Ii. очерк феноменологии обладания

Габриэль Марсель

БЫТЬ И ИМЕТЬ

Перевод с французского И. Н.ПОЛОНСКОЙ

Оглавление

I. МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ ЕЖЕДНЕВНИК (1928–1933) 1

II. ОЧЕРК ФЕНОМЕНОЛОГИИ ОБЛАДАНИЯ.. 60

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА.. 68

I. МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ ЕЖЕДНЕВНИК (1928–1933)

Ноября 1928

Принял сейчас жёсткое ответ продолжить мой метафизический ежедневник, вероятно в виде серии последовательных размышлений.

В тот же час же мне пришла в голову идея, которая может оказаться крайне важной: возвращаясь к своим фундаментальным представлениям о существовании, я задался вопросом, возможно ли в каком-либо смысле заявить, что мысль существует. И вот о чем я поразмыслил: мысль по отношению к тому, что она воображает, выступает как модель по отношению к объекту (на другой сутки я думал о том, что мы понимаем под внешней формой идеи) и находится в сфере не-существования объекта как такового; в случае если объект существует только постольку, потому, что имеет отношение к природе моего тела, то о нем нельзя мыслить как о существующем объекте. Возможно ли по большому счету сказать, как о чем-то имеющемся в конечном итоге,© существовании идеи; вернее, имеется ли тут что-либо, кроме сформировавшихся у нас псевдообъективных представлений? Каким бы нелепым ни было материалистическое миропонимание, оно все же содержит в себе некое чувство смущения по поводу того, что я стараюсь тут разглядеть. Возможно заявить, что мысль существует в той мере, в какой она находит последователей. Я желал бы пояснить это посредством конкретных примеров; конечно, это весьма тяжело. Началом моих размышлений на следующий сутки послужила идея об одном событии (операции X), беспокоиться которого у меня было множество обстоятельств. Возможно заявить, что я эту идея поворачивал в различные стороны, либо это она сама последовательно разворачивалась передо мной, демонстрируя разные стороны; в противном случае говоря, я обращался с данной мыслью, как с объектом, имеющим три измерения — как с кубиком, к примеру.

Ноября

Любопытная идея: обвинение, либо, скорее, потребность обвинить (иметь что-либо либо кого-либо, дабы возложить на него вину), не лежит ли это в базе всякого каузального объяснения? Я ощущаю, что эту идею возможно развить дальше. Мне думается, это совсем близко к ницшеанской психологии.

Заметки к выступлению на совещании Философского общества (эти не датированные записи относятся к 1927 либо 1928 году)

В то время, когда я утверждаю, что некая вещь существуете постоянно подразумеваю под этим, что она связана с моим телом, что между ней и моим телом вероятен контакт, как яркий, так и влиятельный. Необходимо лишь уяснить, что приоритет, что я отдаю моему телу, связан не с тем фактом, что последнее я принимаю не как что-то только объективное; с тем фактом, что это как раз мое тело. Эта одновременно мистическая и интимная связь между мной и моим телом (я намерено не употребляю термин отношение) в конечном итоге накладывает отпечаток на все экзистенциальные суждения.

Я подчеркну еще раз, что в конечном итоге нереально отделить друг от друга существование, сознание себя как существующего и сознание себя как облеченного телом, как воплощенного.

Это, по-видимому, влечет за собой кое-какие ответственные следствия.

1. Во-первых, экзистенциальный взор на действительность вероятен лишь как точка зрения воплощенной личности: как возможно вообразить себе чистое мышление, так оно будет лишено возможности мыслить вещи как существующие либо несуществующие.

2. Иначе, неприятность существования внешнего мира трансформируется и тем самым теряет собственный значение; я не могу в конечном итоге помыслить, не впадая в несоответствие, собственный тело как несуществующее, поскольку как раз по отношению к нему (потому, что это мое тело) занимает положение и определяется все существующее. Но возможно задать вопрос: вправду ли имеется основания, дабы придать моему телу привилегированный метафизический статус по отношению к вторым объектам?

3. В случае если это так, разрешу себе задать вопрос: отличается ли реально тела и союз души от альянса души с другими объектами, владеющими существованием; иными словами,

не содержится ли во всяком экзистенциальном утверждении определенный опыт связи между миром и субъектом?

4. Необходимо разглядеть, не приведет ли такая интерпретация экзистенциальности к субъективизму.

5. Продемонстрировать неуклонную тенденцию идеализма к элиминации всех экзистенциальных суждений по обстоятельству радикальной неинтеллигибельности существования. Идеализм против метафизики. Духовные сокровища свободны от экзистенции: они через чур настоящи, дабы существовать.

Тесная связь между проблемами персонализма и экзистенциализма. Неприятность бессмертия души — база метафизики.

Все существующее мыслится как чувственно принимаемое препятствие, — как что-то такое, на что я имел возможность бы на — ткнуться при определенных событиях, — сопротивляющееся, непреодолимое. Эта непреодолимость, несомненно, мыслится, но она мыслится как что-то не полностью мыслимое[1].

Совершенно верно так же и мое тело мыслится как некое тело, но моя идея сталкивается с тем фактом, что это мое тело.

Говоря, что некая вещь существует, я не только говорю, что она принадлежит к той же совокупности, что и мое тело (что она связана с ним какими-то рационально определимыми отношениями); я этим говорю кроме этого, что она находится в каком-то единстве со мной, как и мое тело.

Воплощение — центральное понятие метафизики. Воплощение — такое состояние, которое проявляется в виде связи с телом. Состояние само по себе непрозрачное: противоположность мышлению. Об этом теле я не могу сообщить ни что оно мое, ни что оно не мое, ни что оно для меня (объект). Тут сходу выясняется преодоленной противоположность объекта и субъекта. Наоборот, в случае если я сделаю эту противоположность исходной и фундаментальной, то я утрачу логический центр, в котором имел возможность бы фокусироваться и объединяться мой опыт; и тогда данный опыт неизбежно был бы потерян либо не выявлен, что, в сущности, одно да и то же. Не следует возражать, что данный опыт представляет собой некую условностью действительности любое метафизическое построение испытывает недостаток в исходном пункте подобного рода. Его возможно начать лишь с таковой позиции, в то время, когда наличествует отражение объекта субъектом, но отсутствует познание.

Разглядеть, есть ли инкарнация фактом; мне так не думается; она имеется точка отсчета, исходя из которой делается вероятным каждый факт (с позиций мышления это не правильно).

Обстановка фундаментальная, которая не может быть ни за что преодолена, подавлена, разложена на составные части. Эта невозможность всецело подтверждается, в то время, когда я говорю, что я — это мое тело, иными словами, что я не могу принимать себя как что-то хорошее от моего тела, находящееся с ним в определенных отношениях. Но, как я сообщил, с того момента, в то время, когда тело начинает рассматриваться как объект науки, я сходу переселяюсь в сферу бесконечности.

Как раз по данной причине я не могу мыслить собственную смерть лишь как прекращение функционирования данной автомобили.

Возможно, было бы правильнее заявить, что я не могу предвосхитить собственную смерть, другими словами задать вопрос себя, чем я стану, в то время, когда машина не будет больше функционировать.

Февраля 1929

Вскрыто, быть может, главное заблуждение (см. мои прошлые записи о воплощении), заключенное в той мысли, что непроницаемость была бы связана с искажением — в то время как, несомненно, правильно противоположное: не появляется ли в конечном итоге непроницаемость по причине того, что я полагаю себя между собой и иным и внедряюсь между ними как третий?

Непроницаемость внешнего мира зависит от моей непроницаемости, для меня самого никакая непроницаемость миру не свойственна. Нужно ли сказать, что это возвращает к тому же самому? Задать вопрос себя до какой степени эта внутренняя непроницаемость есть фактом; не есть ли она в значительной степени результатом действия? И не это ли имеется грех?

Мои мысли ускользают от меня в совершенно верно таковой степени, в какой они являются моими; как раз исходя из этого они для меня непроницаемы. Неприятность, которую я ставлю перед собой, содержится в том, дабы определить, не обстоит ли так дело с любой действительностью. Возможно, действительность непроницаема для меня в той степени, в какой я в нее вступаю?

Все это — в глубине, плохо тяжело мыслить светло. Я с радостью бы выразил это вторым языком, языком Метафизического ежедневника: потому, что мое тело есть безотносительным посредником, я прекращаю общаться с ним (в том смысле, в котором я общаюсь с любой объективной действительностью). Сообщу еще, что оно не мое и не может быть мне дано. Потому что с любой данности начинается нескончаемый процесс объективации, и именно это я осознаю под словом проницаемый. Непроницаемость моего тела свойственна ему благодаря его качеству полного посредника. Но разумеется, что мое тело в этом смысле — это я сам; потому что я могу отделить себя от него лишь при условии обращения его в предмет, в противном случае говоря, в случае если я прекращу применять его как полного посредника. Порвать, следовательно, раз и окончательно с метафорами, каковые воображают сознание как освещенный круг, вне которого изнутри видится лишь темнота. В действительности, наоборот, темнота — в центре.

В то время, когда я пробую узнать, как я связан с моим телом, мне эта сообщение представляется как некоторый практический опыт (подобный опыту игры на пианино, работы пилой либо бритвой); но все эти варианты практики являются предстоящим распространением начального опыта моего тела. В противном случае обстоит дело с познанием, которому я отвожу воистину первостепенную роль в отношениях с моим телом. Данный вид опыта вероятен только на базе некоей прочувствованной общности. Но подобная общность неразложима; я не могу сообщить: я и мое тело. Тут трудность пребывает в том, что я мыслю себе мое отношение к собственному телу по аналогии с моим отношением к своим инструментам — что, но, в действительности имеется только предположение.

Февраля 1929

Сейчас днем думаю (по поводу беседы, которая состоится 9-го на улице Висконти) о том, что единственная вероятная победа над временем, по-моему, пребывает в верности. (Сколь глубоко замечание Ницше: человек — единственное существо, которое делает обещания.) Не существует привилегированного состояния, которое разрешало бы преодолеть время: неточность Пруста содержится в том, что он этого не осознал. Обрисованное им состояние имеется в конечном итоге не что иное, как западня времени. Это понятие западня времени, как я ощущаю, будет играться все более и более ключевую роль в моих мыслях. Но необходимо осознавать, — и в этом, по-моему, мы расходимся с Фернандесом, — что верность, дабы не быть тщетной и не преобразовываться в простое упрямство, должна иметь своим исходным пунктом что-то полное. (Я сильно ощущаю это по отношению к тем, у кого я в плену.) Сначала должен быть опыт смирения; во что-то мы должны верить так, дабы чувствовать ответственность не только перед самим собой, но и перед неким деятельным высшим началом — я еле использую тут это невыносимо абстрактное выражение.

Как я уже писал М*, я одновременно и уклоняюсь от обязательств, и стремлюсь к ним. Но имеется еще кое-что… Я ощущаю, что существует некое начало, которое выше меня — некое обязательство, которое я принял благодаря предложения, сделанного мне втайне для меня самого. Я должен быть этого хорош.

Необычно, — но, но, так светло, — что я могу верить лишь при условии, что буду делать собственный обязательство. Это необычным образом связано.

Марта

Я больше не сомневаюсь. В это утро — изумительная успех. В первоначальный раз я четко пережил опыт благодати (la grace). Слова ужасные, но это так.

Я был, наконец, загружён в христианство. И я утонул в нем. Блаженное погружение! Но я не желаю больше писать.

И, но, я испытываю в этом потребность. Чувство первых шагов… это практически рождение. Все стало иным.

Я сейчас светло вижу это и в моих импровизациях. Одна метафора сменяется второй — метафорой мира, что был полностью загружён в настоящее и, наконец, вышел на поверхность.

должны быть ответственными. Потому, что субъект мыслится как чистая чувствительность, неприятность отношения времени и вневременного относительно несложна: в действительности, я не могу разглядывать самое себя в качестве принимающего что-то данное мне сходу (метафора чтения); но это только абстракция. Субъект не есть лишь чувствительностью; либо, правильнее, само восприятие есть событием во времени (нескончаемый последовательность событий; он включает в себя последовательность событий, каковые неотделимы от истории, раскрывающейся через них); иными словами, субъект включен как действующее лицо (он не имеет возможности принимать, если не будет одновременно и действующим лицом) в контекст, что необходимо всего-навсего разобрать. Обстановка очень сложна и испытывает недостаток в осмыслении. Я уверен, что это и имеется подлинный путь. Но смогу ли я его одолеть?

Я уточняю: нам дан интеллигибельный комплекс, несложная совокупность, которую я назову L; я обозначаю l чтение, совокупность операций, при помощи которых я ход за шагом пойму элементы Ь. Чтение раскладывается на l1, l2, l3, но эти ступени осознания, разумеется, связаны с действиями а1, а2, а3. Лишь эти действия сознаются рефлексией как совсем внешние, равнодушные к L (и к тем действиям, каковые составляют L и, как легко заметить, относятся к прошлому). Тот факт, что эти действия относятся к прошлому, связан с тем, что L представляется мне как объект (книга, картина, части которых я последовательно пойму).

Сейчас возможно представить себе еще более сложный случай. Предположим, что я участвую в импровизации. Я последовательно пойму фазы данной импровизации; возможно сделать так, что эти фазы я буду замечать с перерывами; но тогда быть может, что я пойму единство данной импровизации несмотря на то, что она не была дана мне как объект в собственном смысле слова, потому, что это — импровизация. Подобное распознавание происходит в том случае, если импровизация уже лежит в базе отечественного участия, другими словами лишь тогда, в то время, когда я каким-то образом причастен к ней изнутри.

Но мы можем сделать еще один ход. Ясно, что такое участие включается каким-то образом в саму импровизацию. Чем более настоящим будет участие, тем активнее я включаюсь в импровизацию (но в меньшей степени мое отношение к ней будет чистым восприятием), и тем более тяжело мне будет в известном смысле разглядывать ее как несложную совокупность. Но эта трудность, эта квазиневозможность будет связана скорее с самой структурой таковой совокупности, чем с тем, как Я вовлечен в активное участие в ней. Мое положение в данной совокупности, честно говоря, не таково, дабы я не имел возможности в какой-то мере уклониться от предназначенного мне действия; но еще необходимо знать, какую позицию я займу по отношению к самому бездействию, и это мне думается самые важным.

A. Это возможно отрешенность сама по себе: я забываю думать об этом и преобразовываюсь в обычного зрителя. Но такое превращение сопровождается риском; оно свидетельствует, что вся совокупность есть мне легко как спектакль, быть может, как спектакль, лишенный смысла. Потому что интеллигибельный динамизм, воодушевляющий импровизацию, возможно недостижим для меня как раз вследствие того что я в нее деятельно вовлечен. Тогда передо мной покажется некое расстояние, отделяющее меня от совокупности, и еще более глубокая пропасть будет отделять мое Я от меня же самого. (В случае если высказать предположение, что я как-то отделяю от себя как несложного зрителя те внутренние действия, в которых выражается мое участие, то эти действия, такие изолированные и оторванные от их собственного смысла, теряют всякое значение, и имеется риск, что их внутреннее небытие перейдет и на саму импровизацию.)

B. Наоборот, возможно, что эта отрешенность осмысливается мной как метод внутреннего участия. В случае если так, то я остаюсь частью совокупности; изменилось мое место, вот и все.

вчерашних размышлений о том, что время есть легко формой опробования. И с данной точки зрения, пользуясь, по-моему, неисчерпаемой метафорой безотносительной импровизации, мы приходим к мысли, что преодолеть время не свидетельствует встать над ним, как это возможно сделать в любую секунду над безлюдной в целом идеей несложной совокупности, — пустой, потому, что она для нас внешняя и уже поэтому есть в какой-то мере мёртвой, — но принимать участие все более и более деятельным образом в творческих инициативах, каковые одушевляют эту совокупность; иными словами, возвыситься до таких замыслов бытия, где временная последовательность задается все в меньшей и меньшей степени, где, в случае если возможно так выразиться, кинематографическое представление событий делается все более и более неадекватным и, наконец, неосуществимым.

Мне думается, это имеет громадное значение. Тут и, быть может, лишь тут вероятен переход от творческой эволюции к религиозной философии, но данный переход может осуществиться только через конкретную диалектику партиципации.

Я кроме этого считаю, не смотря на то, что еще не сумел этого совершенно верно установить, что тут база теории зла, которая затрагивала бы одновременно и действительность, и сферу возможностей.

Чем больше мы разглядываем мир как спектакль, тем менее метафизически интеллигибельными мы с необходимостью становимся. Это происходит вследствие того что само отношение, между нами и миром тогда делается внутренне абсурдным. Возможно, объединить это с тем, что я писал раньше о внутренней непроницаемости.

Мои вчерашние записи мне кажутся серьёзными с позиций неприятности происхождения Вселенной, либо конечности мира во времени. Потому, что я разглядываю Вселенную как объект (безразличие в смысле А), я не могу не задавать себе вопрос, как данный объект появился, с чего все началось; а это значит, что я обязан в мыслях вернуть последовательность действий, каковые последовательно осуществлялись. Факт, что бытие мыслится либо рассматривается как объект, и факт обладания способным к восстановлению прошлым значительным образом связаны; самым несложным и ясным примером этому может служить персональная эмпирическая данность.

Но, повторяю еще раз, это предполагает начальный акт, в котором я отделяю себя от мира как от объекта, разные стороны которого я разглядываю. Но данный акт, совсем законный а также необходимый при рассмотрении отдельных предметов, делается ненужным а также абсурдным, в то время, когда речь заходит о Вселенной. Я не могу, кроме того в мыслях, отделить себя от Вселенной, и лишь какая-то непостижимая фантазия разрешает мне ощутить себя находящимся в некоей точке за ее пределами, дабы я оттуда воспроизвел й уменьшенном масштабе последовательные фазы ее происхождения. Но, я кроме того не могу (и эта параллель это обнаруживает) поместить себя вне моего Я и задать себе вопрос о своем происхождении; я, конечно, имею в виду не мою эмпирическую либо метафизическую действительность. Неприятность происхождения моего Я и неприятность происхождения Вселенной — это одинаковая неприятность, либо, правильнее, они в однообразной степени неразрешимы; и их неразрешимость связана с самим моим положением, с моим существованием, с метафизическим фактом моего существования. И тут, я думаю, мы поднимаемся к полностью хорошему понятию вечности. Вселенная как таковая не есть объект и не имеет возможности мыслиться как объект; нереально сказать о ее прошлом; она совсем трансцендентна по отношению к тому, что я именую кинематографическим понятием. Да и то же самое — со мной: в определенном замысле я не могу не казаться себе современником Вселенной (coaerus universo), в противном случае говоря, существующим всегда. Но какова природа аналогичного ощущения себя вечным? без сомнений, тут самый тяжёлый пункт. И как раз в нем объединяется все то, о чем я писал этим утром.

В собственной базе способ неизменно одинаковый: углубление некоего метафизического состояния, о котором не хватает заявить, что оно мое, поскольку оно, в сущности, заключаетс ‘в том, дабы быть мною.

Я не могу не написать, что данный свет, что появляется в моем мышлении, имеется для меня только продолжение Другого, Единственного. Переполнен эйфорией. Я на данный момент продолжительно игрался Брамса, фортепианные сонаты, которых не знал. Они окончательно останутся для меня связанными с незабываемыми моментами. Как сохранить это чувство полноты, спокойствия, полной безопасности?

Марта

Меня все больше поражает различие между двумя типами отрешенности: типом святого и типом зрителя. Отрешенность святого существует, возможно сообщить, в действительности; она совсем исключает интерес по отношению к универсуму. Такая отрешенность имеется участие, самое высокое, какое только возможно. Отрешенность зрителя совсем обратного характера; она есть отступничеством, не только совершенным, но и настоящим. И в этом, мне думается, имеется отголосок фатализма, которым отмечена вся древняя философия, созерцательная по существу.

Но нужно подметить, что иллюзия, от которой вольно чистое созерцание, примешивается к прагматической науке, которая направлена на трансформацию действительности. И тут я усматриваю что-то крайне важное, что еще пока не могу четко сформулировать. Я сообщил бы, что трансформации, каковые подобная наука создаёт в действительности, имеют результатом (в метафизическом смысле) только отчуждение ее от себя самой. Слово отчуждение совершенно верно передает то, что я желаю сообщить. Я не на спектакле! — я желаю повторять себе эти слова каждый день. Это фундаментальная духовная данность.

Взаимозависимость духовных судеб, замысел спасения; тут все, что имеется для меня возвышенного, неповторимого в католицизме.

Я пологаю, что созерцательная позиция связана с определенной формой влечения; больше того, она связана с тем актом, в котором субъект принимает мир в себя. И я сейчас вижу глубокую истину, заключенную в теоцентризме. Мы находимся тут, дабы помогать; да, это мысль служения во всех вероятных смыслах.

Этим утром я осознал, что имеется познание мирское и познание духовное. (Я когда-то ошибался, считая, что всякое познание мирское. Это не верно; слово мирское (profane) само по себе владеет несравнимой назидательной силой.)

Немыслимая духовная полнота этих дней. Моя жизнь освещена до самых глубин прошлого и делается вправду моей судьбой.

Каждое разрешение, которое мы себе разрешаем, быть может, делается дополнительным ограничением, которое мы на себя накладываемое догадываясь об этом: цепь.

Вот метафизическое обоснование аскетизма: я ни при каких обстоятельствах этого не осознавал.

Действительность как тайна: интеллигибельна и загадочна. Как и я сам.

Ответственная идея только что появилась в моем сознании. Я не могу более никоим образом допускать положение идеи по ту сторону истины; но, уже давно эта идея вызывала у меня беспокойство. Зазор между бытиём и истиной заполнился до некоей степени сам по себе с момента, в то время, когда присутствие Всевышнего было полностью подтверждено и отдельные истины потеряли право именоваться таковыми в глазах веры.

Вера — очевидность невидимого, — неизменно я повторял себе эту прозрачную формулу, но она стала ясной лишь сейчас.

Я все более и более светло пойму значение воли для веры. Речь заходит о том, дабы поддерживать себя в том состоянии, которое в людской замысле соответствует благодати. Это состояние верности, самой высокой, какая лишь вероятна. Мне неожиданно открылось это с потрясающей ясностью 25 февраля.

Марта

Мне в голову пришла благотворная идея, которую я желаю записать. В базе критического отношения к евангельским рассказам лежит скрытое убеждение в том, что так быть не имело возможности. Иными словами, мы отвергаем внутренне — основываясь только на предположении, причем поражающем глупостью, — идею, которая должна была бы стать откровением. И у нас появляется чувство, что эти рассказы неверны, и что, следовательно, прекрасно, что в том месте обнаруживаются пробелы, несоответствия и т. д. Мне думается, что сам принцип таковой юрисдикции личного сознания должен быть отвергнут. Об этом сообщено в Евангелии: направляться;Будьте как дети. Слова возвышенные, но совсем непостижимые для всех, кто верит в некую внутреннюю сокровище зрелости. Все это нужно переосмыслить и вечно углубить.

есть фактом, что с того момента, в то время, когда априорно предполагается невозможность чудес, все доводы экзегезы не только теряют всякую силу, но и становятся, в сущности, недостоверными.

Я поразмыслил еще, что возможность уверовать полностью подтверждается фактом обращения Клоделя, Маритэна и др. Совсем неоспоримо, что возможно верить в евангельские события. Так же, как нереально допустить, что они уверовали как раз из-за нехватки информации. Тогда необходимо, принимая их веру за базу, задаться вопросом, при каких условиях она вероятна, и воссоздать такие условия. Подлинная, неподдельная свойство к религиозной рефлексии.

Марта

Я весьма страдал этим утром и еле прочитал страницы катехизиса Консиля де Тренте о крещении. Все это мне так же, как и прежде тяжело принять. Но одновременно с этим у меня необычное чувство, как словно бы во мне совершается работа, какая-то не сильный борьба… Иллюзия ли это? Я все это через чур продолжительно видел извне. Нужно сейчас привыкать к совсем второму видению. Это весьма тяжело. Чувство внутренней боли сохраняется.

Марта

Я только что пережил тяжёлый период, прошел мрачный, усеянный непреодолимыми препятствиями путь. Самый тяжёлый сутки был в воскресенье, я думаю. В понедельник вечером продолжительный разговор с М * был для меня очень благотворным, так же как моя последняя беседа с аббатом А*. По большей части мои записи невыносимо напоминают катехизис, моментами живая сообщение с Всевышним казалась мне если не прерванной, то, по крайней мере, вечно не сильный. Сейчас у меня чувство восстановления в полном смысле этого слова. И больше всего меня поддерживает желание не быть на стороне тех, кто предал Христа, либо легко слепцов. Для меня это сейчас смысловой центр Евангелия.

Марта

Этим утром я был загружён в такое внутреннее состояние, на которое я чуть осмеливался сохранять надежду: никакой экзальтации, чувство мира, равновесия, надежды, веры.

В Люксембурге ко мне пришла идея, которую я желаю записать. В собственной базе время и пространство каким-то образом являются формами искушения. В факте признания собственной ничтожности перед лицом бесконечности времени и пространства объединяются ложное смирение и гордыня, потому что тут утверждается мысленное единство с данной двойной бесконечностью, осознаваемой как объект познания. Головокружительная близость Всевышнего. Возвращение в том направлении, к его помощи, которая снова получает ни с чем не сравнимую сокровище. Нужно будет все это углубить. Я через чур устал сейчас, дабы писать .

Апреля

Я смутно предвижу целый комплекс сложных мыслей, что нужно распутать: клубок.

Я все больше стремлюсь думать над природой предубеждения, которое пребывает в том, дабы верить, что мы достигли для того чтобы состояния, что нереально больше верить, что… Тут имеется определенное роста опыта и априорное понятие (опыта как роста и роста как опыта), которое должно быть сначала растолковано. Я думал день назад о двойном смысле понятия возраста применительно к человечеству. То, что случилось сравнительно не так давно, есть ли оно более ветхим либо более молодым? Я думаю, мы колеблемся между этими двумя вариантами. Чудо христианства мне думается на данный момент началом полного обновления. И, быть может, вечным либо постоянным источником всякого обновления.

Мая

Возобновил размышления сейчас днем, возможно, благодаря восхитительного разговора и вчерашнего утра с С*, пришедшим поболтать со мной о письме, в котором я ему поведал о собственной тревоге по поводу претензий томистов.

Мои размышления касались гибели и понятий спасения в связи с ответственным отрывком из Метафизического ежедневника. Вот основное:

Спастись либо умереть может лишь тот, кто живет, кто участвует в жизни либо рассматривается как участвующий в ней. Но в первую очередь — тот, кто воплощает в себе в один момент ценность и существование. Нужно, но, выйти за рамки этих категорий, и, возможно, тем самым мы приблизимся к аристотелизму. Тот, кто спасется, разумеется, сохранит собственную форму, потому, что в известном смысле он освобождается, если не от судьбы, то, по крайней мере, от становления. И, но, — в этом и состоит трудность, — спасенным возможно только тот, кто имел возможность бы умереть, следовательно, тот, кто не имеет ни ценности, ни формы. Форма спасена навеки, ей кроме того не имеет возможности угрожать опасность. И вот что принципиально важно: как раз мысль опасности должна быть углублена во всех смыслах. В биологическом замысле (и, в случае если разглядывают с чисто материальной точки зрения произведение искусства, картину, статую) мысль опасности довольно ясна.

Огромная этическая и метафизическая неточность современности пребывает в нежелании признавать, что душе также может угрожать опасность; либо, скорее, это сводится к несложному отрицанию души. Примечательно, что в духовном замысле, либо, правильнее, в плане понимания, многие достаточно с радостью согласятся, что мысль опасности сохраняет значение. Практически все согласятся с тем, что узнаваемые социальные (национальные, классовые) предрассудки смогут угрожать единству суждений. Но многим будет тяжело распространить понятие единства на саму личность, разве что ее осознавать в чисто биологическом смысле, другими словами как некоторый функционирующий аппарат. Через чур ясно, что христианин не имеет возможности разглядывать душу так, и, быть может, исходя из этого для него делается неприемлемой мысль обычного функционирования либо кроме того здоровья.

Мая

Ясно, что спасение не имеет возможности мыслиться в прямой либо косвенной связи с определенным жаждой (которое, но, может не принадлежать спасающемуся существу: к примеру, в случае если обращение о ребенке либо любой душе, которая рассматривается как ребенок). Основная неприятность в том, дабы определить, так ли это в отношении смерти.

Мы склонны думать, что в жизни потеря либо смерть имеется что-то наподобие результата небрежности: необходимо лишь действенное сопротивление силам уничтожения, каковые действуют механически. Так ли это? Вот основная неприятность, в случае если мы желаем выяснить природу зла. Возможно заявить, что существует некая фундаментальная неясность, включенная в самое сердце вещей, потому, что смерть возможно разглядывать или как успех механизма небрежности, либо, наоборот, как выражение разрушительной воли. Эта неясность обнаруживается в сфере духа, но в том месте мы можем ее преодолеть. Само собой разумеется, в данной сфере рвение умереть (либо, что каким-то образом сводится к тому же, погубить другого) возможно четко распознано. И неприятность будет заключаться в том, до какого именно предела разрешено разглядывать сам порядок природы в свете данной воли ко злу, обнаруживающейся в людской сердце.

Июня

Неприятность приоритета сущности по отношению к существованию продолжает меня занимать. Я пологаю, что в базе ее лежит чистая иллюзия, потому, что мы противопоставляем то, что нами не познано (и что, как мы полагаем, нам разрешено разглядывать как несуществующее) тому, что мы знаем. В конечном итоге это только две разные экзистенциальные формы. Мышление не имеет возможности выйти за рамки существования; оно может только в известной степени от него отвлечься, и самое основное — дабы оно не обманулось в этом акте абстрагирования. Выход из существования есть чем-то совсем немыслимым а также вовсе лишенным смысла. То, что мы так именуем, в действительности имеется только в- экзистенциальная изменение. И лишь так возможно избавиться от идеализма. Но необходимо заявить, что идея находится в экзистенции, что она есть некой ее привилегированной модальностью, талантливой отвлечься от самого существования, которое, в конечном итоге, ее определяет. Не было бы неточностью, если бы мы заявили, что идея, следовательно, содержит в себе некую неправда либо, правильнее, фундаментальное заблуждение. Заблуждение, которое рассеивается по мере того, как происходит познание, т. е. возвращение к бытию. Но это возвращение возможно целиком и полностью осознаваемым лишь при условии, что прошлое заблуждение будет недвусмысленно признано таковым. В этом отношении всякое картезианство и, тем более, фихтеанство представляются мне самыми страшными неточностями, которых когда-либо была повинна метафизика. Ни при каких обстоятельствах никто не сможет сообщить, как формула es denkt in mir предпочтительнее, чем cogito, повергающее нас в чистый субъективизм. Я мыслю” — это не источник, это завеса[2].

Июня

У меня такое чувство, что я избавился сейчас от того, что еще оставалось у меня идеалистического. Чувство такое, словно бы я изгнал дьявола (под влиянием работы отца Гаригу-Лагранжа о Всевышнем, которая, но, весьма далека от того, дабы удовлетворить меня всецело).

Вот как мне представляется порядок неприятностей: относится ли отечественное познание отдельных вещей к вещам либо к их идеям? Нереально не принять тут реалистического ответа. Но из этого переход к проблеме бытия в себе. Во всяком познании особого заключено бессознательное (aveuglee) познание бытия по большому счету. Лишь необходимо с опаской относиться к словам бытие по большому счету. Само собой разумеется, не имеет возможности идти обращение о бытии, лишенном личных качеств. Я выразился бы лучше, сообщив, что всякое познание, касающееся вещи, а не ее понятия, — понятие не существует в собственном объекте и возможно перевоплощено в объект лишь на протяжении рефлексии, — подразумевает, что мы связаны с бытием. Как раз суть этих окончательных слов необходимо было бы изучить.

Июня

Невозможность отрицания принципа тождества, разве что in verbis, мешает мне в один момент отрицать бытие и сохранять позицию воздержания, равносильную допущению того, что бытие имеется, но, быть может, на него нельзя указать. Более того, бытие по собственному определению не имеет возможности относиться к категории несложной возможности. С одной стороны, в нем нереально предполагать логическое противоречие^ второй — его нельзя рассматривать как эмпирически вероятное. Или нет и не может быть опыта бытия, или мы данный опыт отбрасываем. Но мы кроме того не понимаем, что вероятна более выигрышная позиция, чем отечественная, которая разрешила бы нам утверждать то, чего отечественный опыт, потому, что он существует, не разрешает нам утверждать. Подобная позиция была бы лучше таковой, в то время, когда бытие имеется что-то зримое, но одновременно с этим находится вне вся — кого утверждения. Более эластичная позиция соперников онтологии пребывает в отрицании возможности безотносительного утверждения бытия; меньше, они замыкаются в релятивистском плюрализме, что думает его проявления и бытие действительностью, но остерегается утверждать их единство. Но или слова лишены смысла, или все же тут скрыто присутствует некое единство, которое все пронизывает. Следовательно, мы приходим к чистому номинализму; я думаю, лишь он бывает отечественным прибежищем. Мы вынуждены будем отрицать, что слово бытие соответствует кроме того какому-либо понятию, не говоря уже о действительности. С данной точки зрения принцип тождества будет смотреться легко как правило игры для мышления, и, так, мышление будет радикально оторвано от действительности. От чистого номинализма мы переходим к чистому идеализму. Но данный переход очень страшен, потому что идеализм не имеет возможности сводить понятие к символу, он обязан разглядывать идею, по крайней мере, как духовный акт. Тут создается новая серия трудностей.

Июля

Феноменология — Елена Калитеевская, ч. 1


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: