Ii. фридрих иозеф стал федором петровичем

Москва оживала. На улицах, площадях, в переулках громоздились горы камня, кирпича, бревен, песка. Строились особняки и дворцы, обрамленные зеленью садов и цветниками палисадников, строились простые кирпичные дома и рубленые избы. По всему городу желтели клети строительных лесов. От зари до зари не умолкали стуки, скрипы, визжание выпивал, разнозвучные шумы, разноголосый галдеж. Восстанавливались выжженные церкви, строились новые. И с каждой субботой, с каждым воскресеньем густел, крепчал гулкий, звонкий, переливчатый благовест.

Кремлевским колоколам отвечали все новые звонницы на ближних и дальних улицах. И все новые обитатели прибывали в хлопотливый, шумный, голосистый город. Приезжали в каретах, дилижансах, на телегах, на розвальнях, шли пешком — артелями и поодиночке.

Федор Петрович вначале квартировал у друзей, позже обзавелся собственным домиком. Приобрел пролетку, пару лошадей, к ним приобрел бойкого кучера, а в том месте повара и камердинера.

Больных было большое количество, исцеленные платили щедро. Но, пользовал он и вовсе безвозмездно бедноту и стариков в богадельнях. В любой ночи и час дня поспешал, кто бы и откуда бы ни взывал о помощи. Он лечил и довольно часто излечивал самые тяжёлые болезни — горячку, колики, поносы, ревматизмы, гнойные язвы. Если не мог вылечить, старался уменьшить боли, унять жар, утешал хорошим словом и заранее сказал родным, чтобы отправляли за священником.

В отличие от многих докторов он не важничал, не напускал таинственность, не щеголял непонятными словами, латынью и греческим, не выписывал замысловатых рецептов, дабы смущать аптекарей и разорять больных. Но он терпеливо растолковывал больным, их родным, слугам и друзьям — растолковывал так же без шуток, как и сотрудникам-докторам, что следует сделать, дабы излечить как раз эту заболевание. И каждому, кто слушал, излагал собственные взоры на базы медицины:

— Каждый человек приобретает от Всевышнего здоровье, здоровую природу. И каждый человек обязан разумно заботиться о собственном здоровье, потому что оно имеется презент Всевышнего. Из-за чего бывают болести? Имеется различные болести: от нехорошая пища; от нехорошие напитки; от нехорошей воздушное пространство; от сильный мороз либо от сильный жар; от раны, кои причиняет оружие, пламя, различные несчастные случаи; от сильное тревогу либо тела и сильное утомление души… Возможно сообщить: отечественное здоровье от неба, от Божественного разума, а отечественные болести — от почвы, от людской неразумия… Исходя из этого все болести нужно лечить разумно и уповая на Всевышнего. Нужно не забывать все, что велит наука медицины, не забывать все, что велит опыт, и нужно иметь любовь. Настоящий врач медицины должен быть настоящий христианин. Он обязан обожать каждый пациент, и тогда он будет пристально наблюдать и понимать его болесть. Будет осознавать не только глазами, ушами, носом, пальцами, но будет осознавать сердцем и умом. И еще он должен иметь разумение, как выручать здоровье… И лечить нужно разумно и просто. Главные лекарства от всех болестей — чистота и спокойствие. Нужно сперва делать хорошая теплая ванна, надевать чистая теплая нижняя одежда, позже лежать нормально в чистая теплая постель, дышать чистый свежий воздушное пространство. И нужно кушать чистая хорошая пища. И мало кушать — нужно иметь спокойный желудок. В случае если болесть от холода, в случае если кашляние, сморкание, горячка в голове, болит горло либо грудь, нужно весьма тепло укрываться, выпивать лишь теплая водица, мед, малина и возможно давать порошок от горячка. В случае если болесть в животе, нужно делать теплый чистый клистир-фонтанель, нужно мало кушать и лишь самая легкая кушанья: кашица, кисель — и также нормально лежать в чистая постель и положить на пузо мешочек с тёплый песок и возможно давать немношко микстур либо порошок против сильная боль.

Но все лекарства нужно вкушать мало и с опаской. Врач обязан наблюдать весьма пристально. Были многие такие случаи: один больной выпивал микстур — сделался здоров; второй больной имел такая самая болесть, выпивал таковой самый микстур — сделался хуже болен либо кроме того погиб. Мой покойный батюшка был весьма хороший апотекар, мой покойный дед был весьма хороший врач — выручал многие люди. Они меня учили: давай скоро лишь простые хорошие лекарства, какие конкретно ни при каких обстоятельствах не смогут повредить, но лишь пользовать — ромашка, мед, каломель, ревень… А умные лекарства давай медлительно, давай мало и с опаской.

Столичные остряки придумывали куплеты:

Врач Газ уложит в постель,

Закутает во фланель,

Поставит фонтанель,

Пропишет каломель…

Куплеты повторяли, переписывали. Но Федору Петровичу верили значительно чаще безоговорочно. И расхваливали его на все лады; говорили о прекрасных исцелениях. Благословляли его и светские женщины, и купчихи, и главные разносчики муниципальных новостей — свахи, портнихи, парикмахеры, дворовая прислуга. Но и важные просвещенные господа отзывались о нем с уважением: «Оригинал. Чудит. Но хороший небольшой; собственный дело знает, лечит изрядно и собеседник приятнейший…».

В сентябре 1822 года в Москву из Кельна приехала Вильгельмина Гааз, старшая сестра Федора Петровича.

сёстры и Братья тревожились о нем, поражались, что он, уже став состоятельным, почтенным человеком, все еще не обзавелся семьей, не писал им толком, как планирует жить дальше, дачи по большому счету писал мало, редко и невразумительно. Ясно было лишь, что не планирует возвращаться на родину.

Вильгельмина, бережливая, энергичная, говорливая, была не через чур пригожа. Высокая, как ее братья, и такая же угловатая, жилистая, она по окончании 40 лет уже не имела возможности сохранять надежду на замужество. С детства она привыкла помогать матери, опекала младших сестёр и братьев. Из них не было человека, кто знал да и не вспоминал о том, как она смирялась с таковой судьбой — монашенки без монастыря. Все привыкли к тому, что она постоянно заботится лишь о вторых, занята лишь чужими заботами и делами, и принимали это как что-то само собой разумеющееся. На домашнем совете сделали вывод, что она обязана ехать к Фрицу. Из рассказов некоторых соотечественников, побывавших в Москве, а также из его собственных редких писем явствовало, что он не может устраивать собственный быт, что имел возможность бы уже давно жить куда богаче и успешнее, куда более достойно, соответственно своим заслугам.

Вильгельмина приехала усталая от продолжительного, тяжёлого путешествия по непонятным, ни на что привычное не похожим краям — нескончаемым нечистым дорогам, по деревням и городам, населенным необычно одетыми людьми, не понимавшими ее речи, кроме того в то время, когда она сказала по-французски. Брат встретил ее весело, нежно. Оба всплакнули, повспоминали. А позже она сразу же начала осматривать его квартиру, шкафы с бельём и одеждой, кладовую, кухню. Крепостные слуги — лакей, и кучер, и наемный повар — не понимали ее, не смотря на то, что она старалась сказать вероятно громче и медленней, повторяла слова и германские, и французские. Они также говорили зычно, практически кричали, отвечая, и наряду с этим то и дело кланялись, пробуя целовать ей руку. Она пугалась и со злобой отмахивалась. Федор Петрович смеялся, переводил, растолковывал ей, что русский язык никак не похож ни на немецкий, ни на французский, что у него нет времени обучать слугдругим языкам, да это и не требуется, а, наоборот, ей направляться учить их язык и не злиться на людей, каковые не смогут ее осознать. «Мы живем в русском городе, — сказал Федор Петрович, — едим хлеб, созданный трудами русских земледельцев, мельников, пекарей. Значит, мы должны понимать их обращение, должны хотя бы мочь поблагодарить их на их языке…».

Вильгельмина писала брату Якобу 24 сентября (6 октября) 1822 года, поздравляя его с женитьбой:

«…братец Фриц постоянно радовался вашей дружбе; он большого мнения о тебе и желал бы видеть тебя неизменно радостным. Он сказал, что сам тебе напишет. В полной мере возможно, но, что ему помешают, поскольку у него большое количество больных, каковые занимают его целыми днями. Он чувствует себя сейчас совсем прекрасно и покойно в моем обществе.

Я была ему весьма нужна. Жизнь его до сих пор была печальной. В случае если я смогу сделать ему что-либо приятное, то, думается мне, цель моего путешествия будет достигнута …

Мне живется тут прекрасно, нет ничего, чего бы мне не добывало, кроме Кельн. Измена мне ужасна, и я не поменяю моему милому Кельну. Фриц давал слово мне методом переписки поддерживать с вами полную близость; я не допускаю, дабы чего-либо не хватало; это достаточно показывают мои письма, в них я написала все, что знаю. Только неспешно я вижу и определю что-то новое, но тем лучше оно установлено. Фриц придерживается ясности и правды. Как бы он ни защищал русских, их темперамент все же должен быть ему ненавистен. Гордость, недоверчивость, претенциозность и неискренность — их отталкивающие особенности. Сомневаюсь исходя из этого, дабы я когда-либо подружилась с ними.

Вильгельмина Гааз».

Неприязненный отзыв о русских относился к слугам, с которыми она разъяснялась, в основном, жестами, криками и гримасами. Подмечая, как они переглядываются и переговариваются а также смеются, она была уверена, что они потешаются над ней, сговариваются против нее. Но Фриц лишь радовался, слушая ее жалобы, уговаривал ее попытаться осознавать вторых людей, каковые и говорят, и думают по-иному, чем мы, но это вовсе не означает, что они хуже нас.

Она злилась на брата и злилась на его их слуг и пациентов, приходивших за врачом, за то, что и они не желали с ней разъясняться. Но время от времени чуть ли не больше злилась, в то время, когда какой-нибудь юный франт отвечал ей по-французски, говоря куда стремительнее, чем она, и, конечно же специально, произнося все слова на особенный лад, как парижане-такие же наглецы. В то время, когда они завоевали Кельн, они всегда сновали по городу, и армейские, и штатские. Много лет в лавках и на рынках слышна была их картавая трескотня.

А Фриц на все ее упреки, наставления и жалобы нежно отвечал, что плохо злословить о людях, которых не осознаёшь и, значит, не нужно делать выводы о них, это несправедливо, не по-христиански.

Но на брата она не имела возможности продолжительно злиться; жалела его. Добряк Фриц так восторженно благодарил за обед и каждый завтрак, так радовался блюдам, привычным с детства, которых в далеком прошлом не пробовал. А какое количество сил ей стоило, дабы оттеснить бестолкового повара и стряпать по-своему.

Любой раз, в то время, когда Фриц принимался говорить ей о собственных делах, он огорчался, подмечая, что она не обожает слушать о заболеваниях, о непорядках в поликлиниках, но детально расспрашивает о хозяйственных делах, о доходах, расходах, новых приобретениях…

Федор Петрович Гааз разбогател. Он стал актуальным доктором. Он приобрел каменный дом на Кузнецком мосту, одной из самых людных улиц, которая проходила на месте бывшего моста, через речку, полвека назад накрытую древесными и каменными настилами, засыпанную почвой. Обзавелся Федор Петрович и громадной эргономичной каретой, четверкой орловских рысаков. Приобрел в подмосковной деревне Тишки имение и сто душ крепостных, завел суконную фабрику.

Крепостных он сразу же приказал высвободить от барщины -пусть платят оброк, сколько посильно, а юные пускай трудятся на фабрике, учат ремесла.

Соседи — уездные чиновники и помещики — ухмылялись, посмеивались, а кто и смеялся, говоря анекдоты о новом барине.

— Слыхали, — говорили они, — немец-то отечественный намедни проведывал собственные владения. Приказчик ему в глаза лжёт бессовестно: в том месте, мол, не уродило, в том месте градом побило, в том месте мужики крадут. Староста, плут из плутов, знай поддакивает, казанской сиротой прикидывается, про бедность скулит, а сам-то опытный кулак, богаче иных купцов столичных. Но данный лупоглазый всем верит, всех жалеет. Отправился по избам, задаёт вопросы, где имеется больные, стал и стариков, и баб учить, наставлять, ну наподобие попа… А в то время, когда отъехал, заметил на дороге телегу, чей-то мужик над павшей клячей убивается, а на телеге баба кричит. Добро бы его мужик был, в противном случае так как и вовсе другого уезда, куда-то спешно ехал, загнал клячу. Но он не стал продолжительно задавать вопросы, приказал из собственной-то знатной четверки белого орловца-трехлетку тут же выпрячь и подарил мужику. Тот, само собой разумеется, ошалел на эйфориях, должно и не поверил сходу, на коленях елозил, ботинки ему целовал. А он быстро встал в карету и укатил уже тройкою. И не задал вопрос кроме того, чей мужик, как кликать… Вот уж действительно бестолковый расточитель.

Но Федор Петрович полагал себя деловым, хозяйственным, разумным помещиком. Он терпеливо растолковывал приказчику, и старосте, и крестьянам, из-за чего нужно выполнять чистоту в скотных дворах и избах, убеждал сажать картофель. (На тёмные «земляные яблоки» многие еще наблюдали недоверчиво, старики плевались — «чертов помёт».) Карандашиком на листе бумаги он выписывал расчеты: какое количество чего необходимо для имения и для фабрики, какие конкретно доходы поступать должны и помещику, и крестьянам. Он убеждал крестьян, что нужно разводить сады, цветники, приказывал давать им из имения саженцы и рассаду. Растолковывал: от этого и польза для здоровья, и красота.

Слушали его почтительно; кланялись — действительно так, покровитель ты отечественный, кормилец, наставник. Мы твои рабы, за тебя молимся. Но между собой толковали, кто недоуменно, а кто и с сердитым недоверием:

— Чудной барин! Рассудительный, нежный. И самого озорного и непутевого не ударил, посечь не приказал, не обругал кроме того. Все лишь укоряет и сам чуть не плачет.

— Блажит, лопочет — не осознать, чего желает…

— Видно, умный змей, не отечественного Всевышнего священик; улещивает, умасливает, а позже семь шкур драть будет…

— Да где в том месте хитрость? Как имеется недоумок, юрод Христа для. И хохот и грех с таким барином; с ним, бездарным, и без хлеба, и без штанов останемся.

Приказчик доложил ему, что пришло распоряжение о рекрутском комплекте. На их деревню разверстка — поставить одного рекрута. Они со старостой уже подобрали — самый негодный мужичонко: лодырь, пьяница и на руку нечист; воровал у собственной матери, у соседей. Учили его уже всяко — и секли и в погреб сажали на хлеб и на воду — не оказывает помощь. Пускай сейчас в воинах поучат.

— О нет! Это запрещено! Таковой прожект имеется весьма плохой, против совести. Весьма стыдный для нас! Рекрут идет на царская работа. Надевать мундир российского императора имеется высокая честь. Русские воины побеждали самая великая армия Наполеона Бонапарта. А вы желал отправлять в славное царское войско самый нехороший мужичок из моя деревня — пьяница, преступник! Это имеется вздор! Весьма стыдный вздор! Нужно отправлять наилучший юный поселянин, честный, крепкий, хороший, какой обожает Всевышнего, обожает отечество, обожает правитель император.

Приказчик срочно раскаялся, признал, что безнравствен по глупости собственной и невежеству, благодарил барина за вразумление. Он сдал в рекруты другого парня, чуть получше. Федор Петрович приказал снабдить новобранца и его родню деньгами и гостинцами.

— Это совсем печально разлучаться. В то время, когда я уезжал из мой отеческий дом, мои матушка и батюшка также плакали. А для эта семья имеется скорбь большое количество больше. И ужас. Поелику солдатская работа тяжёлая, страшная. Нужно иметь сострадание и нужно растолковывать, что эта печальная разлука имеется кроме этого высокая честь. Посему нужно им давать награды и гостинцы. ‘

Слухи о его рассуждениях и диковинных поступках доходили до Москвы, до привычных и незнакомых. Молодежь и многие женщины восхищались — вот где неподдельная добродетель! Но кое-кто только вертел пальцами у лба — «свихнулся отечественный врач».

Кое-какие пробовали ему растолковать, что он через чур наивен, не зная сельской жизни, во всем надеется на обманщиков, плутов.

— О нет, батюшка милостивый правитель, не могу с Вами дать согласие. Не может быть никакой обман. Мой приказчик имеется разумный умелый человек, а бургомистр-староста имеется почтенный крестьянин, папа громадного семейства. В то время, когда таковой человек говорит — это имеется подлинная действительно, вот тебе крест, — совершает на себе символ креста — я не могу ему не верить…

— О да, матушка сударыня, ваше сиятельство, я также знаю, бывают настоящие плуты-обманщики, кои крестятся и лгут без совести… Такая неправда имеется большой грех. Таковой человек имеется громадный безбожник. Но в случае если человек говорит и крестится, а я не желаю верить — это уже мой грех. И тогда имеется несколько безбожник, а два. И значит, на свете имеется два раза более грехов. А если он сказал правду и я не верил, то уже мой грех два раза большой и снова на свете больше грехов. А если он сказал неправду, но я верил и он это видел, он бывает позже будет стыдиться и каяться…

— О нет, сударыня, это не нужно, дабы он ходил ко мне каяться, пускай он негромко, в собственной душе перед Всевышним признает грех, тогда уже грех будет менее тяжелый, тогда он по окончании будет менее грешить… Вот видите, милостивые судари и милостивые сударыни, это имеется логика! Имеем четыре возможности. Первая: он говорит действительно, но я не верю. Это мой грех — большой двойной грех. Поелику плохой пример для него и для всех людей, кто будет иметь соблазн сказать неправда, если не верят правда… Вторая возможность: он говорит неправда и я не верю. Это два греха — его и мой, как я уже имел честь на данный момент растолковывать. Третья возможность: он говорит неправда, но я верю. Это лишь один грех. Но имеется надежда на раскаяние, исправление. Четвертая возможность: он говорит правда и я верю. Эрго: совсем нет греха… Посему я верил, верю и постоянно буду верить людям, кои делают символ креста.

Доходы от фабрики и имения все уменьшались. староста и Приказчик лгали все наглее. А врачу Гаазу требовалось все больше денег на оборудование и на постройку поликлиник, а позднее — на помощь заключённым. По совету того же приказчика он дал согласие реализовать рощу строевого леса богатому торговцу. Тот давал слово заплатить через недельку-дру-гую; наличных не было. Между честными людьми какие конкретно необходимы векселя-расписки, марание бумаги? Легко ударили по рукам. Торговец перекрестился, давал слово пожертвовать половину собственного дохода от приобретённого леса на богадельню и на поликлинику для чернорабочих. Федор Петрович, следуя обычаю, поднес приказчику и покупателю по чарке и сам пригубил горького хлебного вина.

Но денег он не взял — ни спустя семь дней, ни через месяц, ни полгода спустя. На все напоминания торговец вначале отмалчивался, отмахивался — «нет наличных», а позже приказал отвечать: «Все в далеком прошлом заплачено, он же и мою расписку возвернул».

Федор Петрович был так удивлен этим нахальством, что пожаловался губернатору. Тот привёл к должнику; говорил со злобой и неуважительно. Но торговец и не робел, и не изворачивался.

— Не извольте, Ваше сиятельство, огорчаться и гневаться. Оно, само собой разумеется, помой-му и не хорошо — товар забран, а деньги не взяты. Да лишь, Ваше сиятельство, на поверку-то дело не такое простое. Отечественные торговые дела совсем иные, чем господские дворянские. У вас как заведено: дал слово — держись, кто обидит — дерись, сабелькой уколи, пистолетом прострели! А у нас по-второму: основное — шевели мозгами! Не одурачишь — не реализуешь. И не забывай: простота хуже воровства. А данный лекарь, Ваше сиятельство, как имеется простак. Знаю-с, знаю-с, Ваше сиятельство, наслышан, что он слывет наподобие как Божьим человеком. Да лишь для чего он тогда, глупый немец, не в собственные дела полез — не в Божьи, не в лекарские, а в барские и торговые. Помещик с него никакой, куры смеются: лучших мужиков в воины сдает; деревенька его фабричка и Тишки в том месте — одно разорение, убожество, смотреть тошно! У него лишь самые ленивые не крадут. Вот например, данный лес. Настоящая цена ему четыре тысячи, ну по меныпости три с половиной. А я его приказчику дал красненькую и приобрел за две с половиной. Так хозяин-то бестолковый и расписки не забрал: «Пошальства! Пошальства!» Дурак твой немец, Ваше сиятельство, а дураков и в церкви бьют. Сейчас он жалится, плачется… Да лишь Москва слезам не верит. Где вексель? Где расписка? Где свидетели?.. Нетути! Мне его приказчик в далеком прошлом уже гербовую бумагу подписал, что ничего не знает, не ведает ни про какие конкретно мои долги и что барин его не всегда в собственном уме состоит… Вот оно как, Ваше сиятельство! Если ты по закону желаешь, как грозился, так ничего ты в этом деле не достигнешь. Потому как никаких правов у твоего немчуры против нас нет. Ни в каком суде он сейчас ни правов, ни управы не отыщет… Но, само собой разумеется, в случае если по совести, по-божески, тогда другое дело. Тогда за для Вашего сиятельства, как Вы имеется милостивец отечественный и покровитель, дабы Вас уважить, тогда, пожалуй, возможно. Так уж и быть, заплачу. Поучил дурака, чтобы впредь умней был, и заплачу… Не-ет-с, Ваше сиятельство, на следующий день не окажется. Нет наличных, подлинный крест! Вы же сами понимаете, какой год выдался. Кругом недороды. Где засуха, где градобитие, взыскует нас Господь за грехи отечественные. в наше время я сам в долгу как в шелку, а все наличные в обороте… Но обещаюсь, как управимся, не позднее Покрова заплачу ему те две с половиной тысячи… Хоть и знаю, что он их непутем расточит: на нищих калек, какие конкретно по поликлиникам дохнут, и на каторжных воров, убивцев — чертовы осевки, забудь обиду меня Господи!… Да уж добро, добро, Ваше сиятельство, как сообщил, так и сделаю… Лишь за для Вашей милости.

Он не заплатил ни по окончании Покрова, ни через год. Губернатор тем временем болел; уезжал лечиться за границу. У Федора Петровича прибавилось множество вторых забот. фабрика и Деревня были реализованы. Он убедился, что каждые попытки отыскать управу на безнравственного должника тщетны, а на совесть его сохранять надежду запрещено.

Но все это случилось позднее, уже в тридцатые годы.

III. ШТАДТ-ФИЗИКУС

Князь Дмитрий Васильевич Голицын был отпрыском «века Екатерины». Мальчиком он видел и слышал, как около сохраняли надежду на благодатное просвещение, как праздновали славные армейские победы и все новые завоевания: Румянцевские, Орловские, Потемкинские, Суворовские. В молодости он отличился, был храбрым офицером-конногвардейцем, руководил полком под Аустерлицем и в Пруссии, позже сражался с турками за Дунаем и со шведами в Финляндии.

Сохраняя надежду на продолжительные мирные годы, он забрал отпуск и в университетах Иены и Гейдельберга изучал философию, историю, естественные науки. В то время, когда снова было нужно сесть в седло, руководил полком в великой «битве народов» под Лейпцигом и в последних битвах с Наполеоном уже во Франции, на дорогах к Парижу.

Но его не завлекали ни власть, ни слава полководца. Знатный вельможа избегал двора, не выдерживал интриг, ни перед кем не заискивал. При встречах с царем и с его родней он строго выполнял этикет, но был почтителен без тени угодливости, везде сохранял простое спокойное преимущество, а в иных случаях открыто высказывал несогласие. Он ни при каких обстоятельствах ничего не просил для себя либо для собственных родных, никого не оговаривал, не злословил. Царь Александр уважал прямодушного князя и в первой половине 20-ых годов XIX века назначил его столичным губернатором.

Еще и восьми лет не прошло по окончании пожаров и великого разорения. Новый губернатор посвятил все собственные силы восстановлению Москвы. Целыми днями он толковал с архитекторами, подрядчиками, офицерами инженерных армий, государственный служащими, обладателями муниципальных усадеб, с его помощниками и митрополитом, ведавшими постройкой монастырей и церквей, с аристократами, просившими ссуд, с торговцами, местными и приезжими, готовыми осесть в Москве, заводить фабрики и торговые дела.

И в самые напряженные дни, заполненные разъездами и деловыми встречами, дом Голицына был открыт для гостей званых и нежданных. За ужином и обедом у него виделись петербургские сановники, именитые зарубежные гости и помещики из дальних губерний, университетские профессора и генералы…

Федор Петрович неизменно бывал в доме князя, считался не просто домашним доктором, а втором семьи. И во многих вторых столичных зданиях его встречали радушно, как желанного гостя.

Скептические старики в пудреных паричках, не забывавшие еще матушку Екатерину, понюхивали душистый табак из дорогих табакерок, выпивали домашние настойки, говорили анекдоты о «екатерининских орлах», разговаривали о громадной европейской политике. Их старшие и сыновья внуки в домашних и сюртуках венгерках, еще сохранявшие офицерскую осанку, курили пенковые трубки, выпивали шампанское и водку, толковали о назначениях в министерствах и армиях, о смерти Наполеона, об урожаях, о заграничных новостях — британцы придумали самоходную телегу с котлом, что паром крутит колеса.

Романтические парни в широкополых шляпах и разноцветных фраках-«боливарах» выпивали французские и германские вина, говорили возвышенно и чувствительно, говорили о смерти Байрона в Греции, спорили об танцовщицах и актёрах, о новых романах, о стихах, просматривали эпиграммы обоих племянника — и Пушкиных дяди… Старосветские столичные баре, окруженные суетливой челядью и многочисленной роднёй, деспотические гостеприимцы, часами не отходившие от обеденных столов, выпивали все, что было хмельного, жаловались на распущенность молодежи, на засилье немцев в Санкт-Петербурге, на леность мужиков, лихоимство государственныхы служащих, корыстолюбие всеобщий упадок и купцов нравов.

студенты и Университетские профессора, юные торговцы, грамотные юные госслужащие, писатели, издатели, типографшики, участники философского кружка, именовавшие себя «любомудрами», наряжались разношерстно, кто по моде франтом, кто в строгом чёрном сюртуке, кто в поношенном фраке, курили и трубки, и едко пахучие сигары, выпивали недорогие вина, водку, а всего чаще пиво. Виделись они и в барских зданиях, планировали компаниями в трактирах, кухмистерских, в прокуренных холостяцких пещерах либо в опрятных обывательских квартирах и делали выводы-рядили, спорили о философии, политике, стихах, романах, ученых трактатах, о городских светских сплетнях и происшествиях — обо всем на свете…

Женщины различных сословий увлеченно говорили с Федором Петровичем о медицине, о заболеваниях собственных родных, о примерах врачебных ошибок и исцелений. Он и сам обожал подолгу разговаривать с ними.

— В хорошая семья супруг, жены папа- имеется политичная глава, имеется как башня либо крыша на прекрасном строении. А супруга, мать и супруга — имеется главный фундамент, либо, как говорят, материна балка. жена и Муж это как Петербург и Москва. Вы поразмыслите, сударыни, из-за чего говорят: матушка-Русь, матушка-Москва, матушка-Волга, кроме того город Киев, что грамматично имеется маскулинум — «он» — именуют «мать городов русских»? без сомнений вследствие того что МАТЬ имеется великое великий феномен и святое слово. Мать в доме и в отечестве имеет главные ответственные дела: дети, здоровье, чистота и питание!.. Да-с, мои милостивые сударыни, чистота во всех смыслах — чистота телесная, жилища и чистота питания и чистота душевная: чистота нравов, речи и поведения. Не разрешать нечистые злословие и бранные слова. Все это имеется великое добропорядочное призвание для любая дама — ветхая, юная, богатая, бедная, скромная поселянка и знатная особа. Это имеется красивый женский долг перед Всевышним и святой Девой Марией. Это все имеется святая действительно, и Всевышний дал нам собственный символ совсем сравнительно не так давно. Прошедший век был век просвещения, науки, был таковой век, в то время, когда Российская Федерация начала быть великая империя. И сейчас в Российской Федерации были дамы — императрицы. По окончании Петра Великого была его жена Катерин Первая, позже Анна Иогановна, Элизавет Петровна и самая великая — Катерина Вторая. Это имеется очевидный божественный символ для всех христианских стран. И в Австрия тогда также была великая императрица Мария Терезиа… язычники и Мусульмане имеют плохие законы, в том месте дама, как раба — никаких прав. Иудеи кроме того имеют молитву для мужчины и для мальчика «благодарю тебя, Господи, что я не есть дама». Но все христиане имеют священная обязанность обожать, уважать любая мать, любая супруга и сестра… Ваш покорный слуга, мои милостивые сударыни, уже имел честь обосновывать в книга, что медицина имеется королева наук. И я неизменно имеется готовый обосновывать, что медицина имеется основная наука для любая хорошая дама.

Новый 1825 год начинался ожесточёнными метелями. По окончании недолгих оттепелей в феврале снова начало морозить. Торговцы жаловались, что нет подвоза — замело дороги. В Москве не хватало хлеба.

Губернатор пригласил доктора Гааза к себе в канцелярию.

— Вот что, милейший мой Федор Петрович, неоднократно уж мы толковали с Вами об этом предмете, а в наше время я обязан уже не просить-упрашивать, а распорядиться. Извольте, Ваше благородие, господин кавалер и надворный советник, врач Федор Петрович Гааз, вступить в должность штадт-физика, сиречь главного врача отечественной Москвы!.. Нет уж нет, батюшка мой, никаких отговорок слушать не буду. И смирение Ваше, кое паче гордости, не уважу. И велю Вам и молю тебя, как хорошего друга, не перечить, не упираться. Потому как прошлого штадт-физика было нужно прогнать. На него донос за доносом летит: и преступник он, и лихоимец, и лентяй, и невежда… А с медициной у нас из рук вон не хорошо, сам так как знаешь, батюшка. Зима-то какая лихая, горячки почитай в каждом доме. И стар и млад хворает. А в поликлиниках и гошпиталях что? Мерзость запустения! Доктора да лекарские ассистенты, кто совестливые, с ног сшибаются, самих в самый раз лечить. А другие бессовестно манкируют. Но поспешают в том направлении, где щедрее наградят, накормят, напоют… И что же получается?! Другой сопливец лишний раз чихнул, а уж маменька-папенька лучших докторов скликают. И те часами делают выводы-рядят у постельки дитяти, коему розга бы целебнее компрессов и всех снадобий. Позже еще продолжительнее за трапезой заседают. А тем временем где-нибудь тяжко болеют отцы либо матери семейств — кормильцы многих душ, дельные слуги отечества, ученые мужи… И остаются вовсе без всякой врачебной помощи. Ты посуди, Федор Петрович, у нас в Москве обитателей не так долго осталось ждать уже триста тысяч будет. Это ж какое множество. А в поликлиниках и гошпиталях едва-едва более двух с половиной тысяч кроватей. Да из них-то полторы тысячи воинские места. Значит, на всех протчих москвичей прекрасно, в случае если тысяча кроватей наберется! И докторов не достаточно вовсе. Служащих по поликлиникам и гошпиталям числится чуть более двух сотен да шесть десятков вольно практикующих, как Вы, мой почтенный приятель; ну, имеется еще сотня костоправов и фельдшеров. Так вот, душа моя Федор Петрович, призываю Вас, как некогда римляне призывали Цинцинната, — бери в собственные хорошие руки бразды правления столичной медициной!

В марте 1825 года Ф. П. Гааз стал штадт-физиком, т. е. главным врачом города. С утра и до позднего вечера он разъезжал по поликлиникам. Часами ходил по палатам, перевязочным, больничным кухням, прочим службам и кладовым. Он с кошмаром видел больных, лежавших вместе на прелой соломе, чуть прикрытых тряпьем, видел мусор и грязь, разрушенные окна, неисправные печи, чудовищно загаженные, зловонные отхожие места, неспециализированные для женщин и мужчин.

Везде не хватало кроватей, белья, перевязочных средств, лекарств, дров, питания… Он утешал добросовестных фельдшеров и врачей, красноглазых от бессонниц, шатавшихся от усталости, укорял, усовещал нерадивых либо отчаявшихся, наставлял, рекомендовал, растолковывал… И писал, писал, писал — донесения, жалобы, ходатайства, сметы, просьбы, мольбы… Многие бумаги сам же отвозил в городскую «Медицинскую контору», губернатору и гражданскому губернатору, армейским и гражданским главам. Взывал к милосердию, молил о помощи деньгами, вещами, продуктами.

В первые же дни он убедился, что его предшественник выгнан с работы несправедливо; на него облыжно доносили одни вследствие того что он был через чур добросовестен, не желал покрывать злоупотребления пройдох и безделье лентяев, а другие жаловались, что он не хватает строг, не преследует мошенников и лихоимцев.

Федор Петрович сразу же написал обстоятельные письма министру и губернатору, а собственный жалование штадт-физика каждый месяц отсылал предшественнику — так как тот небогатый доктор был незаслуженно лишен этого очень для него значительного пособия.

Но у некоторых сотрудников неспокойного врача и тем более у государственныхы служащих, которым были подведомственны поликлиники, все это вызывало вначале насмешливое удивление, а после этого и злобную неприязнь.

Медицинский инспектор Добронравов писал доносы и губернатору, и гражданскому губернатору, и санитарному попечителю Москвы, и петербургскому руководству. Он уверял их, что «лекарь Гааз находится не в здравом душевном состоянии», что его распоряжения и действия «безрассудны, вызывают только смущение больных и служащих». В кругу чиновников и врачей «Столичной медицинской конторы» его подручные и Добронравов шептали, говорили, кричали, возмущались,что этот зазнавшийся иноземец имел возможность достигнуть званий и таких чинов?! Он от этого уже умом помутился и досаждает порядочным людям ханжескими нравоучениями и дурацкими придирками.

Федору Петровичу информировали о происках его недоброжелателей. Он написал «Медицинской конторе»: «Уже какое количество лет, как посвятил я собственные силы на служение страждущему человечеству России… и в случае если через сие не купил некоторым образом права на усыновление, как предполагает господин инспектор, говоря, что я иноземец, то я буду очень несчастлив».

Князь Голицын не дал бы в обиду Федора Петровича, подопечного и своего приятеля. Но для него самого наступили тяжёлые времена. Неожиданно скончался царь Александр I, что постоянно покровительствовал свободному князю.

IV. НОВЫЙ ЦАРЬ. ТРЕВОГИ. СПОРЫ

…14 декабря в Санкт-Петербурге восстали гвардейские полки — не желали присягать новому императору Николаю. В Москве клубились невиданные, ужасные слухи. Одни говорили, что начинается смута, как двести лет назад при самозванцах. Гвардия желает царем князя Константина, что в Польше наместником. Он в том месте принял латинскую веру и все церкви даст ксендзам. Другие говорили, что в Санкт-Петербурге, у дворца, палят из пушек; тысячи убитых, пожары хуже столичного… Тайные заговорщики — все масоны; они бунтуют солдат и мужиков против царя и против дворянства, вздувают новую пугачевщину… Уже начались мятежи на Украине, где-то у Чернигова, не так долго осталось ждать начнутся на Волге и на Дону, дойдут и до Москвы…

Старики напоминали о ужасных знамениях, о прорицаниях странников, старцев и юродивых, о курицах, кричавших петухом, о псах, воющих по ночам у Кремля. Говорили и что-то вовсе невиданное — словно бы царь Александр не умер, а тайно скрылся и в Санкт-Петербург привезли безлюдной гроб. А царь ушел в монастырь замаливать грехи. какое количество людей засекли насмерть по окончании бунтов в Семеновском полку и в солдатских поселениях Вот он и кается…

Кроме того самый осведомленные и просвещенные москвичи были возбуждены не меньше, чем растревоженные слухами обыватели.

Но иные успокаивали:

— Безлюдное! Гвардейские шалости, как неоднократно уж бывало. Они в том месте в Санкт-Петербурге привыкли бунтовать всегда, чуть начиналось новое царствование… Стрелецкое наследство из Москвы увезли. В то время, когда Анну Иоанновну верховники утеснить желали, гвардия зашумела, пособила самодержице. А через десятилетие те же гвардейцы ее друга Бирона свергли, возвели Анну младенца и Леопольдовну Иоанна. Позже, чуть погодя, снова гвардия переживала, чтобы Елизавета Петровна взошла на отцовский престол. И матушке Екатерине те же гвардейцы-шалуны пособляли, потому и отличала их призами, льготами, почестями, не в пример вторым армиям. Павел Петрович гвардию не жаловал, не прощал ей, что его батюшку обидели, строго третировал. Потому и прервались его дни безвременно… Гвардейцы постоянно бунтовали. В Семеновском полку шесть лет назад какие конкретно безобразия учинили. Сейчас опять куражиться начали, желали первенствовать в царстве. Ну и просчитались, шельмы. Николай Павлович построже покойного братца. Он их сходу приструнил. Окропил картечью. А уж дальше судьи рассудят, кого через строй — по зеленой улице да в могилку, — кого на цепь и в Сибирь…

— Поразмыслить лишь, сыновья таких семейств: Трубецкой, Долгорукий, Муравьевы, Бестужевы, Лунин! Цвет аристократии, просвещенные заслуженные офицеры!!! Так как сравнительно не так давно еще они сражались за отечество, за престол, доблестно сражались… И внезапно, извольте видеть, идут на мятеж, на разбой, на цареубийство…

— Вот уже не внезапно. Все это годами зрело, созревало. Тлетворная французская зараза. Якобинство… Либертинство… Набрались недоросли суемудрия из книжек, из газеток да в чужих краях. В походах да на постоях доглядывать некому было. Они и поддались нечистой силе. Они же не только на престол, на монарха посягнули. Они замахнулись на всю Россию, на все дворянство, на порядки и законы, установленные Божественным промыслом. Они так как чего желали? Того же самого, что и Емелька французские цареубийцы и Пугачев. Мужикам и всей черни полную волю — выпивай-гуляй, грабь и жги! А всех господ, все духовен-ство на фонари, на плаху, на каторгу… Вот-с о чем эти подлецы грезили. А вы рассказываете, гвардейские шалости… Да за такое мало каторги. Четвертовать нужно христопродавцев и анафематствовать всенародно, как Стеньку и Емельку…

Jenis


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: