Ii. научный стиль политической экономии

Научный стиль политической экономии определяется тем социологизмом, что она пытается внести в познание конкретных жизненных либо исторических явлений. В собственных последних заданиях, — в рвении устанавливать законы хозяйственной судьбе, политическая экономия (хотя бы и исторического направления) имеется наука социологическая, привносящая с собой в качестве априори определенные методологические предпосылки, и в первую очередь характерный социологический детерминизм (ср. пред. гл.). Именно поэтому детерминизму она вычеркивает индивидуальность и ставит на ее классы и место группы, совокупности, в которых личное целиком и полностью закрывается типическим, исходя из этого устраняется творчество и свобода и везде видится только постоянная социальная закономерность. Так построяется политическая экономия как наука, и без того стилизуется в ее изображении экономическая судьба.

Политическая (либо социальная) экономия совсем не интересуется явлениями личной хозяйственной судьбе как таковыми, она осознаёт и истолковывает их лишь в связи с другими явлениями, как социальные совокупности. Главные понятия, вырабатываемые политической экономией, кроме того и не смогут быть применены к личному явлению, просто не годятся для него, потому что выводят за его пределы. Единичное существует для политической экономии только как средний экземпляр собственного социального типа: напр., этот рабочий Иван Сидоров существует тут как член класса пролетариата. Либо же, в другом смысле, единичное существует тут только как дробная часть какой-нибудь совокупности, образующей одно целое: напр., этот производитель является частицей рынка, покупательной и продажной силы. Целое это существует (логически) прежде собственных частей, оно не слагается из них, но разлагается на эти части, дает им место в себе. Эта необычная и достаточно еще не обследованная логическая природа главных понятий политической экономии, при помощи которых множественность сжимается в единство таким методом, что отвлекаются только определенные стороны явлений, имеет себе аналогию в способе статистических совокупностей, но вместе с тем от них и существенно отличается; черты эти нужно учесть , в случае если хотят осознать научный стиль политической экономии. Самые главные понятия политической экономии, те ее анализы, которыми она самый дорожит и гордится, напр., понятие капитализма и капитала, имеют таковой как раз темперамент совокупностей, существующих во многих явлениях совместно забранных, но ни в одном из них в отдельности. Разумеется, что ни капиталистом, ни пролетарием, ни участником экономического класса по большому счету не может быть отдельный индивид, разглядываемый как такой, и разумеется к тому же, что определения эти рефлектируются на него из этих совокупностей, поочередно наводящих собственные цветные стекла и окрашивающих его то в один, то в второй цвет. Исходя из этого возможно заявить, что лупа политической экономии видит и больше и меньше, чем невооруженный глаз, она подмечает ему вовсе не дешёвое, но не видит дешёвого, игнорирует все, которое связано с индивидуальностью, но учитывает то, что выходит за ее пределы и образует явления классовые и групповые. В случае если находиться только на мнению личного, то возможно заявить, что совокупностей в конечном итоге вовсе нет, они сущность только догадки досужего воображения: нет ни капитализма, ни капиталистов либо пролетариев, а существуют только конкретные субъекты, живые люди, имеющие имена, фамилии, биографии. И, напротив, в соответствии с способу совокупностей не найдется места для биографии либо по большому счету личных дат, так же как с известной высоты отдельные дома сливаются в улицы, образующие общий тип и кварталы города. Само собой разумеется, идя от личного, при исчерпывающем изучении (фактически, но, совсем недоступном для человека) возможно прийти и к социальному и групповому, практически включив и его в исчерпывающее изучение действительности, но от группового изучения нет прямого пути к личному, а возможно лишь скачок. Исходя из этого фактически личное и социальное сущность как бы разные миры, как и по большому счету научное изучение действительности, не обращая внимания на постулируемую им общую связность, разделяет реальность на отдельные, взаимно не сообщающиеся между собою миры.

Интерес к совокупностям, к изучению массового, типического, среднего в политической экономии достаточно растолковывает то преобладающее значение, которое имеют тут статистические наблюдения. Статистика, не как независимая наука, но как способ массового наблюдения и окончательного исчисления, конечно сделалась подсобной отраслью политической экономии, которая исходя из этого впадает часто — но, не она одна — в суеверие цифр, ища в них того, чего в них нельзя найти. И однако для собственной задачи — изучения социальных групп и отношений, а следовательно, в первую очередь, их установления — политическая экономия просто не могла бы обойтись без статистики либо же была бы страшно стеснена в собственном изучении, ограничиваясь одним дедуктивным высасыванием из себя самой положений, по собственной малой содержательности сводящихся к банальностям либо абстракциям (какова в большой части т. наз. теоретическая политическая экономия). Такое же значение, как и статистика, имеют для политической экономии и другие методы окончательного описания действительности: изучения исторические, социальные анкеты. И тут она находит тот материал, на основании которого установляет собственные совокупности и тип их развития, либо законы.

Способом совокупностей, статистическим либо иным, само собой разумеется, погашается все личное, вместо него выступают классовые маски, чертежи и социальные схемы. Явления обмена, производства, распределения, потребления, само собой разумеется, конкретно связаны и с личными состояниями и человеческими действиями, но, но, как они изучаются политической экономией, последняя, оставаясь себе верной, считается лишь с совокупностями и типами. Она разглядывает эти личные проявления в абстрактной средней, берет их в таком ракурсе, в котором отдельные фигуры сливаются в неспециализированные, обычные и однообразные. Вся дедуктивная политическая экономия основана именно на представлении о таком обычном либо среднем образе действий, по отношению к которому отклонения рассматриваются как случайные и незакономерные. Таким стилизованным коллективным типом (напоминающим то изображение, которое получается в следствии последовательного фотографирования на одной и той же фотографической пластинке многих лиц) есть и пресловутый экономический человек, это ответственное инструментальное понятие политической экономии, которое возможно с негодованием отвергать подобно Рескину и Карлейлю, видя в нем клевету на реальность, но возможно и нормально использовать в меру его практической пригодности, твердо, но, памятуя об инструментальном и условном характере научных понятий по большому счету и этого в особенности. Само собой разумеется, всякое представление о типическом не соответствует действительности, в которой все лично и нет ничего, что повторяется, оно имеется pars pro toto, берет одну сторону, только более либо менее сходную во многих явлениях, отбрасывая нормально и это более либо менее, и все другое, и так приобретает логический дистиллят, экономическое явление в чистом виде. Это основоположение политической экономии, что явления хозяйственной судьбе владеют качеством повторяемости либо типичности, имеется неспециализированное методологическое предусловие экономических закономерностей. Вместе с тем разумеется, что этим положением наперед исключено не только все личное, но и по большому счету новое, историческое: и в этом политико-экономическом мире, как и ранее в социологическом, ничего не происходит, не совершается никаких событий, вращается только какое-то экономическое perpetuum mobile. Предполагается, что уже усчитан целый инвентарь причинности и экономической действительности и вне ее ничто не имеет возможности совершиться либо сдвинуться с данной точки. Действительно, законы политической экономии принципиально имеют дело не только с статикой, но и с динамикой явлений, не только с их существованием, но и последовательностью. Но нетрудно убедиться, что и эта динамика имеет столь же статический и аналитический темперамент, как и статика: в ней только вскрываются и осуществляются уже существующие возможности и данные, потому тут принципиально исключена возможность новых, т. е. не предусмотренных данной закономерностью, обстоятельств. Исходя из этого и она исходит из представления об исчерпывающем инвентаре действительности либо подразумевает предпосылку ceteris paribus. Обычен в этом отношении прогноз Маркса касательно развития капитализма к социализму (уже характеризованный в прошлой главе): он полностью основан на предпосылке ceteris paribus и воображает собою мысленное продолжение только одной из тенденций, т. е. обобщение некоторых сторон современной действительности. И по тому же типу построяются по большому счету тенденции экономразвития, установляемые как статистикой, так и политической экономией. Ничего нового, либо отрицание исторического и личного, имеется исходя из этого боевой лозунг и политической экономии, данной старшей дочери социологии, в такой же мере, как и ее матери.

Пара отличается потребление экономических закономерностей и понятий в применении не к настоящему и будущему, еще творимому, но к прошлому, уже законченному. Тут они являются готовыми схемами, помощью которых обобщается историческая реальность. В известных пределах запрещено, само собой разумеется, отрицать научного удобства при применении уже готовых теоретических схем. Напр., такие схематические понятия, как натуральное хозяйство либо капитализм, находят сейчас широкое использование при изучении экономической истории эпох и стран, каковые сами по себе, возможно, вовсе и не натолкнули бы на эти схемы. Прошлое освещается тут рефлектором научных понятий настоящего, но, мы и постоянно рассматриваем прошлое чрез очки современности. Но разумеется, что не смотря на то, что подобная стилизация истории во вкусе современной политической экономии и воображает большие удобства в экономии и целях ориентировки мысли, достигаемые применением готовой уже символики понятий, но модернизация и эта схематизация, в которой многие и видят самую квинтэссенцию научности, время от времени заслоняет от нас историческую реальность в ее красочной индивидуальности. Это причесывание греков и римлян, египтян и вавилонян под пролетариев и капиталистов нового времени, которое все больше входит в моду, имеет не только удобства; но и страшные отрицательные стороны, так что, возможно, придется когда-нибудь чистить историческую науку от этих плевел модернизации. А также как эти схемы и научные формулы смогут притязать на научную годность, они должны различаться высокой степенью схематизма и абстрактности, благодаря чему они и несут такую научную работу. Это — первые пунктирные линии, наносимые на незаполненной еще карте. Пример таковой модернизующей схематизации, с ее хорошими и отрицательными сторонами, мы имеем в исторических схемах Бюхера (ранее — Родбертуса) и противоположных им схемах Эд. Мейера и еще более Пельмана (заходящего дальше всех в данной модернизации античности).

Итак, политической экономии, как ветви социологии, доступна только статика общества, а не его динамика, и это статическое изучение не смотря на то, что и отводит место для созревания и уразумения развития существующего либо уже данного, но не оставляет его для нового творчества истории. Из данной особенности ее проистекает игнорирование личности в политической экономии и детерминистическое отрицание людской свободы, ее типический социологический детерминизм. Политическая экономия не подходит к человеку со стороны его вольно творческого отношения к судьбе, но изучает его только в его утесненности, берет его в состоянии нужной обороны. Исходя из этого вместо личности как совершительницы всех событий, составляющей живой источник всего нового в истории, ею ставится экономический автомат, открытый Бентамом и очень сильно напоминающий теперешние товарные автоматы: в случае если в таковой автомат кинуть монету, он выкинет конфетку либо кусочек мыла, но и лишь. Все построения экономического человека, личного либо коллективного, основаны на представлении об экономическом автомате; из этого нужный и роковой для нее фатализм политической экономии, оборотная сторона ее методологического детерминизма. Опять-таки, и тут она остается права для определенных собственных целей и в известных пределах может удовлетворяться автоматом вместо личности. Но, в случае если забывается об условно-прагматическом, методологическом характере этих экономических категорий, тогда впадают в столь распространенный Сейчас экономизм с сопровождающим его фатализмом, чем порождается один из страшнейших кошмаров современности. Экономическая потребность и сама по себе достаточно кошмарна, дабы необходимо было еще к этому кошмару действительности присоединять кошмар теоретического воображения и провозглашать неотвратимость и неизменность законов экономразвития либо фатум классовой психологии и экономического эгоизма. Если бы все это было правильно, то в истории не наблюдалось бы никаких подвигов либо не смотря на то, что порывов хороша а также не было бы того самого экономразвития, в которое твердо верят все новейшие проповедники экономического ислама. Они не правы, утверждая, что вправду существует некоторый металлический закон, для всех равный и неотвратимый. Но справедливо, что существуют определенные рамки для деятельности, для всех принудительные, но одновременно с этим установляющие поприще для личного творчества, оставляющие место проявлениям свободы.

Но когда политическая экономия поворачивается лицом к конкретной исторической действительности совершает попытку осознать ее не только как механизм, но как творчество, тогда узнается и значение личности как творческого начала не только истории, но хозяйства. Не смотря на то, что до сих пор мы характеризовали политическую экономию как дисциплину социологическую либо номографическую, но благодаря указанной неопределенности ее логических очертаний в ней возможно констатировать наличность и чисто описательных элементов либо изучения исторического, идиографического. Последовательный и необыкновенный социологизм не под силу выдержать до конца никакой науке, и ни одна наука исходя из этого и не представляет собой данного логического типа в чистом виде. В жизни науки совершается нисхождение и постоянное восхождение, переход от конкретного к абстрактному, к обобщенным понятиям либо законам, и после этого новая, обратная ориентировка в конечном итоге, помощию науки. Прагматизм науки делает то, что элементы номографические, не смотря на то, что и являются наиболее значимую часть, либо логический центр науки, не являются, но, сами по себе целью, необходимы только как средства ориентировки, полезны, потому, что нужны. И для политической экономии сокровище ее законов, каковые она может установлять, как и любая наука, в любом количестве и в различных направлениях, кроме этого зависит от их пригодности для целей практики. Возможно, найдутся законы, особенно в области т. наз. теоретической политической экономии, имеющие печальное назначение — красоваться в научном музее для любителей, как махровые цветы, взращенные в логической оранжерее. Теоретически для этого логического конструирования нет границ, — они установляются только жизненными задачами, прагматизмом науки. Политическая экономия много занималась теориями сокровища, — без сомнений, большое количество больше, чем направляться, — но не включила до сих пор в это рассмотрение неприятности, вправду для нее значительной, как раз теории сокровища экономических теории, в которой критерий полезности (само собой разумеется, наровне с критерием логической значимости) обязан играться не последнюю роль. Политическая экономия появилась под знаком меркантилизма, т. е. из в полной мере практических мотивов, из потребности разобраться в сложности хозяйственного механизма. Она имеется дитя капитализма и, со своей стороны, есть наукой о капитализме, давая базы верного хозяйственного поведения. В политической экономии открыто либо замаскированно решаются практические задачи, и теория тут имеется средство для практики, а потому вправду должна быть прямо либо косвенно для нее пригодной, но не воображать собой умной ненужности, логической игрушки. Очевидно, пригодность эта далеко не всегда может выражаться в яркой практической пользе. Нужна ли с данной точки зрения, напр., неспециализированная теория капиталистического хозяйства, изучающая совокупность отдельных хозяйств с большой степенью отвлеченности? Я пологаю, что да, не смотря на то, что никакого яркого использования на практике ее и не может быть сделано: теория эта дает неспециализированную картину всего происходящего в современной хозяйственной судьбе и установляет ее тип. Не смотря на то, что она и отвлеченна и в сильной степени конструктивна, как и любая теория, но она в большой еще мере эмпирична, не отрывается от опыта, она имеется краткая формула для неизвестно широкого количества фактов. Но возможно ли признать такую же полезность различных теорий сокровища, прибыли, капитала, с их нескончаемыми пререканиями, наполняющими т. наз. теоретическую политическую экономию? Я пологаю, что нет, как бы ни были иные из них с логически-эстетической точки зрения (которая тут как раз и увлекает и обманывает) стройны, остроумны и красивы, потому что они практически уже не-эмпиричны, не смотря на то, что и создаются по поводу фактов эмпирических; они не ориентируют в этих фактах и не задаются кроме того данной задачей, но исследуют какую-то глубину под ними, ставят задачи метаэмпирического, но вместе с тем еще не метафизического характера и потому являются плодом логического недоразумения. Возможность отвлеченного теоретизирования в науке по большому счету и в политической экономии в частности не имеет границ, и потому оно обязательно должно находиться под контролем сознательного критического прагматизма, задающего вопросы: cui prodest? Вероятны так как и такие восхождения от фактов к теории, за которыми не имеет возможности последовать обратного нисхождения. Теория имеется продукт отложений научной мысли, кристалл науки, и потому без теории не обходится ни одна наука, но ни при каких обстоятельствах не должен убираться мост, соединяющий оба берега, и номография все же остается средством для идиографии, либо, в противном случае, теория для практики, которая неизменно конкретна, исторична.

Противоположным полюсом бесконтрольного теоретизирования есть безразборчивое нагромождение эмпирического материала, полезность которого для науки остается проблематична, фальшивый эмпиризм мнимоисторической школы. Все, что содержит факты, особенно же в каббалистической форме статистической таблицы, сейчас принимается за науку. В это же время главным правилом для науки есть экономия мышления, а следовательно, и научных средств: ничего лишнего и ненужного, таково требование логической эстетики. Любая наука, как разъяснено выше, обязательно о чем-нибудь задаёт вопросы, и данный вопрос определяет внимание исследователя, следовательно, предустанавливает в известной степени факты и отбор этих фактов и содержит уже в зерне самый ответ — научную теорию. Коллекционирование же фактов неизвестно для чего, без руководящей цели, данный научный спорт тем самым остается вне науки. Потому что науки построяются, а научные закономерности установляются разумом, и они не отыскиваются, подобно ветхим тряпкам, в мусорных кучах, — в фактах лежит исходя из этого не больше науки, нежели в том направлении положено научным разумом.

История политической экономии и современное ее состояние дают обильные примеры крайностей того и другого типа, и чрезмерной абстрактности теорий, и беспринципного коллекционирования фактов, в особенности распространенного в современном историзме. Линия здорового научного эмпиризма проходит посредине между обоими крайностями и определяется в итоге научным тактом исследователя.

Политическая экономия, как и социальная наука по большому счету, является единством экономической теории и экономической политики. Теория оказывает помощь ориентироваться в вопросах практического характера и дает руководящие указания либо неспециализированные посылки, но, к тому же, по собственному отвлеченному характеру, ни при каких обстоятельствах не дает указаний в конкретной, окончательной форме, так дабы возможно было в ее формулу прямо подставить цифровые размеры, произвести требуемые действия, и ответ будет уже готово. Наоборот, эти указания науки постоянно даются в общей и неизвестной форме, нужно предполагающей еще участие интуиции, творчества либо не смотря на то, что несложной сметки. Исходя из этого экономическая политика по природе собственной имеется мастерство, не смотря на то, что и научное мастерство. Политическая экономия не говорит нам в окончательной форме, необходимо либо не требуется заключать соглашение с Германией, либо какую форму рабочего страхования направляться предпочесть, либо нужна ли эта стачка. Всякое научное суждение по поводу конкретного факта либо вопроса представляет собой необычное соединение понятий неспециализированных и личных, номографических и идиографических, в вопросах же экономической политики это соединение, благодаря сложности, объекта суждения, — экономической жизни, и низкой, именно поэтому, степени научности политической экономии, представляется особенно запутанным. От общего к частному ведет не постепенный переход, но логический скачок, причем он бывает сделан в разном направлении. Вот из-за чего так непросто сговориться между собою ученым и в оценке фактов, и в практических из них выводах, чем вызывается время от времени подозрение и довольно самой науки, как словно бы наука знает какой-нибудь особенный секрет подхождения к фактам. Исходя из этого в то время, когда надлежит высказаться по вопросу, касающемуся совокупностей; политическая экономия испытывает затруднения благодаря собственной абстрактности, не смотря на то, что и не более, чем любая вторая наука, но в случае если дело идет не о совокупности, а об личном явлении, тогда эти затруднения удвояются и становятся так громадны, что в известных случаях делают прямо неосуществимым какое бы то ни было научное суждение. Что возможно сообщить, напр., на основании изучения о кризисах по большому счету и данном кризисе в частности о том, разорится ли либо обогатится фабрикант ?? победит либо утратит эта отрасль производства? Не светло ли, что политическая экономия обязана ответить этому фабриканту, что он как N для нее вовсе не существует, по причине того, что для нее имеется лишь класс фабрикантов по большому счету, но не единичные N. Во многих случаях такие абстрактные суждения до крайности обесцениваются, преобразовываются в неспециализированные места. В большинстве случаев в таких случаях посылки науки восполняются суждениями практического разума либо здравого смысла, каковые, сдобренные данными научного анализа, и принимаются время от времени за заключения науки. Запрещено удивляться, в случае если ввиду для того чтобы положения вещей, научные умы более строгие, вежливые на естествознании с его умеренным и спокойным, а потому и менее заметным прагматизмом, по крайней мере в сравнение с тем, что не только царит, но прямо свирепствует в политической экономии, разрешают себе усумниться в ее научности, в самом праве ее на научное существование, а для умов более философских это заставляет лишний раз повторить охлаждающий вопрос скептицизма: что имеется наука? Изучение логической структуры политической экономии для надлежащей полноты потребовало бы детализации и специального углубления, на которую мы тут, но, не притязаем, ограничиваясь только этими немногими замечаниями, нужными для выяснения неспециализированных точек зрения философии хозяйства в применении к его феноменологии.

Глава девятая

Урок 10. Научный стиль


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: