I. жемчужина на дне бездны

Через пара мин. по окончании краткого беседы со сьером Ландуа Жильят уже был в Сен-Сансоне.

Его беспокойство перешло в мучительное тревогу. Что же в том месте произошло?

Сен-Сансон гудел, как потревоженный улей. Люди высыпали на улицу. Дамы ахали. Пара обитателей порта, разумеется, что-то говорили, размахивая руками; их обступили слушатели. Доносились слова: Вот беда! Но, многие усмехались.

– Жильят никого не расспрашивал. Не в его характере было задавать вопросы. К тому же он был через чур озабочен, дабы заговаривать с посторонними. Не доверяя россказням, он предпочитал определить все сам и направился прямо к Приюту неустрашимых.

Он был так взволнован, что кроме того не побоялся войти в дом.

Но, дверь нижней залы, выходившая на набережную, была открыта настежь. У входа толпились женщины и мужчины. Входили все. Вошел и он.

Остановившись на пороге, он заметил у дверей сьера Ландуа, что сообщил ему тихо:

– Вы, само собой разумеется, уже понимаете, что произошло?

– Нет, – ответил Жильят.

– Мне не хотелось кричать на всю улицу, каркать о беде, как ворон.

– В чем же дело?

– Погибла Дюранда.

Зала была полна народа.

Собравшиеся находились кучками и негромко переговаривались, как будто бы в помещении больного.

Все, кто тут был, соседи, прохожие, интересные, праздношатающиеся, топтались у дверей в какой-то нерешительности, не проходя в помещение, – в том месте сидела, обливаясь слезами, Дерюшетта, а рядом с ней стоял месс Летьери.

Старик прислонился к перегородке; его матросская шапка сползла на брови; прядь седых волос свисла на щеку. Он молчал. Его руки были недвижны, грудь, казалось, не дышала. Он создавал чувство вещи, приставленной к стенке.

Чувствовалось, что это человек конченный. С потерей Дюранды Летьери потерял и смысл жизни. Была у него родная душа в море, и душа эта загублена. Что же-делать? По утрам подниматься, по вечерам ложиться, не ожидать больше Дюранду, не видеть, как она отплывает, как возвращается. Да стоит ли доживать остаток дней собственных без цели? Имеется, выпивать, ну, а дальше?

Венцом трудов этого человека было прекрасное творение, венцом упорства и самопожертвования – прогресс. И вот прогресса как не бывало, прекрасное творение мертво. Протянуть еще пара бесплодных лет – к чему? Отныне ему нечего делать.

В таком возрасте жизнь не начинают заново: помимо этого, он разорен. Несчастный старик!

Плачущая Дерюшетта сидела на стуле около месса Летьери, сжимая в собственных руках его руку. Ее пальцы сплелись на его судорожно стиснутом кулаке. Оба были удручены, но поразному. Сплетенные пальцы высказывали надежду, судорожно сжатый кулак безнадежность. Месс Летьери не отнимал руку, не противился Дерюшетте. Он был бесстрастен. В нем чуть теплилась жизнь, как в тех, кого поражает молния.

Иногда пропасть, разверстая перед вами, выхватывает вас из среды живых. Вы не подмечаете, не видите людей, каковые снуют по вашей комнате. Они рядом, но они так далеки от вас! Вы для них непостижимы, они же вам чужды. Счастье и горе не уживаются; отчаявшийся держится в стороне от вторых людей, он практически не сознает их присутствия, он теряет чувство собственного «я»; он, созданный из крови и плоти, уже не чувствует себя настоящим существом; ему думается, словно бы он видит себя во сне.

Как раз такое душевное состояние и отражалось во взоре месса Летьери.

Визитёры перешептывались, обмениваясь новостями. Вот какие конкретно были сведения:

Незадолго до, незадолго до захода солнца, Дюранда, застигнутая туманом, наскочила на Дуврский риф. Целый пассажиры и экипаж спаслись на баркасе, не считая капитана, не захотевшего покинуть пароход. Шквал, налетевший с юго-запада по окончании тумана, вторично чуть было не потопил их и не унес в открытое море, на большом растоянии от направляться. Но ночью им посчастливилось?

они встретили корабль «Кашмир», что их подобрал и доставил в порт Сен-Пьер. Все случилось по вине рулевого Тангруйля, которого сейчас посадили в острог. Клюбен же показал инстинное величие духа.

Лоцманы, – а их собралось тут много, – произносили слова Дуврский риф с каким-то особым выражением.

Ночлег незавидный! – сообщил кто-то.

На столе лежали компас, кипа судовых тетрадей и журналов; разумеется, это были документы и компас с Дюранды, все что Клюбен передал Энбранкаму и Тангруйлю, в то время, когда отчаливал баркас. Красивый пример самоотверженности человека выручающего в собственный предсмертный час кроме того ненужные сейчас бумаги; маленькая подробность, полная величия; возвышенное. самоотреченье.

Все единодушно восхищались Клюбеном и единодушно уповали на его спасение. Парусник «Шильтиль» прибыл на пара часов позднее «Кашмира», он-то и принес свежие новости. Парусник совершил дни в тех же водах, что и Дюранда пережидая туман и лавируя на протяжении бури. Шкипер «Шильтиля» был среди присутствующих.

В то время, когда Жильят входил в помещение, шкипер именно начал говорить мессу Летьери о случившемся. Его рассказ был настоящим рапортом. Под утро, в то время, когда буря затихла и сменилась благоприятным ветром, среди открытого океана внезапно послышалось мычанье. Звуки, простые на пастбищах, раздавшись над водным простором, поразили шкипера «Шильтиля» – он направил судно в ту сторону. И в Дуврских горах он заметил Дюранду Море утихло так, что ему удалось приблизиться. Он окликнул покинутое судно. В ответ он услышал лишь гул быков, захлебывающихся в трюме. Шкипер «Шильтиля» был уверен, что на Дюранде не осталось никого. Пароход, потерпевший крушение, держался великолепно и не обращая внимания на неистовый шторм, Клюбен в полной мере имел возможность совершить в том месте ночь. Таковой человек легко не сдается. На Дюранде его не было следовательно, он спасся. Большое количество шлюпов и люгеров из Гранвиля и Сен-Мало, выбравшись из тумана вчера вечером должны были пройти вблизи Дуврского рифа. Какой-нибудь и подобрал, разумеется, капитана Клюбена. Необходимо помнить, что баркас Дюранды, покидая тонущий пароход, был переполнен и, следовательно, подвергался громадной опасности, лишний человек имел возможность бы его перегрузить и потопить, – само собой разумеется, это и вынудило капитана Клюбена решить остаться на разбитом пароходе; но, сделав собственный долг, капитан Клюбен, без сомнений, воспользовался помощью проходившего мимо корабля. Возможно быть храбрецом, но не требуется быть дураком. Предполагать суицид было бы легко нелепо, поскольку Клюбен безукоризнен. Преступник, очевидно, Тангруйль, а отнюдь не Клюбен. Все это звучало убедительно; шкипер «Шильтиля» был по всей видимости, прав, и все с 60 секунд на 60 секунд ожидали появления Клюбена. Кроме того решили его качать.

Из рассказа шкипера выяснилось два непреложных фактаКлюбен спасен, а Дюранда погибла.

С потерей Дюранды приходилось примириться, потому что беда была непоправима. Шкипер «Шильтиля» находился при последней стадии крушения. Острый утес, к которому как бы пригвоздило Дюранду, прочно держал ее всю ночь, противясь буре, точно не желал расставаться с добычей; но утром, в то время, когда на «Шильтиле» убедились, что выручать некого, и собрались уйти от Дюраиды, море опять забушевало, как будто бы в последнем припадке бурного бешенства. Громадный вал с гневом п0дхватил Дюранду, сорвал с утеса, и она, пролетев, как стрела, разрешённая войти меткой рукой, врезалась в теснину Дувров. Раздался дьявольский треск, как выразился шкипер. Дюранда, подброшенная волной, застряла между горами по средний шпангоут.

Она опять была пригвождена, но значительно крепче, чем на подводном рифе. И как это ни жаль, она так и повисла в том месте, – дана на произвол волн и ветра.

Согласно точки зрения экипажа «Шильтиля», Дюранда на три четверти уничтожена. Она, по всей видимости, затонула бы ночью же, если бы гор не поддержала и не удержала ее. Шкипер «Шильтиля» пристально осмотрел покинутый пароход в подзорную трубу. И сейчас с точностью, присущей моряку, он сделал подробный отчет о всех повреждениях: правая раковина пробита, мачты обломлены, паруса порваны, практически все вантпутенсы перерезаны, световой люк каюты расшибло упавшим реем, контртимберсы разбиты на уровне планширя от самой грот-мачты до гакаборта, колпак над люком кладовой продавлен, шлюпочные блоки опрокинуты, рубку разворотило, баллер руля сломан, бейфуты сорваны, фальшборт срезан, битенги снесены, люковой бимс стёрт с лица земли, планширь отодран, ахтерштевень переломлен. Буря учинила неистовый разгром. Подъемной стрелы, прикрепленной к мачте на баке, как не бывало, нет и в помине – снята начисто, полетела к чертям совместно со всей подъемной снастью, талями, железным блоком и цепями.

Дюранда искалечена, сейчас ее начнёт рвать на части вода.

Через пара дней от не? и следа не останется.

Но машина практически не повреждена, не смотря на то, что все кругом уничтожено; это легко чудо, – вот в то время, когда она доказала собственные отличные качества. Шкипер «Шильтиля» ручался, что в самой «механике» нет громадных повреждений. Мачты парохода не устояли, но дымовая труба выдержала. Металлические поручни капитанского мостика лишь согнуты; кожухи повреждены, коробки измяты, но у колес как словно бы все лопасти налицо.

Машина цела и невредима. В этом был уверен шкипер «Шильтиля». Кочегар Энбранкам, сказавший то с тем, то с другим, разделял это убеждение. Негр был умнее многих белых и относился к машине с обожанием. Он потрясал руками, растопырив все десять тёмных пальцев, и повторял безмолвному Летьери: Хозяин, машина жива!

Сейчас все толковали о машине, потому что никто уже не сомневался в спасении Клюбена и в смерти корпуса Дюрандьт. Машиной интересовались, как существом одушевленным. Восхищались ее красивым поведением. Ну и крепка! – сказал французский матрос. Уж куда крепче! – восклицал гернсейский рыбак. И какая ловкая, отделалась двумя-тремя царапинами, – подхватывал шкипер Шильтиля.

Мало-помалу машина овладела общим вниманием.

Страсти разгорались – кто был за нее, кто против. У нее были и враги и друзья. Обладатели ветхих хороших парусников, в надежде подцепить клиентов Дюранды, втайне радовались, что Дуврские скалы учинили расправу над новым изобретением. Шепот переходил в шум. Спорили чуть не во целый голос. Но воли себе не давали; порою говор затихал, потому что всех подавляло гробовое молчание Летьери.

Из всестороннего дискуссии возможно было сделать таковой вывод:

Машина – самое основное; возможно выстроить новое судно а новую машину выстроить запрещено. Другую уже не сделаешь.

У Летьери не было денег, не было и строителя, дабы создать такую машину. Отыскали в памяти, что конструктор автомобили погиб. Она обошлась в сорок тысяч франков. Сейчас уж никто не решится положить капитал в такое ненадежное дело. Все убедились, что паровые суда гибнут равно как и парусники; несчастный случай с Дюрандой зачеркнул целый ее прошедший успех. Но прискорбно было думать, что механизм, что на данный момент еще цел, через каких-нибудь пять-шесть дней будет, возможно, разбит вдребезги, как и сам корабль. До тех пор пока машина в сохранности, можно считать, что кораблекрушения не было. Лишь ее утрата была бы невозместимым ущербом. Спасти машину – значит не допустить разоренье.

Спасти машину – легко сообщить. Кто же за это возьмется?

Да разве это мыслимо? Взяться и осуществить – вещи различные при проверке постоянно выходит, что грезить легко, а делать тяжело. И ни при каких обстоятельствах не было грезы более неосуществимой и безрассудной, чем мечта о спасении автомобили, застрявшей в Дуврах. Отправить на эти скалы судно с экипажем для спасательных работ легко нелепо, об этом и думать нечего. на данный момент пора бурь на море; при первом же шквале цепи якорей перетрутся о гребни подводных скал, и судно разобьется о риф. Для чего устраивать второе кораблекрушение вдобавок к первому?

В углублении, на вершине, утеса, где отыскал приют легендарный пловец, погибший от голода, чуть хватало места для одного человека. Значит, дабы спасти машину, нужно кому-то отпра – виться на Дуврские горов, отправиться одному и одному оказаться в море, в данной пустыне, за пять миль от берега, в царстве кошмара, прожить пара недель, лицом к лицу с предвиденным и непредвиденным, без запасов продовольствия, изнемогать от лишений, не ожидать помощи при опасности, не видеть и следа человеческого, не считая останквв того, кто давным-давно погиб на этом утесе от голода и мук и не отыскать себе иного товарища, не считая данной тени. Да и как взяться за спасение автомобили? Тут нужно быть не только матросом, но и кузнецом. А какое количество суждено опробований! Мало назвать храбрецом человека, что отправился бы на это. Он был бы безумцем. При некоторых подвигах, безмерно тяжёлых, где требуются чуть ли не сверхчеловеческие силы, от мужества веет сумасшествием. И в действительности, разве не сумасбродство – жертвовать собой для старого металлического лома? Нет, никто не решится плыть к Дуврским горам. С машиной нужно будет распроститься, как и со всем остальным. Не отыскать спасителя, которому было бы по плечу это дело. Где найти для того чтобы человека?

Эта идея, выраженная пара в противном случае, тихо обсуждалась всеми собравшимися.

Шкипер «Шильтиля», бывший лоцман, выразил неспециализированное вывод громким восклицанием:

– Ничего не выйдет! Нет на свете для того чтобы человека, что отправился бы в том направлении и возвратился бы с машиной!

– Уж в случае если я не берусь за это дело, – прибавил Энбранкам, – значит, за него и браться запрещено.

Шкипер «Шильтиля» безнадежно махнул рукой, как будто бы хотя продемонстрировать, что он сам не верит в возможность этого, и увидел:

– А если бы нашелся…

Дерюшетта вскинула голову.

– То я вышла бы за него замуж, – сказала она.

Наступила тишина.

От толпы отделился человек, он был весьма бледен.

– Вы бы вышли за него замуж, мадемуазель Дерюшетта? – задал вопрос он.

То был Жильят.

Все взоры впились в него. Месс Летьери выпрямился.

Его глаза загорелись под нависшими бровями.

Он стащил всей пятерней с головы матросскую шапку и бросил ее об пол, позже, глядя перед собой и никого не видя, празднично сказал:

– Дерюшетта выйдет за него замуж. Даю честное слово перед господом всевышним.

MakKey In Too Deep Rap На дне пропасти


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: