Глубокая внутренняя тревожность

Главная неприятность человека, как я вижу, в мыслях просматривая собственный психотерапевтический опыт, содержится в феномене тревоги. Но она — отечественная тревога — отнюдь не однородна. на данный момент же речь заходит лишь о самой глубокой, самой потаенной ее части.

Мы живем так, как будто бы бы не верим в собственные силы, как будто бы бы в любую секунду все может обвалиться, упасть, что нам не на что сохранять надежду, не во что верить. И как раз исходя из этого в нас силен ужас смерти, как раз исходя из этого нам так хочется отыскать что-то, во что возможно верить всем своим существом, как раз исходя из этого мы всю жизнь ищем человека (либо подсознательно сохраняем надежду отыскать), что бы осознал нас целиком и полностью, что обожал бы нас за то, что мы имеется.

Этим человеком есть отечественный «подсознательный родитель». Не тот, что имелся (либо имеется) у нас в наличии, а тот, каким он был по отечественному восприятию , пока нам не исполнилось три года. По сути, данный виртуальный, подсознательный родитель — не кто другой как всевышний. Возможно, это звучит парадоксально, но все же давайте поразмыслим над этим утверждением. Итак, мы ожидаем того, кто примет нас такими, какие конкретно мы имеется, наряду с этим он будет к нам несказанно хорош и потому безусловно любим нами. Чем не всевышний — любящий, любимый и всепрощающий?

Сейчас дальше. Он — это искомое существо — обязан оберегать нас (либо, в противном случае говоря, мы должны ощущать себя с ним полностью защищенными), давать нам чувство свободы (а правильнее сообщить — уверенности в том, что отечественные поступки лишены риска). Нам остается отыскать в памяти сокровенное «спаси и сохрани!», и гарантии «счастия небесного» вместо на преданную и безусловную любовь. Иными словами, мы ожидаем от него вечной жизни. Ну всевышний либо не всевышний? Я пологаю, что всевышний.

Наконец, он — данный искомый — должен быть тем, в кого хочется верить, чью непогрешимость и безраздельную щедрость хочется чувствовать. Причем кроме того слово «вера» не думается тут в полной мере подходящим, оно не хватает весомо. Так как нам хочется кроме того не верить, а знать, другими словами испытывать ничем не омраченную, непререкаемую уверенность, «сознание факта». Мы желаем не только того, дабы это отечественное знание было лишено сомнения, нам хочется, дабы у нас не было бы кроме того самой возможности усомниться — «безотносительное сознание». И без того возможно верить лишь в всевышнего, которого ты чувствуешь всем своим существом.

Все это было в отечественном младенчестве, а вдруг и не в младенчестве, то хотя бы в утробе отечественной матери, но было, и было в обязательном порядке. Позже это ушло безвозвратно, мы сперва усомнились, позже разуверились, наконец, осознали, что заблуждались. Все, на что мы сохраняли надежду, все, что казалось нам незыблемым и несомненным, пало и разрушилось. Из Рая мы попали в Преисподняя, и миг этого падения стал отечественным великим испугом, след от которого шлейфом тянется по всей нашей жизни.

Глубокая внутренняя беззащитность — вот то, что знакомо каждому рожденному людской существу. Сможем ли мы преодолеть это чувство? Хватит ли в нас силы отказаться от грезы, от поиска всевышнего, которого нет, что только реминисценция отечественного детского переживания счастья? Каждому из нас надлежит ответить на данный вопрос. И перед тем как мы сделаем это, пара мыслей, в случае если разрешите…

Во?первых, в случае если мы не признаем собственное чувство внутренней беззащитности, ставшее оплотом отечественной постоянной скрытой тревоги, у нас ничего не окажется. Быть может, мы будем успешными, быть может, мы многого добьемся, но мы будем испытывать тревогу и потому мучиться.

Во?вторых, с детских пор мы находимся в неустанном поиске собственного счастья, пробуем возвратиться в тот Эдем, из которого нас исторгли. Но давайте задумаемся над этим — Эдема, о котором мы мечтаем, не было! Мы испытывали только чувство Рая, так что это собственного рода мираж, галлюцинация, сон. Мы можем создать собственный счастье, сделать его собственными руками, но его не вернуть, по причине того, что то счастье было тогда, в то время, когда нас самих еще не было, не было того «я», с которым мы себя отождествляем.

В?третьих, и это самое ответственное, — имеется ли по большому счету в нас эта беззащитность? Думается, что данный вопрос противоречит первому из утверждений, но я задаю его совсем без шуток. Да, мы испытываем беззащитность, но беспомощны ли мы? Не есть ли это чувство такой же иллюзией, как и покинутый нами Эдем?

Иными словами, в случае если отечественный Эдем был иллюзией, то не иллюзия ли то, что мы ощущаем себя беспомощными, утратив эту иллюзию? И что тогда все эти отечественные нескончаемые поиски некоего всевышнего (у кого «настоящего», у кого подсознательного), некоей защищенности? В конечном итоге нам не от чего защищаться, и отечественная несвобода, рожденная страхом перед будущим, — такая же иллюзия, как и иллюзия отечественной беззащитности!

И вот именно это мы должны понять: отечественная глубокая внутренняя тревога — фикция, привычка беспокоиться, ощущать себя не сильный, но вовсе не адекватная оценка настоящего положения дел. А потому в случае если нам и направляться что?или искать, то прозрения, осознания того, что эта тревога — блеф, игра отечественного собственного психологического аппарата.

Как бы ни страшно, кощунственно, необычно нам было признавать это, но в нашей жизни не было ни Эдема, ни Рая, ни всевышних. Было детство, которое уже миновало, но которое мы не сподобились отпустить совместно со всея собственной тогдашней детской зависимостью, слабостью, неполнотой. Сейчас мы взрослые, мы равные среди равных, и перед нами жизнь, которую мы строим поступками и собственными чаяниями. Какой она будет? Ровно таковой, какой будут поступки и наши чаяния. И основное, что мы должны ус воить, что детство кончилось, и это отлично.

Все, что мы хотим поменять в детях, следовало бы в первую очередь пристально проверить: не есть ли это тем, что лучше было бы поменять в нас самих, как, к примеру, отечественный педагогический энтузиазм. Возможно, лучше направить его на себя. Пожалуй, мы не согласимся себе в том, что нуждаемся в воспитании, по причине того, что это дерзким образом напомнило бы нам о том, что мы сами все еще дети и в значительной степени нуждаемся в воспитании.

Карл Густав Юнг

Typ


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: