И знаете, что нужно сказать, чтобы укрыть истину, и весьма убедительно

Рассказываете, и ни одна складка на вашем лице не шевельнется, но, увы,

Встревоженная вопросом истина со дна души на мгновение прыгает в глаза, и

все кончено. Она увидена, а вы пойманы!

Сказав, и с громадным жаром, эту весьма убедительную обращение, артист

нежно узнал у Канавкина:

— Где же запрятаны?

— У тетки моей, Пороховниковой, на Пречистенке…

— А! Это… постойте… это у Клавдии Ильиничны, что ли?

— Да.

— Ах да, да, да! Мелкий особнячок? Наоборот еще палисадничек? Как

же, знаю, знаю! А куда ж вы их в том месте вложили?

— В погребе, в коробке из-под Эйнема…

Артист всплеснул руками.

— Видали вы что-нибудь подобное? — вскричал он огорченно. — Да так как

они ж в том месте заплесневеют, отсыреют! Ну мыслимо ли таким людям доверить валюту?

А? Чисто как дети, ей-всевышнему!

Канавкин и сам осознал, что нагрубил и проштрафился, и повесил собственную

Хохлатую голову.

— Деньги, — продолжал артист, — должны храниться в госбанке, в

Особых сухих и прекрасно защищаемых помещениях, а отнюдь не в теткином

погребе, где их смогут, например, попортить крысы! Право, стыдно,

Канавкин! Так как вы же взрослый человек.

Канавкин уже не знал, куда и деваться, и лишь колупал пальцем борт

Собственного пиджачка.

— Ну хорошо, — смягчился артист, — кто старое помянет… — И внезапно

Добавил нежданно: — Да, кстати: за одним разом дабы, чтобы машину напрасно не

Гонять… у тетки данной самой так как также имеется? А?

Канавкин, никак не ожидавший для того чтобы оборота дела, дрогнул, и в театре

Наступила тишина.

— Э, Канавкин, — укоризненно-ласково сообщил конферансье, — а я-то

еще похвалил его! На-те, забрал да и засбоил вдруг! Нелепо это,

Канавкин! Так как я только что сказал про глаза. Так как видно, что у тетки имеется.

Ну, чего вы нас напрасно терзаете?

— Имеется! — залихватски крикнул Канавкин.

— Браво! — крикнул конферансье.

— Браво! — страшно взревел зал.

В то время, когда утихло, конферансье поздравил Канавкина, пожал ему руку,

Внес предложение отвезти в город в машине к себе, и в данной же машине приказал

Кому-то в кулисах заехать за теткой и просить ее пожаловать в женский театр

На программу.

— Да, я желал задать вопрос, — тетка не сказала, где собственные прячет? —

Узнал конферансье, любезно предлагая Канавкину папиросу и зажженную

Спичку. Тот, закуривая, улыбнулся как-то тоскливо.

— Верю, верю, — набравшись воздуха, отозвался артист, — эта сквалыга не то что

Племяннику — линии не сообщит этого. Ну, что же, попытаемся пробудить в ней

Человеческие эмоции. Возможно, еще не все струны сгнили в ее ростовщичьей

душонке. Всего хорошего, Канавкин!

И радостный Канавкин уехал. Артист узнал, нет ли еще желающих

Сдать валюту, но взял в ответ молчание.

— Чудаки, ей-всевышнему! — пожав плечами, проговорил артист, и занавес

Скрыл его.

Лампы погасли, некое время была тьма, и издали в ней слышался

нервный тенор, что пел:

В том месте груды золота лежат и мне они принадлежат!

Позже откуда-то издали два раза донесся аплодисмент.

— В женском театре дамочка какая-то сдает, — нежданно проговорил

Рыжий бородатый сосед Никанора Ивановича и, набравшись воздуха, прибавил: — Эх, кабы

не гуси мои! У меня, дорогой человек, бойцовые гуси в Лианозове. Подохнут они,

Опасаюсь, без меня. Птица боевая, ласковая, она требует ухода… Эх, кабы не

гуси! Пушкиным-то меня не поразишь, — и он снова завздыхал.

Тут зал осветился ярко, и Никанору Ивановичу начало сниться, что из всех

Дверей в него посыпались повара в белых колпаках и с разливными ложками в

Руках. Поварята втащили в зал чан с супом и лоток с нарезанным тёмным

Хлебом. Зрители оживились. Радостные повара шныряли между театралами,

Разливали суп в миски и раздавали хлеб.

— Обедайте, парни, — кричали повара, — и сдавайте валюту! Чего вам

Напрасно тут сидеть? Охота была эту баланду хлебать. Отправился к себе, выпил как

направляться, закусил, прекрасно!

— Ну, чего ты, к примеру, засел тут, папа? — обратился

Конкретно к Никанору Ивановичу толстый с малиновой шеей повар,

Протягивая ему миску, в которой в жидкости одиноко плавал капустный лист.

— Нет! Нет! Нет у меня! — ужасным голосом прокричал Никанор

Иванович, — осознаёшь, нет!

— Нет? — суровым басом взревел повар, — нет? — женским нежным

Голосом задал вопрос он, — нет, нет, — успокоительно забормотал он,

Преобразовываясь в фельдшерицу Прасковью Федоровну.

Та нежно трясла стонущего во сне Никанора Ивановича за плечо. Тогда

Растаяли повара и развалился театр с занавесом. Никанор Иванович через

Слезы рассмотрел собственную помещение в лечебнице и двух в белых халатах, но отнюдь

Не развязных поваров, сующихся к людям со собственными рекомендациями, а доктора и все

Ту же Прасковью Федоровну, держащую в руках не миску, а тарелочку, накрытую

Куклы одноклассницы 2 Ксюша в очках пирсиг девочка высокая стройная обожает просматривает письмо записки ум


Понравилась статья? Поделиться с друзьями: