Геродот устраивает чтение в афинском одеоне

Гор Видал

Сотворение мира

Посвящается

Томасу Прайору Гору (1870–1949)

Предисловие автора

Люди V в. до н. э. Индией именовали персидскую провинцию на реке Инд, а государство Цинь было всего лишь одним из множества воюющих между собой княжеств на территории современного Китая[1]. Для ясности я применял в книге наименование Индия не только для обозначения равнины Ганга, но и тех государств, которым сейчас нравится именовать себя Пакистан и Бангладеш. Наименование Китай я использую для описания стран, находящихся в этот период между реками янцзы и Хуанхэ. По мере возможности я пользовался именами и современными названиями. Средиземное море, к примеру, либо Конфуций; иначе, многострадальный Афганистан и не меньше многострадальный Иран я предпочитаю именовать их древними заглавиями Бактрия и Персия.

Для обозначения расстояний я применял принятые в наше время мили. Что касается дат, то повествователь старается соотносить их со временем, в то время, когда он начал диктовать собственный ответ на выступление Геродота (еще не взявшего почетного титула «папа истории»), — будем вычислять, что произошло это вечером 20 декабря 445 г. до н. э.

КНИГА I

ГЕРОДОТ УСТРАИВАЕТ ЧТЕНИЕ В АФИНСКОМ ОДЕОНЕ

Я слепой. Но не глухой. Из-за этакой неполноты моего несчастья мне было нужно день назад шесть часов кряду слушать одного самозваного историка, чьи описания событий, каковые афинянам нравится именовать Персидскими войнами, столь абсурдны, что будь я помоложе и не столь стеснен в собственных поступках, то встал бы со собственного места и устроил скандал на все Афины вместо ожидаемого от меня ответа.

Правду о Греческих войнах знаю я, а не он. Ему-то откуда знать? Откуда греку знать правду? А я солидную часть судьбы совершил при персидском дворе а также сейчас, на семьдесят пятом году собственного нахождения на земле, все еще помогаю Великому Царю, как служил его отцу — моему дорогому приятелю Ксерксу, а до того его смелому отцу, кроме того среди греков известному как Дарий Великий.

В то время, когда мучительное чтение закончилось — у отечественного «историка» весьма тусклый и монотонный голос, а твёрдый дорический выговор делает его вовсе малопривлекательным, — мой восемнадцатилетний племянник Демокрит спросил, не желаю ли я остаться и поболтать с этим человеком, злословящим против Персии.

— Это не было бы лишним, — заключил он собственную обращение. — Все на тебя наблюдают. Они знают, что персидского посла подобное чтение должно много разозлить.

Тут, в Афинах, Демокрит изучает философию. Это значит, что он обожает всяческие споры. Запиши, запиши, Демокрит. В итоге, это по твоей просьбе я диктую отчет, как и из-за чего начались Греческие войны. Упомяну я в нем всех — среди них и тебя. Так на чем я остановился? Ах да, Одеон.

Я улыбнулся проницательной ухмылкой слепого, как некоторый поэт охарактеризовал ухмылку тех, кто не имеет возможности видеть. Нельзя сказать, что сам я, пока был зрячим, уделял большое количество внимания слепым. Да разве и мог я предполагать, что доживу до старости, а тем более до слепоты, постигшей меня три года назад, в то время, когда сетчатку затянула белая пелена и все для меня погрузилось во мрак.

Последнее, что я видел, — это смутные черты собственного лица в полированном серебряном зеркале. Случилось это в Сузах, во дворце Великого Царя. Сперва я поразмыслил, что помещение заполняется дымом. Но время было летнее — очаг не разжигают. Еще мгновение я различал себя в зеркале, но позже и я сам, и что бы то ни было второе окончательно провалилось сквозь землю во тьме.

В Египте доктора делают операцию и снимают эту пелену, но я через чур стар для путешествия в Египет. Помимо этого, я уже достаточно повидал. Разве не я наблюдал на священный пламя — олицетворение Ахурамазды, Умного Господа? Я видел Персию, и Индию, и далекий Китай. Ни один из сейчас живущих столько не путешествовал.

Я отвлекся. У стариков неизменно так. Мой дедушка в собственные семьдесят пять имел возможность сказать часами, поминутно перескакивая с одной темы на другую. Обращение его была совсем бессвязной. Но моим дедом был Зороастр, пророк Истины; и подобно Единому Всевышнему, которому служил, он держал в уме в один момент все грани сущего. В следствии — речи его очень вдохновляли, в случае если получалось осознать, о чем он говорит.

Демокрит желает записать, что произошло, в то время, когда мы вышли из Одеона. Замечательно. Его же пальцы и утомятся. Голос мне не изменяет, как и память… По крайней мере, вчерашнее я еще не забываю.

В то время, когда Геродот из Галикарнаса закончил собственный описание поражения персов при Саламине тридцать четыре года назад, раздались оглушительные хлопки. Кстати, акустика в Одеоне страшная. Разумеется, не я один считаю новый музыкальный зал не через чур успешным. Кроме того лишенные музыкального слуха афиняне знают, что в их драгоценном Одеоне что-то не так. Его сравнительно не так давно соорудили в невиданно маленький срок по приказу Перикла, оплатившего все деньгами, выделенными ему вторыми городами на оборону Афин. Это не что иное, как каменная копия шатра Великого Царя. Шатер данный попал в руки грекам на протяжении поражения персов в последнюю греческую кампанию. Греки сперва подчеркнут собственный презрение к нам, а позже нам же подражают.

В то время, когда Демокрит вывел меня в вестибюль этого музыкального зала, со всех сторон послышалось:

— Посол! Персидский посол!

Гортанные звуки их речи поражали меня, как черепки, на которых афиняне иногда пишут имена тех, кому случается обидеть соотечественников либо кто . Взявший наибольшее число голосов на этих выборах — либо, правильнее, «отбраковке» — на десять лет изгоняется из города. Счастливец.

Вот кое-какие из замечаний, что я расслышал по пути к выходу:

— Готов поспорить, не очень-то ему понравилось услышанное!

— Он так как брат Ксеркса?

— Нет, он волшебник.

— Это еще что такое?

— Персидский жрец. Они едят собак и змей.

— И вступают в кровосмесительную сообщение со собственными сестрами, дочерьми и матерями.

— А с братьями, отцами, сыновьями?

— Главкон, опомнись!

— Волшебники неизменно слепые. Так положено. А это его внук?

— Нет. Любовник.

— Вряд ли. Персы не такие, как мы.

— Да. Они проигрывают сражения. А мы нет.

— Тебе-то откуда знать? Ты еще не появился, в то время, когда мы загнали Ксеркса обратно в Азию.

— А мальчишка смазливый.

— Он грек. Так принято. Дикарей для этого не берут.

— Он из Абдеры. Внук Мегакреона.

— Мидофила! Подонка почвы!

— Богатого подонка. Мегакреону в собственности добрая половина серебряных рудников во Фракии.

У меня осталось два довольно прекрасно сохранившихся эмоции — обоняние и осязание, так вот, ничего, не считая жилистой руки Демокрита, которую прочно сжимал в собственной, я не осязал. Но вот запахи, о! Летом афиняне не через чур довольно часто моются. Зимний период — а на этой неделе самый маленький в году сутки — зимний период они не моются по большому счету, а их пища состоит лишь из лука и вяленой рыбы, запасенной еще с гомеровских времен.

Меня толкали, дышали в лицо, оскорбляли. Как посол Великого Царя, я, само собой разумеется, сознаю, что положение мое в Афинах не только страшно, но и в высшей степени неясно. Страшно, по причине того, что в любую секунду данный непостоянный народ может свободно созвать собственный собрание, где любой гражданин мужского пола в праве не только высказать собственный вывод, но, хуже того, еще и проголосовать. Выслушав одного из множества продажных невменяемых муниципальных демагогов, граждане смогут расторгнуть священный соглашение, как это уже произошло четырнадцать лет назад, в то время, когда они отправили экспедицию для завоевания персидской провинции Египет. Экспедиция окончилась полным провалом. Эта авантюра была вдвойне постыдной, потому, что шестнадцать лет назад в Сузы прибыло афинское консульство с наказом заключить с Персией вечный мир. Возглавлял его Каллий, богатейший из афинян. Соглашение был составлен по всем правилам. Афины признавали суверенитет Великого Царя над греческими городами в Малой Азии. Вместо Великий Царь дал согласие держать персидский флот далеко от Эгейского моря и без того потом и тому подобное. Контракт был долгий. Довольно часто пологаю, что на протяжении составления этого договора я и повредил себе глаза. Определенно, белая пелена опустилась на них в те месяцы переговоров, в то время, когда мне приходилось перечитывать каждое слово, написанное государственный служащими.

По окончании разгрома греков в Египте в Сузы прибыло новое консульство. Великий Царь был прекрасен. Он как будто бы и не увидел, что афиняне, вторгшись в отечественную провинцию, нарушили контракт. Он лишь тепло отозвался о собственной дружбе со Спартой. Афиняне пришли в кошмар. Они опасались Спарты, и верно делали. Через пара дней сошлись на том, что соглашение, не соблюдавшееся ни той ни второй стороной, опять начинает действовать , а в подтверждение доверия к своим афинским рабам — так Великий Царь назвал их — он отправляет в Афины Кира Спитаму, наперсника и ближайшего друга собственного отца Ксеркса, другими словами меня.

Не то дабы я весьма был рад. Ни при каких обстоятельствах не считал, что последние годы судьбы совершу в этом ветреном городе и холодном среди таких же ветреных людей и холодных. Иначе, — и это я говорю лишь для твоих ушей, Демокрит… А вообще-то, можешь применять этот комментарий по собственному усмотрению и к собственной пользе, в то время, когда я погибну… Думаю, это вопрос нескольких суток, если судить по жгущей меня приступам и лихорадке кашля, что делает диктовку изнурительной и для тебя, и для меня. Я утратил идея.

Иначе… Да. С того времени как моего дорогого приятеля убили и на престол вступил его сын Артаксеркс, положение мое в Сузах стало не совсем ловким. Великий Царь был милостив ко мне, но через чур очень многое связывает меня с прошлым царствованием, дабы новые люди при дворе имели возможность всецело мне доверять. Тем малым влиянием, которое еще у меня осталось, я обязан собственному происхождению.

По мужской линии я последний живой внук Зороастра, пророка Единого Всевышнего, Ахурамазды — по-гречески, Умного Господа. С того времени как полвека назад Великий Царь Дарий перешел в зороастризм, царская фамилия неизменно с почтением относилась к нашей семье, отчего я ощущал себя самозванцем. В итоге, дедов не выбирают.

У дверей Одеона меня остановил Фукидид, безрадостный человек средних лет, управляющий в Афинах, с того времени как погиб Кимон, его известный тесть, консервативную партию. В следствии Фукидид был единственным соперником Перикла, фаворита демократической партии. Политические определения тут не весьма правильны. Вожди обеих группировок — аристократы. Но кое-какие добропорядочные граждане — как упомянутый выше Кимон — предпочитают класс богатых землевладельцев, другие же — как Перикл — заигрывают с муниципальный чернью, чье безрадосно известное собрание, которое Перикл всеми силами усиливает, продолжает дело его же политического наставника Эфиальта, фаворита радикалов, убитого лет двенадцать назад при загадочных событиях. Конечно, в убийстве обвинили консерваторов. Если они в действительности причастны, их возможно поздравить. Чернь не имеет возможности править городом, а тем более империей. Определенно, будь мой папа греком, а мать персиянкой, я бы примкнул к консервативной партии, не смотря на то, что эта партия ни при каких обстоятельствах не имела возможности прекратить запугивать народ Персией. Не обращая внимания на любовь Кимона к Спарте и неприязнь к нам, мне жаль, что я не был с ним знаком. Все тут говорят, что его сестра Эльпиниса характером напоминает брата. Она прекрасная дама и мой надежный друг.

Демокрит учтиво напоминает, что я опять отвлекся. Я же напоминаю ему, что по окончании многочасового слушания Геродота не могу больше направляться логике и рассуждать последовательно. Он прыгает как кузнечик от события к событию. Я его манеру.

С Фукидидом мы побеседовали в вестибюле Одеона.

— Надеюсь, запись всего, что мы тут услышали, будет отослана в Сузы.

— Почему бы и нет? — Я был туп и вежлив, как примерный посол. — Великий Царь обожает сказки. У него страсть ко всяким небылицам.

Разумеется, мне не хватило тупости. Чувствовалось, что Фукидид и другие консерваторы обиженны. Вожди афинских партий редко появляются в свете из страха быть убитыми. Демокрит говорит, что в случае если заметишь шумную толпу, среди которой маячит изображение зеленого лука со стрелкой либо красного луны, то в первом случае масса людей складывается из приверженцев Перикла, а во втором — Фукидида. Возбужденные жители разделились между осенней луной и луком.

Сейчас именно сутки красном луны. По некоторым обстоятельствам лук со стрелкой на чтениях в Одеоне отсутствовал. Неужто Перикл устыдился акустики в собственном строении? Но, я забылся: стыд — чувство, малоизвестное афинянам.

Сейчас Перикл со своей кликой живописцев и каменщиков сооружает храм Афины в Акрополе, грандиозное сооружение вместо убогому строению, дотла сожженному персидским войском тридцать четыре года назад, — факт, на котором Геродот предпочитает не задерживаться.

— Ты желаешь сообщить, почтенный посол, что прослушанное нами — неправда?

Фукидид держался нагло. Пожалуй, он был пьян. Нас, персов, обвиняют в пьянстве из-за ритуального потребления хаомы, но я ни при каких обстоятельствах не видел перса, напившегося до для того чтобы состояния, как иногда афиняне. Необходимо однако признать: афинянин ни при каких обстоятельствах не напивается так, как спартанец. Мой ветхий приятель спартанский царь Демарат сказал, что спартанцы не выпивали неразбавленного вина , пока кочевники с севера практически сразу после опустошения Дарием их родной Скифии не отправили в Спарту консульство. В соответствии с Демарату, эти скифы обучили спартанцев выпивать вино без воды. Я данной истории не верю.

— То, что мы услышали, мой дорогой юный приятель, всего лишь одна из предположений событий, что случились еще до твоего рождения и, подозреваю, еще до рождения этого историка.

— Но осталось много тех, кто не забывает сутки, в то время, когда персы подошли к Марафону, — раздался старческий голос у моего локтя.

Демокрит не определил его обладателя, но такие голоса тут слышатся везде. По всей Греции незнакомые между собой люди определенного возраста приветствуют друг друга вопросом: «А где был ты, в то время, когда Ксеркс подошел к Марафону?» — и после этого обмениваются ложью.

— Да, — сообщил я, — еще имеется те, кто не забывает те далекие дни. И я, увы, один из них. Так как Великий Царь Ксеркс и я — ровесники. Будь он на данный момент жив, ему было бы семьдесят пять. В то время, когда он взошел на престол, ему было тридцать четыре — пик судьбы. Не смотря на то, что ваш историк только что сказал, что Ксеркс, в то время, когда поменял Дария, был неуравновешенным юнцом.

— Неважная подробность… — начал было Фукидид.

— …но обычная для труда, что в Сузах позовёт такой же восхищение, как пьеса Эсхила называющиеся «Персы». Я сам перевел ее Великому Царю, и он отыскал восхитительным аттическое остроумие и фантазию автора.

Все это, само собой разумеется, неправда: Ксеркс пришел бы в гнев, определи он, до какой степени его самого и его мать окарикатурили на забаву афинской черни.

Я забрал себе за правило ни при каких обстоятельствах не реагировать на оскорбления дикарей. К счастью, злейшие оскорбления меня минуют, греки приберегают их приятель для приятеля. Громадная успех для всего остального мира, что друг друга они ненавидят куда посильнее, чем иноземцев.

Красивый пример: в то время, когда ранее восхваляемый драматург Эсхил проиграл приз сейчас восхваляемому Софоклу, он был так взбешен, что бежал из Афин на Сицилию, где и принял в полной мере хорошую для себя смерть. Один орел в отыскивании чего-нибудь жёсткого, дабы разбить черепаху, которую нес в когтях, принял лысину автора «Персов» за валун и с роковой точностью выронил собственный груз.

Фукидид собирался продолжить и устроить ужасную сцену, но Демокрит внезапно подтолкнул меня вперед с криком:

— Дорогу послу Великого Царя!

И мне дали дорогу. К счастью, мои носилки ждали совсем рядом с портиком. Мне повезло, что я снял дом, выстроенный еще перед тем, как мы сожгли Афины. Не смотря на то, что он и не столь претенциозен, но кое в чем эргономичнее тех домов, что строят сейчас богатые афиняне. В большинстве случаев, дабы вдохновить честолюбивых архитекторов, необходимо сжечь дотла их родной город. Сейчас, по окончании великого пожара, Сарды значительно шикарнее, чем были во времена Креза. Не смотря на то, что я ни при каких обстоятельствах не видел прошлых Афин — и, само собой, не могу видеть новых, — говорят, что частные дома тут так же, как и прежде строят из необожженного кирпича, прямых улиц мало, а широких вовсе нет, что новые публичные сооружения напоминают шикарные времянки — как пресловутый Одеон.

Сейчас в основном дома строят в Акрополе, на горе цвета львиной шкуры, по поэтическому сравнению Демокрита, и эта гор нависает не только над большей частью города, но и над моим домом. В следствии зимний период — а на данный момент зима — солнце у нас бывает не больше часа.

Но гор имеет собственную прелесть. Мы с Демокритом довольно часто к ней ходим. Я ощупываю упавшие стенки. Слушаю болтовню каменщиков. Вспоминаю прекрасную семейство тиранов, живших в Акрополе, пока их не изгнали из города, как изгоняют всех действительно добропорядочных людей. Я знал последнего, добропорядочного Гиппия. Он довольно часто бывал в Сузах, при дворе, в дни моей юности.

Сейчас основная достопримечательность Акрополя — дома и храмы с изображениями всевышних. Люди делают вид, что поклоняются им. Говорю «делают вид», по причине того, что в моем понимании, не обращая внимания на основательный консерватизм, проявляющийся у афинян в сохранении формы древностей, в сущности, все они атеисты. Как сравнительно не так давно с страшной гордостью сообщил один из моих греческих родственников, человек имеется мера всех вещей. Похоже, в глубине души афиняне честно верят, что так оно и имеется. В итоге, как это ни парадоксально, они только суеверны и строго наказывают тех, кто, согласно их точке зрения, проявляет неуважение к святыням.

Кое-что из сообщённого мною день назад за ужином стало для Демокрита неожиданностью. Сейчас он требует не только поведать правду о Греческих войнах, но и желает записать мои воспоминания об Индии и Китае, о моих встречах с мудрецами тех стран и Востока, что еще восточнее. Ему думается это еще серьёзнее. Он планирует записать все, что я запомнил. Гости за трапезой просят меня не меньше настоятельно. Но подозреваю, они просто стараются прослыть учтивыми.

на данный момент мы сидим во дворе перед домом. Именно настал час, в то время, когда светит солнце. Сутки прохладный, но не холодный, и я чувствую на лице тепло солнечных лучей. Мне прекрасно, по причине того, что я одет по-персидски. Все части тела, не считая лица, закрыты, кроме того не занятые ничем руки я запрятал в рукава. Конечно, на мне шаровары — данный предмет одежды всегда выводит греков из себя.

Отечественные понятия о скромности весьма забавляют греков. Их ничто так не радует, как любование собственными обнаженными парнями. Слепота избавляет меня от лицезрения не только резвящихся юнцов, но и от вида похотливых мужчин, за ними замечающих. Но, посещая дам, афиняне держатся робко. Дамы тут расфуфырены, как знатные персиянки, но безвкусно, нет тех украшений, броских цветов.

Я диктую по-гречески, потому, что неизменно вольно сказал на ионийском диалекте. Моя мать Лаис — гречанка из Абдеры. Она дочь Мегакреона, прадеда Демокрита. Потому, что Мегакреон обладает богатыми серебряными рудниками, а ты его потомок по мужской линии, ты значительно богаче меня. Да-да, запиши это. Ты так как часть моего повествования, столь незрелого и малозначительного. И, не считая всего другого, ты ворошишь мою память.

День назад я ужинал с носителем факела Каллием и софистом Анаксагором. Демокрит ежедневно проводит многие часы в беседах с Анаксагором. У греков это именуется образованием. В мое время у нас под образованием осознавали заучивание священных текстов, изучение математики, обучение музыке, стрельбе из лука…

Скакать верхом, обладать луком, сказать правду — вот что такое образование по-персидски. Демокрит напоминает мне, что практически то же самое возможно сообщить о греках. Практически — за исключением слова «правда». парень знает наизусть ионийца Гомера, еще одного слепца. Но похоже, сейчас классические подходы к образованию отвергнуты — Демокрит говорит: дополнены, — показался новый сорт людей, именующих себя софистами. Теоретически каждый софист искушен в том либо другом мастерстве. На практике же многие местные софисты не могут ни к какому делу. Легко они весьма лукавы в собственных речах, и весьма тяжело выяснить, чему же они, фактически, учат, потому, что лишь задают вопросы обо всем на свете, не считая денег. Но следят, дабы городская молодежь им прекрасно платила.

Среди данной почтенной публики Анаксагор, вычисляй, лучший. Он говорит легко и прекрасно пишет на ионийском диалекте. Демокрит просматривал мне его книгу «Физика». Не смотря на то, что я многого в том месте не осознал, но восхищаюсь наглостью этого человека. Он постарался растолковать все сущее при помощи тщательного рассмотрения видимого мира. Я еще смотрю за ходом его мысли, пока он обрисовывает видимое, но, в то время, когда берется за невидимое, я совсем теряюсь. Он верит, что в природе нет пустоты. Верит, что весь обьем чем-то в обязательном порядке заполнено, даже в том случае, если мы не в состоянии это что-то заметить — как ветер, к примеру. Особенно весьма интересно (и совсем безбожно) он рассуждает о смерти и рождении.

«У греков, — пишет он, — исчезновения и неверная концепция возникновения. Нет ничего, что появляется и не исчезает, но существует разделение и смешение существующих частиц. Следовательно, направляться сказать о рождении как о соединении и об умирании как распаде».

Это еще куда ни шло. Но что такое «существующие частицы»? Что их собирает совместно и разъединяет? Как и в то время, когда они были сотворены? И кто их сотворил? Для меня имеется только один хороший рассмотрения вопрос — сотворение мира.

В ответ Анаксагор вводит понятие «разум».

«В начале все частицы, от бесконечно малых до вечно громадных, пребывали в покое. Позже „разум“ их упорядочил. После этого эти частицы (что за частицы? где они? откуда взялись?) начали вращение».

Одним из величайших предметов есть раскаленный камень, что мы кличем Солнцем. Еще в молодости Анаксагор предсказал, что непременно от Солнца оторвется кусок и упадет на землю. Двадцать лет назад это подтвердилось. Всю землю видел, как часть Солнца, прочертив по небу огненную дугу, упала поблизости от Эгоспотамии, во Фракии. В то время, когда раскаленный кусок остыл, оказалось, что это легко обломок бурого камня. На следующее утро Анаксагор стал знаменитостью. в наше время его книгу просматривают везде. Подержанная копия стоит на Агоре драхму.

Перикл пригласил Анаксагора в Афины и назначил ему содержание, которого хватает на судьбу самому его семье и софисту. Излишне сказать, что консерваторы ненавидят Анаксагора практически так же, как Перикла. В то время, когда они желают досадить последнему как политику, начинают обвинять Анаксагора в святотатстве, непочтении к всевышним и другой расхожей нелепице… Нет, нет, не таковой уж нелепице, потому, что Анаксагор в действительности атеист, как и все остальные греки, но в отличие от них он не лицемерит. Это важный человек. Он большое количество думает о природе Вселенной, а без познания Умного Господа вправду необходимо большое количество думать, дабы хоть что-нибудь осознать.

Анаксагору около пятидесяти. Он иониец из города Клазомены, мелкий и толстенький человечек, по крайней мере так говорит Демокрит. Анаксагор происходит из состоятельной семьи. По окончании смерти отца он отказался заниматься политикой и руководить завещанным имуществом. Его больше интересовало наблюдение за природой. Он отрекся от наследства в пользу дальних родственников и ушел из дому. В то время, когда я задал вопрос, интересуют ли его хоть мало земные дела, он ответил: «О да, весьма интересуют!» — и указал на небо. Я прощаю ему данный характерный для греков жест. Все они обожают порисоваться.

До тех пор пока мы ели первое блюдо — копченую рыбу (к слову сообщить, не такую уж и копченую, она скорее была сырой), — Анаксагор все любопытствовал, как мне понравилась история Геродота. Я пара раз порывался ответить, но старик Каллий не давал и рта раскрыть. Необходимо отнестись к Каллию снисходительно, потому, что отечественный незримый мирный контракт, очевидно, весьма популярен среди афинян. По сути дела, постоянно остаётся опасность, что в один прекрасный день соглашение будет расторгнуто и мне нужно будет уехать. Предполагаю, что мой статус посла будет уважен и меня не предадут смерти. По большому счету, греки не чтят послов. Но, как соавтор соглашения, Каллий есть моим защитником.

Он еще раз обрисовал Марафонскую битву. Мне уже надоела греческая версия этого инцидента. Очевидно, Каллий сражался с доблестью Геракла.

— Я не был обязан сражаться. Я желаю заявить, что я потомственный носитель факела и отправляю работу на мистериях великой богини Деметры. В Элевсине. Но так как вам все это известно?

— Очевидно, Каллий. Мы же в некоем роде сотрудника. Не забывайте? Я так как также потомственный — как вы это назвали? — носитель факела.

— Вы? — У Каллия нехорошая память на только что услышанное. — Ах да, само собой разумеется, поклонение огню. Да, это все весьма интересно. Вы должны разрешить мне заметить ваш ритуал. Слышал, на это стоит посмотреть. Особенно как архимаг глотает пламя. Так как вы и имеется архимаг, правильно?

— Само собой разумеется. — Я больше не пробую растолковать грекам отличие между последователями и магами Зороастра. — Но пламя мы не глотаем. Мы его питаем. Пламя — это посланник Умного Господа. Пламя напоминает нам кроме этого о судном дне, в то время, когда каждому нужно будет пройти через море расплавленного металла — наподобие как на Солнце, в случае если теория Анаксагора соответствует действительности.

— А что позже?

Не смотря на то, что Каллий потомственный жрец, он весьма суеверен. Это необычно. Потомственные жрецы в большинстве случаев склонны к атеизму. Они через чур много знают.

Я ответил ему традиционно:

— Если ты служил Истине и отвергал Неправда, то не почувствуешь кипящего металла. Ты легко…

— Ясно. — Каллий прервал меня и, как испуганная птица, перепорхнул на другую тему. — У нас приблизительно то же. Но все равно я бы желал взглянуть, как вы глотаете пламя. Конечно, на отечественные мистерии я допустить вас не могу. Как вам известно, их непросто постичь. И я не могу вам поведать о них. Разве только одно: ты опять родишься, потому, что до конца прошел собственный путь. Другими словами в случае если до конца прошел собственный путь. И в то время, когда погибнешь, сможешь избежать… — Каллий запнулся. Птица села на сук. — Как бы то ни было, я сражался при Марафоне, не смотря на то, что мне надеялось быть в жреческом облачении, — сами осознаёте, я неизменно обязан носить его. Как жрец либо как солдат, но я убил в тот сутки причитающуюся мне часть персов…

— И отыскал в канаве золото.

Каллий утомил Анаксагора, как и меня, но Анаксагор имеет то преимущество, что не обязан его терпеть.

— Молва очень сильно исказила эту историю. — Каллий внезапно начал стремиться к точности. — Мне произошло захватить пленного, что из-за вот данной ленты на голове принял меня за стратега либо царя. Потому, что он сказал лишь по-персидски, а я лишь по-гречески, объясниться мы не могли. Я не имел возможности заявить, что занимаю только одно положение — являюсь носителем факела. К тому же мне было всего семнадцать либо восемнадцать, и он имел возможность бы и сам осознать, что я ничего из себя не воображаю. Но он не осознал и указал мне место на берегу реки — а вовсе не в канаве, — где запрятал ларец с золотом. Конечно, ларец данный я забрал себе. Законная военная добыча.

— А что стало с хозяином этого золота?

Все Афины знают, и Анаксагор также, что Каллий тут же и убил того перса, а деньги положил в вино, морские перевозки и оливковое масло. на данный момент он богаче всех в Афинах. Ему непомерно питают зависть к. В Афинах все чему-нибудь да питают зависть к, кроме того отсутствию предмета для зависти.

— Я отпустил его. Конечно.

Лжёт Каллий весьма непринужденно. За глаза его кличут Каллий-разбогатевший-в-канаве.

— Золото было выкупом. Естественная вещь в бою. Между персами и греками такое случается ежедневно, вернее, раньше случалось. Сейчас с этим покончено — и все благодаря нам с вами, Кир Спитама! Всю землю будет всегда нам благодарен.

— Мне хватит и нескольких лет.

На протяжении перемены блюд к нам присоединилась Эльпиниса. Это единственная дама в Афинах, которая обедает с мужчинами, в то время, когда захочет. Она пользуется тем, что приходится женой богачу Каллию и сестрой прекрасному Кимону, сестрой, а заодно и вдовой. Перед тем как выйти за Каллия, она жила с братом как с мужем, приводя этим в трепет афинян. Последнее говорит о незрелости греков как нации: они еще не знают — в то время, когда братья женятся на сестрах, великие фамилии становятся еще более великими. По сути дела, любой сущность добрая половина единого и, соединившись в браке, любой удваивает собственную значительность.

Про Эльпинису кроме этого говорят, что в действительности она, а не Кимон, руководила партией консерваторов.

Помимо этого, она оказывает сильное влияние на собственного племянника Фукидида. Эта дама приводит к восхищению и ужас. С ней приятно убивать время. Высокая, как мужчина, Эльпиниса владеет сокрушительной красотой — моим осведомителем выступает Демокрит, он в собственные восемнадцать лет так пристально всех разглядывает, что от его пристального взгляда не ускользнет ни один седой волос. Эльпиниса говорит с мягким ионийским выговором, что я так же обожаю, как не обожаю твёрдый дорийский. Самого меня научила греческому моя мать, она из Ионии.

— Я веду себя неприлично — знаю, но ничего не могу сделать. Обедать одной в кругу мужчин — какое нахальство! Как милетская гетера — разве что не играюсь и не пою.

Гетерами тут именуют изысканных девушек легкого поведения. Не смотря на то, что в греческих городах дамы не пользуются громадными правами, случаются безжалостные отклонения от правил. В то время, когда я в первоначальный раз находился на играх в одном малоазийском городе, меня поразило, что незамужних девушек поощряли посещать игры в гимнасиях — пускай оценят собственных будущих мужей в голом виде. А замужним дамам наблюдать на игры запрещалось по в полной мере разумной причине: не следует присматривать замену законному мужу. В консервативных Афинах девицам и жёнам редко разрешают выходить из дому, а уж посещать игры и подавно. Но Эльпиниса — исключение.

Я слышал, как серьёзная женщина устраивается на ложе подобно мужчине — дамам в тех редких случаях, в то время, когда они дробят трапезу с мужчинами, надеется робко сидеть в кресле либо на табурете. Но Эльпинисе наплевать на обычаи. Она ведет себя так, как ей нравится, и никто не смеет ее упрекнуть — в глаза. Как сестра Кимона, супруга Каллия и тетка Фукидида, она первая женщина в Афинах. Эльпиниса довольно часто нетактична и, в большинстве случаев, не скрывает собственного презрения к Каллию, что от нее без ума.

Я все не могу решить по поводу Каллия, дурак он либо нет. Пожалуй, у него и без отысканного в канаве сокровища хватило бы ума сделать состояние. Но его практичность в делах перечеркивается идеальной наивностью во всех остальных областях судьбы. В то время, когда его двоюродный брат — добропорядочный, честный, благородный (как это вероятно для афинянина) национальный супруг Аристид жил в бедности, Каллия упрекали в том, что он-де не оказывает помощь собственному его семье и родственнику.

Поняв угрозу собственной репутации, Каллий упросил Аристида поведать на собрании, как довольно часто он отказывался от предложенных ему денег. Добропорядочный Аристид в точности выполнил просьбу. Каллий поблагодарил его, но денег так и не дал. В итоге сейчас его вычисляют не только скупердяем, но и идеальным лицемером. Аристид же прославился собственной беспристрастностью и справедливостью. Не знаю из-за чего. Ощущаю огромные пробелы в собственных знаниях этого города и его политической истории.

Прошедшей ночью Эльпиниса заполнила один из них:

— У нее появился сын. Этим утром. Он в восхищении.

Он и она , сказанные с особенным выражением, постоянно означают гетеру ее любовника и Аспазию стратега Перикла. Консервативного Каллия это весьма позабавило.

— Значит, сына нужно будет продать в рабство. Так гласит закон.

— Закон так не гласит, — возразил Анаксагор. — Мальчик рожден свободным, потому, что его родители свободны от рождения.

— Это не согласуется с новым законом, на котором Перикл сам же настаивал и заставил собрание принять. В том месте светло сообщено: в случае если мать иностранка либо папа чужестранец… Я желаю сообщить, не афиняне…

Каллий запутался. Анаксагор исправил его:

— Дабы быть гражданином Афин, нужно, дабы оба родителя были афинянами. Раз Аспазия родом из Милета, ее сын не имеет возможности принимать во внимание афинским гражданином и занимать национальные должности. Но он не раб, так же как его мать и как остальные чужестранцы.

— Ты прав, а Каллий заблуждается. — Эльпиниса скоро все расставляет по своим местам. Она напоминает мне мать Ксеркса, ветхую царицу Атоссу. — Но, не смотря ни на что, меня радует, что Перикл сам настоял перед собранием на принятии аналогичного закона. Сейчас данный закон лишает афинского гражданства его же сына.

— Но у Перикла имеется другие сыновья. От законной жены.

Каллия все еще глубоко задевает — либо он лишь делает вид, — что много лет назад супруга его старшего сына кинула мужа, дабы выйти за Перикла, разбив тем самым две семьи.

— Нехорошие законы должны трудиться против тех, кто их принял, — сказала Эльпиниса, как будто бы цитируя чье-то изречение.

— Так сообщил Солон? — задал вопрос я.

Солон — это легендарный мудрец, афиняне довольно часто его цитируют.

— Нет. Так сообщила я. Обожаю цитировать себя. Я не отличаюсь скромностью. Так кто же будет царем на отечественном ужине?

Когда убирают второе блюдо, у афинян принято выбирать ведущего, что, во-первых, решает, сколько воды додавать в вино — малое количество воды свидетельствует фривольную вечеринку, — и, во-вторых, выбирает тему беседы. После этого царь по мере возможности командует беседой.

Мы выбрали Эльпинису. Она назначила три доли воды на одну вина. Намечалась важная дискуссия. И в действительности, произошло страшное обсуждение природы Вселенной. Я говорю «страшное», по причине того, что существует местный закон, — нашлось место для законов! — запрещающий не только занятия астрономией, но и всяческие рассуждения о природе звёзд и небес, Луны и Солнца, мироздания.

Старая религия говорит, что два величайших небесных светила — это божества, уважительно именуемые Диана и Аполлон. Когда Анаксагор заводит обращение, что Луна и Солнце — легко огромные раскаленные камни, вращающиеся в небесах, он подвергается риску быть обвиненным в святотатстве. Но нужно заявить, что те из афинян, кто способен думать, лишь и делают, что думают об этих предметах. Но существует постоянная опасность, что кто-нибудь из неприятелей обвинит тебя перед собранием в святотатстве, и в случае если на этой неделе тебя за что-то невзлюбили, то смогут и приговорить к смертной казни. Афиняне постоянно удивляют меня.

Но перед тем как нам затронуть страшную тему, Эльпиниса спросила моим мнением о выступлении Геродота в Одеоне. Я старательно избегал защищать политику Великого Царя по отношению к грекам, — как возможно! — но упомянул про кошмар, с каким выслушал клевету на отечественную царицу-мать. Вопреки тому, что Геродот счел уместным поведать публике, Аместрис не дала ни мельчайшего предлога сказать о себе как о жестокой мегере. В то время, когда он поведал, что незадолго до обрисованных событий царица заживо сожгла нескольких персидских парней, зрители содрогнулись от восхищения. В действительности все было совсем не так. По окончании убийства Ксеркса кое-какие знатные фамилии подняли смуту. В то время, когда порядок был восстановлен, сыновей восставших казнили, как водится. Волшебный ритуал требует выставить мертвые тела напоказ перед народом, пока они не начнут разлагаться, но, как верная последовательница Зороастра, Аместрис отвергла волшебников и приказала похоронить казненных парней. Это был вычисленный политический ход, еще раз демонстрирующий победу Зороастра над поклонниками демонов.

Я поведал о безукоризненной верности Аместрис ее мужу Великому Царю, о ее смелом поведении на протяжении его убийства, о ее предусмотрительности и уме, показанных в борьбе за трон для сына.

Эльпиниса пришла в восхищение:

— Мне нужно было стать персидской женщиной. Разумеется: в Афинах я пропадаю напрасно.

Каллий был не очень приятно удивлен:

— Ты и без того через чур свободна. Не уверен, что кроме того в Персии найдется дама, которой бы разрешали возлежать на ужине рядом с мужчинами, распивать с ними вино и вести кощунственные речи. Тебя бы в гареме.

— Нет, я водила бы в бой войска, как эта — как ее кликали? — из Галикарнаса. Артемизия? Вы должны приготовить ответ Геродоту, — обратилась она ко мне.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: