Г) энгельс о значении теоретической борьбы.

ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН.

ЧТО ДЕЛАТЬ?

НАБОЛЕВШИЕ ВОПРОСЫ ОТЕЧЕСТВЕННОГО Перемещения.

..Партийная борьба придает партии силу и жизненность, величайшим доказательством слабости партии есть ее притупление и расплывчатость быстро обозначенных границ, партия укрепляется тем, что очищает себя…

(Из письма Лассаля к Марксу от 24 июня 1852 г.)

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Предлагаемая брошюра должна была, по начальному замыслу автора, быть посвящена подробному формированию тех мыслей, каковые высказаны в статье С чего начать? (Искра № 4, май 1901 г.). И мы должны в первую очередь принести извинение читателю за позднее выполнение данного в том месте (и повторенного в ответ на многие частные письма и запросы) обещания. Одной из обстоятельств для того чтобы запоздания явилась попытка объединения всех заграничных социал-демократических организаций, предпринятая в июне истекшего (1901) года. Конечно было дождаться результатов данной попытки, потому что при удаче ее было нужно бы, возможно, излагать организационные взоры Искры под пара иным углом зрения, и по крайней мере такая успех давала слово бы положить весьма скоро финиш существованию двух течений в русской социал-демократии. Как мы знаем читателю, попытка окончилась неудачей и, как мы попытаемся доказать ниже, не имела возможности не окончиться так по окончании нового поворота Рабочего Дела в № 10 к экономизму. Выяснилось непременно нужным вступить в решительную борьбу с этим расплывчатым и мало определенным, но тем более устойчивым и талантливым оживать в разнообразных формах направлением. Сообразно этому видоизменился и очень существенно расширился начальный замысел брошюры.

Основной темой ее должны были быть три вопроса, поставленные в статье С чего начать?. Как раз: вопросы о главном и характере содержании отечественной политической агитации, о отечественных организационных задачах, о замысле построения одновременно и с различных финишей боевой общерусской организации. Вопросы эти в далеком прошлом уже интересуют автора, пробовавшего поднять их еще в Рабочей Газете при одной из неудавшихся попыток ее возобновления (см. гл. V). Но начальное предположение ограничиться в брошюре разбором лишь трех этих вопросов и изложить собственные воззрения по возможности в хорошей форме, не прибегая либо практически не прибегая к полемике, выяснилось совсем неосуществимым по двум обстоятельствам. С одной стороны, экономизм был значительно более живучим, чем мы предполагали (мы используем слово экономизм в широком смысле, как оно было пояснено в № 12 Искры (декабрь 1901 г.) в статье Беседа с защитниками экономизма, наметившей, так сообщить, конспект предлагаемой читателю брошюры). Стало несомненным, что разные взоры на решение этих трех вопросов разъясняются в намного большей степени коренной противоположностью двух направлений в русской социал-демократии, чем расхождением в частностях. Иначе, удивление экономистов по поводу фактического проведения в Искре отечественных воззрений показывало с очевидностью, что мы довольно часто говорим практически на различных языках, что мы не можем исходя из этого ни до чего договориться, если не будем затевать ab ovo, что нужно попытаться вероятно более популярного, поясняемого самыми бессчётными и конкретными примерами, систематического объяснения со всеми экономистами по всем коренным пунктам отечественных разногласий. И я решил сделать такую попытку объясниться, в полной мере сознавая, что это сильно поднимет размеры брошюры и замедлит ее выход, но не видя одновременно с этим никакой возможности в противном случае выполнить данное мной в статье С чего начать? обещание. К извинению по поводу опоздания мне приходится так прибавить еще извинение по поводу громадных недочётов в литературной отделке брошюры: я должен был трудиться до последней степени наспех, отрываемый притом всякими вторыми работами.

Разбор вышеуказанных трех вопросов образовывает, так же, как и прежде, основную тему брошюры, но начать мне было нужно с двух более неспециализированных вопросов: из-за чего таковой невинный и естественный лозунг, как свобода критики, есть для нас настоящим боевым знаком? из-за чего мы не можем столковаться кроме того по главному вопросу о роли социал-демократии по отношению к стихийному массовому перемещению? Потом, изложение взоров на содержание и характер политической агитации превратилось в объяснение отличия между тред-юнионистской и социал-демократической политикой, а изложение взоров на организационные задачи — в объяснение отличия между удовлетворяющим экономистов кустарничеством и нужной, на отечественный взор, организацией революционеров. После этого, на замысле общерусской политической газеты я тем более настаиваю, чем несостоятельнее были сделанные против него возражения и чем менее ответили мне по существу на поставленный в статье С чего начать? вопрос о том, как имели возможность бы мы в один момент со всех финишей приняться за возведение нужной нам организации. Наконец, в последней части брошюры я сохраняю надежду продемонстрировать, что мы сделали все от нас зависевшее, дабы предотвратить решительный разрыв с экономистами, что был, но, неизбежным; — что Раб. Дело купило особенное, историческое, в случае если желаете, значение тем, что всего полнее, всего рельефнее выразило не последовательный экономизм, а те шатания и тот разброд, каковые составили отличительную линии целого периода в истории русской социал-демократии; — что исходя из этого получает значение и чрезмерно подробная, на первый взгляд, полемика с Раб. Делом), потому что мы не можем идти вперед, в случае если мы совсем не ликвидируем этого периода.

Февраль 1902 г. Н. Ленин.

ДОГМАТИЗМ И СВОБОДА КРИТИКИ.

I.

а) Что означает СВОБОДА КРИТИКИ?

Свобода критики — это, без сомнений, самый актуальный лозунг на данный момент, всего чаще употребляемый в спорах между демократами и социалистами всех государств. На первый взгляд, тяжело себе представить что-либо более необычное, чем эти праздничные ссылки одной из спорящих сторон на свободу критики. Неужто из среды передовых партий раздались голоса против того конституционного закона большинства государств-членов Евросоюза, что снабжает свободу научного исследования и науки? Тут что-то не так! — обязан будет сообщить себе каждый сторонний человек, что услыхал повторяемый на всех перекрестках актуальный лозунг, но не вник еще в сущность противоречия между спорящими. Данный лозунг, разумеется, одно из тех условных словечек, каковые, как клички, узаконяются потреблением и становятся практически нарицательными именами.

В действительности, ни для кого не тайна, что в современной интернациональной социал-народовластия появились два направления, борьба между которыми то разгорается и вспыхивает броским пламенем, то затихает и тлеет под пеплом внушительных резолюций о перемирии. В чем состоит новое направление, которое критически относится к ветхому, догматическому марксизму, это с достаточной определенностью сообщил Бернштейн и продемонстрировал Мильеран.

Социал-народовластие обязана из партии социальной революции превратиться в демократическую партию социальных реформ. Это политическое требование Бернштейн обставил целой батареей достаточно стройно согласованных новых соображений и аргументов. Отрицалась возможность научно обосновать социализм и доказать, с позиций материалистического понимания истории, его неизбежность и необходимость; отрицался факт растущей нищеты, обострения и пролетаризации капиталистических противоречий; объявлялось несостоятельным самое понятие о конечной цели и непременно отвергалась мысль диктатуры пролетариата: отрицалась принципиальная противоположность социализма и либерализма; отрицалась теория классовой борьбы, неприложимая словно бы бы к строго демократическому обществу, управляемому в соответствии с воле большинства, и т. д.

Так, требование решительного поворота от революционной социал-демократии к буржуазному социал-реформаторству сопровождалось не меньше решительным поворотом к буржуазной критике всех главных идей марксизма. А так как эта последняя критика велась уже с покон веков против марксизма и с политической трибуны и с университетской кафедры, и в массе брошюр и в ряде ученых трактатов, поскольку вся подрастающая молодежь грамотных классов в течение десятилетий систематически воспитывалась на данной критике,- то неудивительно, что новое критическое направление в социал-демократии вышло как-то сходу в полной мере законченным, совершенно верно Минерва из головы Юпитера. По собственному содержанию, этому направлению не приходилось развиваться и складываться: оно прямо было перенесено из буржуазной литературы в социалистическую.

Потом. В случае если теоретическая критика Бернштейна и его политические желания оставались еще кому-либо неясными, то французы позаботились о наглядной демонстрации новой способы. Франция и в этом случае оправдала собственную древнюю репутацию страны, в истории которой борьба классов, более чем где-либо, доводилась до решительного финиша (Энгельс, из предисловия к произведению Маркса: Der 18 Brumaire). Французские социалисты стали не теоретизировать, а прямо функционировать; более развитые в демократическом отношении политические условия Франции разрешили им сходу перейти к практическому бернштейнианству во всех его последствиях. Мильеран дал красивый образчик этого практического бернштейнианства, — недаром Мильерана так усердно ринулись защищать и восхвалять и Бернштейн, и Фольмар! В действительности: в случае если социал-народовластие в сущности имеется легко партия реформ и должна иметь смелость открыто признать это, — тогда социалист не только вправе вступить в буржуазное министерство, но обязан кроме того постоянно стремиться к этому. В случае если народовластие в сущности свидетельствует уничтожение классового господства, — то отчего же социалистическому министру не пленять целый буржуазный мир речами о сотрудничестве классов? Отчего не оставаться ему в министерстве кроме того по окончании того, как убийства рабочих жандармами продемонстрировали в сотый и тысячный раз подлинный темперамент демократического сотрудничества классов? Отчего бы ему не принять лично участия в приветствовании царя, которого французские социалисты кличут сейчас не в противном случае как храбрецом виселицы, ссылки и кнута (knouteur, pendeur et deportateur)? А возмездием за это нескончаемое унижение и самооплевание социализма перед всем миром, за развращение социалистического сознания рабочих весов — этого единственного базиса, что может обеспечить нам победу, — в возмездие за это громкие проекты мизерных реформ, мизерных до того, что у буржуазных кабинетов министров получалось добиться большего!

Кто не закрывает себе намеренно глаз, тот не имеет возможности не видеть, что новое критическое направление в социализме имеется не что иное, как новая разновидность оппортунизма. И в случае если делать выводы о людях не по тому блестящему мундиру, что они сами себе надели, не по той эффектной кличке, которую они сами себе забрали, а по тому, как они поступают и что они в действительности пропагандируют, — то станет ясно, что свобода критики имеется свобода оппортунистического направления в социал-демократии, свобода превращать социал-народовластие в демократическую партию реформ, свобода внедрения в социализм буржуазных буржуазных элементов и идей.

Свобода — великое слово, но под знаменем свободы индустрии велись самые разбойнические войны, под знаменем свободы труда — грабили трудящихся. Такая же внутренняя фальшь содержится в современном потреблении слова: свобода критики. Люди, вправду уверенный в том, что они двинули вперед науку, потребовали бы не свободы новых воззрений наровне с ветхими, а замены последних первыми. А современные выкрикивания да здравствует свобода критики! через чур напоминают басню о безлюдной бочке.

Мы идем тесной кучкой по обрывистому и тяжёлому пути, прочно взявшись за руки. Мы окружены со всех сторон неприятелями, и нам приходится практически в любое время идти под их огнем. Мы соединились, по вольно принятому ответу, как раз чтобы бороться с неприятелями и не оступаться в соседнее болото, жители которого сначала осуждали нас за то, что мы выделились в особенную группу и выбрали путь борьбы, а не путь примирения. И вот кое-какие из нас принимаются кричать: отправимся в это болото! — а в то время, когда их начинают стыдить, они возражают: какие конкретно вы отсталые люди! и как вам не совестно отрицать за нами свободу кликать вас на лучшую дорогу! — О да, господа, вы свободны не только кликать, но и идти куда вам угодно, хотя бы в болото; мы находим кроме того, что ваше настоящее место как раз в болоте, и мы готовы оказать вам посильное содействие к вашему переселению в том направлении. Но лишь покиньте тогда отечественные руки, не хватайтесь за нас и не пачкайте великого слова свобода, по причине того, что мы так как также свободны идти, куда мы желаем, свободны бороться не только с болотом, но и с теми, кто поворачивает к болоту!

I.b

б) НОВЫЕ ЗАЩИТНИКИ СВОБОДЫ КРИТИКИ.

И вот этот-то лозунг (свобода критики) празднично выдвинут в самое последнее время Раб. Делом (№ 10), органом заграничного Альянса русских социал-демократов, выдвинут не как теоретический постулат, а как политическое требование, как ответ на вопрос: вероятно ли объединение действующих за рубежом социал-демократических организаций? — Для прочного объединения нужна свобода критики (стр. 36).

Из этого заявления вытекают два совсем определенных вывода: 1. Рабоч. Дело берет под собственную защиту оппортунистическое направление в интернациональной социал-демократии по большому счету; 2. Р. Дело требует свободы оппортунизма в русской социал-демократии. Разглядим эти выводы.

Р. Делу в особенности не нравится склонность Искры и Зари пророчить разрыв между Горой, и Жирондой интернациональной социал-демократии.

Нам по большому счету, — пишет редактор Р. Д. Б. Кричевский, — разговор о Горе и Жиронде в рядах социал-демократии представляется поверхностной исторической аналогией, необычной под пером марксиста: Гора и Жиронда воображали не различные темпераменты либо умственные течения, как это может казаться историкам-идеологам, а различные классы либо слои — среднюю буржуазию, с одной стороны, и небольшое мещанство с пролетариатом, с другой. В современном же движении социалистов нет столкновения классовых заинтересованностей, оно все полностью, во всех (курс. Б. Кр.) собственных разновидностях, включая и самых отъявленных бернштейнианцев, стоит на земле классовых заинтересованностей пролетариата, его классовой борьбы за политическое и экономическое освобождение (стр. 32-33).

Храброе утверждение! Не слыхал ли Б. Кричевский о том, в далеком прошлом уже подмеченном, факте, что именно широкое участие в движении социалистов последних лет слоя академиков обеспечило такое стремительное распространение бернштейнианства? А основное, — на чем основывает отечественный создатель собственный вывод, что и самые отъявленные бернштейнианцы стоят на земле классовой борьбы за политическое и экономическое освобождение пролетариата? Неизвестно. Решительная защита самых отъявленных бернштейнианцев ровно никакими ни аргументами, ни мыслями не подкрепляется. Создатель думает, разумеется, что раз он повторяет то, что говорят про себя и самые отъявленные бернштейнианцы, — то его утверждение и не испытывает недостаток в доказательствах. Но возможно ли представить себе что-либо более поверхностное, как это суждение о целом направлении на основании того, что говорят сами про себя представители этого направления? Возможно ли представить себе что-либо более поверхностное, как предстоящая мораль о двух разных а также диаметрально противоположных типах либо дорогах партийного развития (стр. 34-35 Р. Д.)? Германские социал-демократы, видите ли, признают полную свободу критики, — французы же нет, и как раз их пример показывает целый вред нетерпимости.

Как раз пример Б. Кричевского — ответим мы на это — говорит о том, что время от времени именуют себя марксистами люди, каковые наблюдают на историю практически по Иловайскому. Дабы растолковать единство германской и раздробленность французской соцпартии, вовсе нет необходимости копаться в изюминках истории той и второй страны, сопоставлять условия армейского полуабсолютизма и республиканского парламентаризма, разбирать исключительного закона и последствия Коммуны о социалистах, сравнивать экономическое развитие и экономический быт, вспоминать о том, как беспримерный рост германской социал-демократии сопровождался беспримерной в истории социализма энергией борьбы не только с теоретическими (Мюльбергер, Дюринг, катедер-социалисты), но и с тактическими (Лассаль) заблуждениями, и проч. и проч. Все это лишнее! Французы ссорятся, по причине того, что они нетерпимы, немцы едины, по причине того, что они пай-мальчики.

И увидьте, что при помощи этого неподражаемого глубокомыслия отводится факт, целиком и полностью опровергающий защиту бернштейнианцев. Стоят ли они на земле классовой борьбы пролетариата, данный вопрос окончательно и бесповоротно возможно решен лишь историческим опытом. Следовательно, самоё важное значение имеет в этом отношении как раз пример Франции, как единственной страны, в которой бернштейнианцы попытались подняться самостоятельно на ноги, при тёплом одобрении собственных германских сотрудников (а частично и русских оппортунистов: ср. Р. Д. № 2-3, стр. 83-84). Ссылка на непримиримость французов — кроме собственного исторического (в ноздревском смысле) значения — оказывается легко попыткой замять сердитыми словами весьма неприятные факты.

Да и немцев мы вовсе еще не собираются подарить Б. Кричевскому и другим бессчётным защитникам свободы критики. В случае если самые отъявленные бернштейнианцы терпимы еще в рядах германской партии, то только постольку, потому, что они подчиняются и ганноверской резолюции, решительно отвергнувшей поправки Бернштейна, и любекской, содержащей в себе (не обращая внимания на всю дипломатичность) прямое предостережение Бернштейну. Возможно спорить, с позиций заинтересованностей германской партии, о том, как уместна была дипломатичность, лучше ли в этом случае худой мир, чем хорошая ссора, возможно расходиться, одним словом, в оценке целесообразности того либо другого метода отклонить бернштейнианство, но нельзя не видеть факта, что германская партия два раза отклонила бернштейнианство. Исходя из этого думать, что пример немцев подтверждает тезис: самые отъявленные бернштейнианцы стоят на земле классовой борьбы пролетариата за его экономическое и политическое освобождение — значит совсем не осознавать происходящего у всех перед глазами.

Кроме того. Раб. Дело выступает, как мы уже увидели, перед русской социал-народовластием с требованием свободы критики и с защитой бернштейнианства. Разумеется, ему было нужно убедиться в том, что у нас несправедливо обижали отечественных критиков и бернштейнианцев. Каких же как раз? кто? где? в то время, когда? в чем как раз состояла несправедливость? — Об этом Р. Дело молчит, не упоминая ни единого раза ни об одном русском критике и бернштейнианце! Нам остается лишь сделать одно из двух вероятных догадок. Либо несправедливо обиженной стороной есть не кто другой, как само Р. Дело (это подтверждается тем, что в обеих статьях 10-го номера речь заходит лишь об обидах, нанесенных Зарей и Искрой Р. Делу). Тогда чем растолковать такую странность, что Р. Дело, столь настойчиво отрекавшееся неизменно от всякой солидарности с бернштейнианством, не имело возможности обезопасисть себя, не замолвив словечка за самых отъявленных бернштейнианцев и за свободу критики? Либо несправедливо обижены какие-то третьи лица. Тогда каковы смогут быть мотивы умолчания о них?

Мы видим, так, что Р. Дело продолжает ту игру в прятки, которой оно занималось (как мы продемонстрируем ниже) с самого собственного происхождения. А после этого обратите внимание на это первое фактическое использование хваленой свободы критики. На деле она на данный момент же свелась не только к отсутствию всякой критики, но и к отсутствию независимого суждения по большому счету. То самое Р. Дело, которое умалчивает совершенно верно о тайной болезни (по меткому выражению Старовера) о русском бернштейнианстве, предлагает для лечения данной болезни просто-напросто списать последний германский рецепт против германской разновидности заболевания! Вместо свободы критики — рабская,.. хуже: обезьянья подражательность! Однообразное социально-политическое содержание современного интернационального оппортунизма проявляется в тех либо иных разновидностях, сообразно национальным изюминкам. В одной стране несколько оппортунистов выступала с покон веков под особенным флагом, в второй оппортунисты пренебрегали теорией, ведя фактически политику радикалов-социалистов, в третьей — пара участников революционной партии перебежали в лагерь оппортунизма и стараются добиться собственных целей не открытой борьбой за правила и за новую тактику, а постепенным, незаметным и, в случае если возможно так выразиться, ненаказуемым развращением собственной партии, в четвертой — такие же перебежчики употребляют те же приемы в потемках политического рабства и при совсем уникальном взаимоотношении легальной и нелегальной деятельности и проч. Браться же говорить о свободе критики и бернштейнианства, как условии объединения русских социал-демократов, и наряду с этим не давать разбора того, в чем как раз проявилось и какие конкретно особые плоды принесло русское бернштейнианство, — это значит браться сказать чтобы ничего не сообщить.

Попытаемся же мы сами сообщить, хотя бы кратко, то, чего не захотело сообщить (либо, возможно, не сумело и осознать) Р. Дело.

I.v

В) КРИТИКА В Российской Федерации.

Главная изюминка России в разглядываемом отношении пребывает в том, что уже самое начало стихийного рабочего движения, с одной стороны, и поворота передового публичного мнения к марксизму, с другой, ознаменовалось соединением заведомо разнородных элементов под неспециализированным флагом и для борьбы с неспециализированным соперником (устарелым социально-политическим мировоззрением). Мы говорим о медовом месяце легального марксизма. Это было по большому счету очень уникальное явление, в самую возможность которого не имел возможности бы кроме того поверить никто в 80-х либо начале 90-х годов. В стране самодержавной, с полным порабощением печати, в эру отчаянной политической реакции, преследовавшей самомалейшие ростки протеста и политического недовольства, — неожиданно пробивает себе дорогу в подцензурную литературу теория революционного марксизма, излагаемая эзоповским, но для всех интересующихся понятным языком. Правительство привыкло вычислять страшной лишь теорию (революционного) народовольчества, не подмечая, как водится, ее внутренней эволюции, радуясь всякой направленной против нее критике. До тех пор пока правительство спохватилось, пока тяжеловесная армия жандармов и цензоров разыскала нового неприятеля и обрушилась на него, — до тех пор прошло много (на отечественный русский счет) времени. А сейчас выходили друг за другом марксистские книги, раскрывались газеты и марксистские журналы, марксистами становились повально все, марксистам льстили, за марксистами заботились, издатели восхищались очень ходким сбытом марксистских книг. Ясно, что среди окруженных этим чадом начинающих марксистов был несколько автор, что зазнался…

На данный момент об данной полосе возможно сказать нормально, как о прошлом. Ни для кого не тайна, что короткое процветание марксизма на поверхности отечественной литературы было вызвано альянсом людей крайних с людьми очень умеренными. В сущности, эти последние были буржуазными демократами, и данный вывод (до очевидности подкрепленный их предстоящим критическим развитием) напрашивался кое перед кем еще во времена целости альянса.

Но в случае если так, то не падает ли громаднейшая ответственность за последующую смуту именно на революционных социал-демократов, каковые вошли в данный альянс с будущими критиками? Таковой вопрос, вместе с положительным ответом на него, приходится слышать время от времени от людей, чересчур прямолинейно наблюдающих на дело. Но эти люди совсем не правы. Опасаться временных альянсов хотя бы и с ненадежными людьми может лишь тот, кто сам на себя не сохраняет надежду, и ни одна политическая партия без таких альянсов не имела возможности бы существовать. А соединение с легальными марксистами было собственного рода первым вправду политическим альянсом русской социал-демократии. Именно поэтому альянсу была достигнута поразительно стремительная победа над народничеством и огромное распространение вширь идей марксизма (не смотря на то, что и в вульгаризированном виде). Притом альянс заключен был не совсем без всяких условий. Подтверждение: сожженный в 1895 г. цензурой марксистский сборник Материалы к вопросу о хозяйственном развитии России. В случае если литературное соглашение с легальными марксистами возможно сравнить с политическим альянсом, то эту книгу возможно сравнить с политическим соглашением.

Разрыв позван был, само собой разумеется, не тем, что союзники были буржуазными демократами. Наоборот, представители этого последнего направления — естественные и желательные союзники социал-демократии, потому, что дело идет о ее демократических задачах, выдвигаемых на первый замысел современным положением России. Но нужным условием для того чтобы альянса есть полная возможность для социалистов раскрывать рабочему классу враждебную противоположность его интересов и интересов буржуазии. В противном случае бернштейнианство и критическое направление, к которому повально обратилось большая часть легальных марксистов, отнимало эту возможность и развращало социалистическое сознание, опошляя марксизм, проповедуя теорию притупления социальных противоречий, объявляя нелепостью идею социальной революции и диктатуры пролетариата, сводя рабочее перемещение и классовую борьбу к узкому тред-юнионизму и реалистической борьбе за небольшие, постепенные реформы. Это в полной мере равносильно было отрицанию со стороны буржуазной народовластии права на самостоятельность социализма, а следовательно, и права на его существование; это означало на практике рвение перевоплотить начинающееся рабочее перемещение в хвост либералов.

Конечно, что при таких условиях разрыв был нужен. Но уникальная особенность России сказалась в том, что данный разрыв означал простое удаление социал-демократов из наиболее всем дешёвой и обширно распространенной легальной литературы. В ней укрепились бывшие марксисты, поднявшиеся под символ критики и взявшие практически что монополию на разнос марксизма. Клики: против ортодоксии и да здравствует свобода критики (повторяемые сейчас Р. Делом) сделались сходу актуальными словечками, и что против данной моды не устояли и цензоры с жандармами, это видно из таких фактов, как появление трех русских изданий книги известного (геростратовски известного) Бернштейна либо как совет Дубадавым книг Бернштейна, г. Прокоповича и проч. (Искра № 10). На социал-демократов легла сейчас тяжёлая сама по себе, и поразительно затрудненная еще чисто внешними препятствиями, задача борьбы с новым течением. А это течение не ограничилось областью литературы. Поворот к критике сопровождался встречным влечением практиков социал-демократов к экономизму.

Как появлялась и росла взаимозависимость и связь легальной критики и нелегального экономизма, данный занимательный вопрос имел возможность бы послужить предметом особенной статьи. Нам достаточно отметить тут несомненное существование данной связи. Пресловутое Credo потому и купило такую заслуженную знаменитость, что оно открыто формулировало эту сообщение и проболтало главную политическую тенденцию экономизма: рабочие пускай ведут экономическую борьбу (правильнее было бы сообщить: тред-юнионистскую борьбу, потому что последняя объемлет и своеобразны рабочую политику), а марксистская интеллигенция пускай сливается с либералами для борьбы политической. Тред-юнионистская работа в народе появилась выполнением первой, легальная критика — второй половины данной задачи. Это заявление было таким красивым оружием против экономизма, что если бы не было Credo — его необходимо придумать.

Credo не было придумано, но оно было опубликовано кроме воли и, возможно, кроме того против воли его авторов. По крайней мере, пишущему эти строки, что учавствовал в извлечении на свет божий новой программы, приходилось слышать жалобы и упреки по поводу того, что набросанное ораторами резюме их взоров было распространено в копиях, взяло ярлык Credo и попало кроме того в печать вместе с протестом! Мы касаемся этого эпизода, по причине того, что он вскрывает весьма любопытную линии отечественного экономизма: боязнь гласности. Это как раз черта экономизма по большому счету, а не одних лишь авторов Credo: ее проявляли и Рабочая Идея, самый прямой и самый честный приверженец экономизма, и Р. Дело (возмущаясь опубликованием экономических документов в Vademecum’e), и Киевский комитет, не захотевший года два тому назад дать разрешение на опубликование собственного Profession de foi вместе с написанным против него опровержением, и многие, многие отдельные представители экономизма.

Эта боязнь критики, проявляемая приверженцами свободы критики, не может быть растолкована одним лукавством (не смотря на то, что кое-когда, без сомнений, не обходится и без лукавства: нерасчетливо открывать для натиска соперников еще слабые еще ростки нового направления!). Нет, большая часть экономистов совсем искренно наблюдает (и, по самому существу экономизма, должны наблюдать) с недоброжелательством на всякие теоретические споры, фракционные разногласия, широкие политические вопросы, проекты сорганизовывать революционеров и т. п. Сдать бы все это за границу! — сообщил мне в один раз один из достаточно последовательных экономистов, и он выразил этим весьма распространенное (и опять-таки чисто тред-юнионистское) воззрение:

отечественное дело — рабочее перемещение, рабочие организации тут, в отечественной местности, а другое — выдумки теоретиков, переоценка идеологии, как выразились авторы письма в № 12 Искры в унисон с № 10 Р. Дела.

Спрашивается сейчас: ввиду таких изюминок русской критики и русского бернштейнианства в чем должна была бы состоять задача тех, кто на деле, а не на словах лишь, желал быть соперником оппортунизма? Во-первых, нужно было позаботиться о возобновлении той теоретической работы, которая только-только была начата эрой легального марксизма и которая падала сейчас снова на нелегальных деятелей; без таковой работы неосуществим был успешный рост перемещения. Во-вторых, нужно было деятельно выступить на борьбу с легальной критикой, вносившей сугубый разврат в умы. В-третьих, нужно было деятельно выступить против шатания и разброда в практическом перемещении, разоблачая и опровергая всякие попытки сознательно либо бессознательно принижать отечественную программу и отечественную тактику.

Что Р. Дело не делало ни того, ни другого, ни третьего, это известно, и ниже нам придется детально выяснять эту известную истину с самых разных сторон. Сейчас же мы желаем лишь продемонстрировать, в каком возмутительном несоответствии находится требование свободы критики с изюминками отечественной русского и отечественной критики экономизма. Посмотрите, в действительности, на текст той резолюции, которой Альянс русских социал-демократов за рубежом подтвердил точку зрения Р. Дела:

В интересах предстоящего идейного развития социал-демократии мы признаем свободу критики социал-демократической теории в партийной литературе непременно нужной, потому, что критика не противоречит с классовым и революционным характером данной теории (Два съезда, стр. 10).

И мотивировка: резолюция в первой собственной части сходится с резолюцией любекского партейтага по поводу Бернштейна… В простоте душевной, союзники и не подмечают, какое testimonium paupertatis (свидетельство о бедности) подписывают они себе этим копированием!.. но… во второй части более тесно ограничивает свободу критики, чем это сделал любекский партейтаг.

Итак, резолюция Альянса направлена против русских бернштейнианцев? В противном случае было бы полным вздором ссылаться на Любек! Но это неверно, что она тесно ограничивает свободу критики. Немцы собственной ганноверской резолюцией отклонили пункт за пунктом как раз те поправки, каковые делал Бернштейн, а любекской — заявили предостережение Бернштейну лично, назвав его в резолюции. В это же время, отечественные свободные подражатели ни единым звуком не намекают ни на одно проявление намерено русской критики и русского экономизма; наряду с этим умолчании обнажённая ссылка на классовый и революционный темперамент теории оставляет значительно больше простора лжетолкованиям, в особенности в случае если Альянс отказывается отнести к оппортунизму так называемый экономизм (Два съезда, стр. 8, к п. I). Это, но, вскользь. Основное же то, что позиции оппортунистов по отношению к революционным социал-демократам диаметрально противоположны в Германии и в Российской Федерации. В Германии революционные социал-демократы стоят, как мы знаем, за сохранение того, что имеется: за ветхую программу и тактику, всем известную и опытом многих лет разъясненную во всех подробностях. Критики же желают внести трансформации, и без того как этих критиков ничтожное меньшинство, а ревизионистские рвения их весьма робки, то можно понять мотивы, по которым большая часть ограничивается сухим отклонением новшества. У нас же в Российской Федерации критики и экономисты стоят за сохранение того, что имеется: критики желают, дабы их считали марксистами и обеспечили им ту свободу критики, которой они во всех смыслах пользовались (потому что никакой партийной связи они, в сущности, ни при каких обстоятельствах не признавали, да и не было у нас для того чтобы общепризнанного партийного органа, что имел возможность бы сократить свободу критики хотя бы советом); экономисты желают, дабы революционеры признавали полноправность перемещения в настоящем (Р. Д. №10, стр. 25), т.е. правомерность существования того, что существует; дабы идеологи не пробовали совлечь перемещение с того пути, что определяется сотрудничеством материальных материальной среды и элементов (Письмо в № 12 Искры); дабы признали желательным вести ту борьбу, какую только возможно вести рабочим при данных событиях, а вероятной признали ту борьбу, которую они ведут в конечном итоге в данную 60 секунд (Отдельное приложение к Р. Мысли, стр. 14). Напротив, мы, революционные социал-демократы, обиженны этим преклонением пред стихийностью, т. е. перед тем, что имеется в данную 60 секунд; мы требуем трансформации господствующей сейчас тактики, мы заявляем, что, (прежде, чем объединяться, и чтобы объединиться, нужно сперва решительно и определенно размежеваться (из объявления об издании Искры). Одним словом, немцы остаются при данном, отклоняя трансформации; мы требуем трансформации данного, отвергая преклонение пред этим данным и примирение с ним.

Данной маленькой отличия и не увидели отечественные свободные копировальщики германских резолюций!

I.g

г) ЭНГЕЛЬС О ЗНАЧЕНИИ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ.

Догматизм, доктринерство, окостенение партии — неизбежное наказание за насильственное зашнуровывание мысли, — таковы те неприятели, против которых рыцарски ополчаются поборники свободы критики в Раб. Деле. — Мы весьма рады постановке на очередь этого вопроса и внесли предложение бы лишь дополнить его вторым вопросом:

Развитие социализма от утопии к науке (Ф. Энгельс)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: