сообществом идей. Универсальный язык, «идеальный посредник» между жизненными реалиями и научными истинами, призван развивать мыслительный аппарат человека, активизируя по возможности все ресурсы его сознания и неизменно стимулируя постоянный познавательный процесс.

Таким универсальным языком для Дж.Элиот, на отечественный взор, — особенно, в случае если речь заходит об умственной судьбе человека либо его внутренних состояниях, недоступных для яркого наблюдения, — представляется язык метафорический. Благодаря потреблению метафоры появляется возможность дать добро в один момент пара задач. Небольшие элементы познания, либо «ощущения» интеллектуальной судьбе — абстрактные объекты, труднодоступные для прямого понимания. Метафоры не только предоставляют вероятные наименования для этих абстрактных объектов, но и формируют определенное представление о них, выступая как средства их своеобразной чёрта и одновременно с этим являясь собственного рода поручителем целостного их образа в людской сознании. Познание метафоры, ее интерпретация (равно как и ее создание) неизменно сопряжены с определенным творческим упрочнением, с последовательной выработкой конкретного и значительно чаще нестандартного взора на предмет размышления.

Метафора представляется языковым концептом, в рамках которого возможно экономно, но наряду с этим достаточно адекватно и полноценно реализовать все фазы процесса познания, включающего в себя и физиологию чувственного восприятия конкретных элементов действительности, и возможность теоретического конструирования ее «образа» в уме замечающего/познающего субъекта.

«Миддлмарч» (1872)

Сестры Доротея и Селия, оставшись без своих родителей, жили в доме собственного дяди-опекуна мистера Брука. Сестры были практически равняется хороши собой, но разнились характерами: Доротея была важна и набожна, Селия — мила и в меру легкомысленна. Нередкими гостями в доме мистера Брука были двое джентльменов, имевших явное намерение в недалеком будущем предложить Доротее сердце и руку. Один — юный баронет господин Джеймс Четтем, второй — учёный и, добавим, очень состоятельный священник господин Кейсобон. Доротея остановила выбор на последнем, не смотря на то, что в собственные пятьдесят лет тот и походил, как говаривали злые языки, на высохшую мумию; девушке внушали почтение глубина и образованность ума преподобного отца, подготовившегося осчастливить мир многотомным трактатом, в котором на огромном материале обосновывал, что все мифологии на свете сущность искажения единого, данного более чем источника. На отправленное мистером Кейсобоном формальное предложение Доротея в тот же сутки ответила согласием; через полтора месяца сыграли свадьбу, и молодожёны отправились в свадебное путешествие в Рим, потому что Кейсобону нужно было поработать с исходниками в библиотеке Ватикана. Юный господин Джеймс, поунывав мало, обратил целый собственный пыл на младшую сестру, и скоро та начала зваться госпожа Селия Четтем.

В Риме Доротею постигло разочарование: то, перед чем она так преклонялась в собственном муже, глубокие познания, все больше казались ей омертвевшим громоздким грузом, не привносящим в судьбу ни возвышенной эйфории, ни воодушевления. Единственной отрадой стала для неё встреча с Уиллом Ладиславом, бедным дальним родственником мистера Кейсобона, посетившим Рим с втором-живописцем. Уилл по юности ещё не избрал себе жизненного поприща и жил на деньги, из милости уделяемые ему мужем Доротеи.

В то время, когда чета Кейсобонов возвратилась в Мидлмарч, основной темой бесед в городе была постройка новой поликлиники. Деньги на неё давал банкир господин Булстрод, в Мидлмарче человек пришлый, но заимевший уже прочное положение благодаря своим деньгам, и женитьбе, связавшей его узами свойства с исконными мидлмарчцами — Винси, Гартами, Фезерстоунами. Управлять поликлиникой должен был господин Лидгейт, юный врач, приехавший в город откуда-то с севера; сначала он был встречен в штыки как сотрудниками, так и потенциальными больными, с подозрением отнёсшимися к передовым медицинским теориям мистера Лидгейта, но прошло мало времени, и в числе его больных были самые уважаемые обыватели.

Так, как раз Лидгейта позвали, в то время, когда сделалась горячка с юным Фредом Винси. Данный юный человек, сын состоятельных, глубокоуважаемых в Мидлмарче своих родителей, не оправдывал надежд семьи: папа положил большие деньги в его образование, чтобы тот смог посвятить себя подобающей джентльмену профессии священника, но Фред не торопился сдавать экзамен, всему на свете предпочитая бильярд и охоту в приятном обществе «прожигателей судьбы». Подобное времяпровождение требует денег, и исходя из этого у него завёлся один очень большой долг.

Заболевание Фреда не угрожала ничем важным, но господин Лидгейт исправно посещал больного, влекомый к его постели частично долгом, частично жаждой побыть в обществе сестры Фреда, очаровательной белокурой Розамонды Винси. Розамонда кроме этого питала симпатию к многообещающему, целеустремлённому молодому человеку, наделённому приятным видом, умом и, как говорили, кое-каким капиталом. Наслаждаясь в присутствии Розамонды, вечерами за учёными занятиями Лидгейт начисто забывал о ней и по большому счету в ближайшие пара лет жениться не планировал. Не то Розамонда. Уже по окончании первых встреч она начала думать об обстановке домашнего дома и о всем том, о чем ещё надеется заботиться невесте. Видя, что Лидгейт бессилен перед её чарами, Розамонда легко добилась собственного, и не так долго осталось ждать Лидгейты уже жили в прекрасном просторном доме, в точности таком, о каком грезила.

У Розамонды до тех пор пока все складывалось удачно, положение же, в какое попал её брат, никак нельзя назвать приятным. О том, дабы просить денег у отца, не могло быть и речи, поручителем же за Фреда по собственной доброте выступил Кэлеб Гарт, папа Мэри, к которой Фред был глубоко неравнодушен. Господин Гарт был землемером и, как человек честный и благородный, не обладал большими средствами, но сходу дал согласие уплатить долг Фреда, чем обрёк собственную семью на лишения. Но, лишения и бедность — не то, что имело возможность серьёзно омрачить жизнь Гартов.

В уплату долга легкомысленного парня пошли кроме того накопления, каковые делала Мэри Гарт, будучи кем-то наподобие экономки у богатого родственника Гартов и Винси, старика Фезерстоуна. На наследство богатого дядюшки, фактически, и рассчитывал Фред, выдавая вексель, потому что был практически уверен, что именно к нему по окончании смерти Фезерстоуна отойдут его земельные владения. Но все надежды Фреда были тщетными, как, но, и надежды вторых бессчётных родственников, слетевшихся к смертному одру старика. Все имущество покойник отказал некоему никому не известному Джошуа Риггу, собственному незаконнорождённому сыну, что тут же поспешил реализовать поместье Булстроду и окончательно провалиться сквозь землю из Мидлмарча.

Годы в это же время не щадили и мистера Кейсобона. Он начал чувствовать себя существенно хуже, слабел, страдал сердцебиениями. В таком положении преподобного отца особенно злило присутствие в их с Доротеей судьбы Уилла Ладислава, очевидно влюблённого в госпожа Кейсобон; в итоге он кроме того отказал Уиллу от дома.

Уилл совсем уже готов был уехать из Мидлмарча, где до того его удерживала только привязанность к Доротее, как началась избирательная кампания. Это, казалось бы, не имеющее ни мельчайшего касательства к судьбе обычных людей событие сыграло известную роль в выборе поприща не только Уиллом, но и Фредом Винси. Дело в том, что господин Брук вознамерился баллотироваться в Парламент, в этот самый момент стало известно, что в графстве и городе у него полно недоброжелателей. Чтобы хорошим образом отвечать на их нападки, пожилой джентльмен приобрёл одну из мидлмарчских газет и пригласил на должность редактора Уилла Ладислава; вторых достаточно образованных людей в городе не сыскалось. Главная же масса нападок сводилась к тому, что господин Брук — плохой помещик, потому что дело на принадлежащих ему фермах поставлено из рук вон не хорошо. В намерении лишить земли обвинения недоброжелателей господин Брук пригласил Кэлеба Гарта управляющим. Его примеру последовали и другие землевладельцы, так что призрак бедности отошёл от семейства Гартов, но дел у его главы стало невпроворот. Мистеру Кэлебу требовался ассистент, и таковым он решил сделать Фреда, что все равно болтался без дела.

Фред Винси тем временем уже стал всерьёз подумывать о принятии сана, что дало бы ему хоть какой-то возможность и постоянный доход неспешно расплатиться с Гартами. Останавливала его, кроме собственного нежелания, реакция Мэри, с горячностью, в неспециализированном-то ей несвойственной, заявившей, что, если он отправится на такую профанацию, она прекратит с ним всякие отношения. Предложение Кэлеба Гарта было нужно как запрещено кстати, и Фред, с удовольствием приняв его, старался не ударить в грязь лицом.

Господин Кейсобон не смог воспрепятствовать назначению Уилла и помой-му смирился с тем, что юный человек остался в Мидлмарче. Что до здоровья мистера Кейсобона, то оно отнюдь не улучшилось. На протяжении одного из визитов врача Лидгейта священник попросил его быть предельно откровенным, и Лидгейт заявил, что с таковой заболеванием сердца он может прожить ещё лет пятнадцать, быть может неожиданно скончаться и значительно раньше. Затем беседы Кейсобон стал ещё более задумчив и наконец-то принялся за систематизацию материалов, собранных для книги, призванной стать итогом всей его жизни. Но уже на следующее утро Доротея отыскала мужа мёртвым на скамье в саду. Все собственное состояние Кейсобон покинул ей, но в конце завещания им была сделана приписка, что оно имеет силу только в том случае, если Доротея не выйдет замуж за Уилла Ладислава. Сама по себе обидная, приписка эта вдобавок бросала тень на безукоризненную репутацию госпожа Кейсобон. Так или иначе, о повторном браке Доротея и не помышляла, а все доходы и свои силы направила на благотворительную деятельность, в частности на помощь новой поликлинике, где медицинской частью заправлял Лидгейт.

С практикой у Лидгейта все было в порядке, домашняя же жизнь складывалась не лучшим образом. Весьма не так долго осталось ждать оказалось, что его жизненные интересы не имеют ничего общего с заинтересованностями Розамонды, которая поговаривала о том, что Лидгейту направляться покинуть поликлинику, где он очертя голову и успехом, но совсем безвозмездно использовал передовые способы лечения, и, перебравшись в второе место, завести более удачную, нежели у него была в Мидлмарче, практику. Отнюдь не сблизило супругов и горе, пережитое ими, в то время, когда у Розамонды сделался выкидыш, и тем более финансовые затруднения, естественные для начинающего доктора, в то время, когда он живёт на столь широкую ногу. Неожиданная помощь пришла в виде чека на тысячу фунтов — как раз такая большая сумма требовалась Лидгейту для расчёта с кредиторами, — предложенного Булстродом.

Банкир расщедрился неспроста — ему, человеку по-своему набожному, нужно было сделать что-то для успокоения совести, разбуженной некой историей. Историю эту не в полной мере бесплатно напомнил Булстроду субъект по имени Рафлс.

Дело в том, что Рафлс служил в одном предприятии, процветавшем благодаря не совсем законным операциям, совладельцем, а по окончании и единоличным хозяином коего некогда являлся Булстрод. Хозяином Булстрод стал по окончании смерти старшего компаньона, от которого унаследовал не только дело, но и жену. Единственная дочь жены, падчерица Булстрода Сара, бежала из дому и стала актрисой. В то время, когда Булстрод овдовел, Сара должна была бы поделить с ним громадный капитал, но её не смогли разыскать, и все досталось ему одному. Был один человек, все-таки отыскавший беглянку, но ему было щедро уплачено за то, дабы он окончательно уехал в Америку. Сейчас Рафлс возвратился оттуда и желал денег. Остаётся добавить, что Сара стала женой сына польского эмигранта Ладислава и что у них появился сын Уилл.

Рафлса Булстрод спровадил, вручив требуемую тем сумму, а Уиллу, поведав обо всем, внес предложение целое состояние, но юный человек, как ни беден был, с негодованием отказался от денег, нажитых нечестным путём. Булстрод практически уже успокоился, в то время, когда к нему внезапно явился Кэлеб Гарт и привёз совсем больного Рафлса; по Гарту было видно, что тот успел ему обо всем проговориться. Вызванный Булстродом Лидгейт прописал больному опий и оставил на попечение его экономки и банкира. Уходя дремать, Булстрод как-то запамятовал сообщить экономке, сколько опия давать больному и та за ночь споила ему всю склянку, а на утро Рафлс скончался.

По городу пошли слухи, что Булстрод специально уморил больного, а Лидгейт ему в этом помог, за что и взял тысячу фунтов. Обоих подвергли ожесточённой обструкции, финиш которой смогла положить лишь Доротея, поверившая врачу и убедившая в его невиновности многих вторых.

Сама Доротея тем временем все более проникалась ласковыми эмоциями к Уиллу, и наконец произошло объяснение: юные люди решили пожениться, несмотря на то что Доротея утратит права на деньги Кейсобона. Со временем Уилл стал фигурой, заметной в политических кругах, но отнюдь не политиканом, Доротея отыскала себя как мать и жена, потому что, при всех дарах, на каком ещё поприще имела возможность показать себя дама в то время.

Фред и Мэри, конечно же, также стали женой и мужем; они так и не разбогатели, но прожили продолжительную светлую жизнь, украшенную рождением троих славных сыновей.

Лидгейт погиб пятидесяти лет от роду на одном из актуальных курортов, где он жил, к эйфории Розамонды специализируясь на подагре — заболевания богачей.

АРТ- коучинг. Метафоры.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: