Ii. природа и фактическое положение

4. В случае если разглядывать вещи под углом зрения теоретических баз томизма, что направляться думать о понятии христианской философии? на данный момент мы продемонстрируем, каков будет для нас принцип ответа. Это хорошее различие между сферой осуществления и сферой специфики , либо еще, в тех пределах, которых мы держимся, между фактическим положением и природой. Я говорю, что нужно различать природу философии, либо, что она такое сама по себе и ее положение , другими словами её фактическое, исторически определенное место в жизни человека-субъекта, да и то, что соответствует условиям ее функционирования и существования в конкретных условиях.

Само собой очевидно, это различие предполагает, что философия имеет собственную природу и что она сама по себе воображает что-то определенное.

В случае если мы можем разглядеть так, саму по себе, природу философии, то посредством некоей абстракции. Эта абстракция не обман; это не та абстракция, которую древние именовали abstractio totalis [IX] абстракция родовая по отношению к видовой, совсем логичная по отношению к ее частям, которая была донаучной; древние ее отлично знали. Это та абстракция, которую они именовали abstractio formalis , абстракция мыслимой действительности либо комплекс формальных наблюдений над предметами, каковые являются ее носителями. Эта abstractio formalis , согласно нашей точке зрения, лежит в базе всякой научной работы, именно она разрешает математику сказать о множествах, метафизику — о разуме и сознании, именно она разрешает нам тут сказать о философии. Она отвлекает отечественный взор от условий существования, дабы обратить его к сущностному порядку, она помещает перед отечественной мыслью вероятное, она оставляет в стороне положение , дабы разглядеть природу .

Это различие между положением и природой не имеет громадного значения в отношении знания в узком смысле слова, другими словами того знания, которое отличается от «мудрости». В действительности, с позиций науки, людская идея не знает иного значительного различия, не считая различия между состоянием культуры и состоянием бескультурья, причем различие исторических условий оказывает практически лишь внешнее и эпизодическое влияние на научную работу. Возможно было бы большое количество сказать о «греческой математике» либо об «индийской логике», но все эти перечисления охватывают предметы чисто материальные.

В противном случае говоря, тут обращение отправится о мудрости, а мы полагаем, что философия имеется мудрость. Как раз мудрость, воображая собой, по словам Аристотеля, знание скорее божественное, нежели человеческое, которым мы извечно обладаем только на шатком основании, по слабости отечественной природы, «помогает столь многим внимающим»; человек по отношению к мудрости может пребывать в совсем разных положениях.

ПРИРОДА ФИЛОСОФИИ

5. Согласно точки зрения св. Фомы Аквинского, субстанции определяются в их специфике сами собой и полным образом, а их своевременные возможности определяются их действиями, действия же — их предметами. В случае если в нас осуществляется некое формирование, та динамичная организация разума, которую именуют философией, то она — как любая деятельность, заключающая в себе познание, суждение и исследование, — будет по существу собственному иметь отношение к предмету, с которым, по ее определению, разум имеет неспециализированную природу, и определяться в собственной специфике только этим предметом. Лишь этим предметом определяется своеобразие философии, это предмет, к которому она пытается сама по себе (но никоим образом не субъект, в которого она находится) и что определяет ее природу .

В мире настоящем, творимом и всегда сущем имеется множество предметов, каковые сами по себе дешёвы природным возможностям людской разума. Если бы это было в противном случае, то было бы безтолку проводить различие между естественным и сверхъестественным, между сферой благодати и областью природы.

Дабы реализоваться либо не реализоваться среди людей, дабы реализоваться среди них с громадными либо искажениями и меньшими потерями, знание, которое само по себе направлено разуму из этого мира конечно дешёвых предметов, это знание имеет, так, собственную четко определенную сущность. Это знание само по себе естественное, либо рациональное.

Св. Фома не превознес разум так, как Декарт либо Спиноза, его толкование разума вовсе не было рационалистическим, но одновременно с этим оно было целиком и полностью рациональным и разглядывало философскую мудрость как идеальное произведение людской разума, perfection opus rationis [16][X].

В случае если философскую сферу не вычисляют саму по себе дешёвой только естественным свойствам людской разума, то ту либо иную концепцию, признаваемую философией, к такой не относят, ее отрицают.

Утверждение данной сущностной естественности , либо рациональности философии есть у св. Фомы основополагающим. Возможно заявить, что она, благодаря его христианству, получает новое и новую оценку познание если сравнивать с концепцией Аристотеля, что ничего не знал о сфере откровения. Уточняя и проясняя личные позиции по отношению к знанию с позиций веры и к богословскому знанию, от которого философия четко отмежевывается, такое утверждение позволяет разглядывать его как благоприобретение, хорошее приобретение на пути «прогресса западного сознания». В случае если мы никоим образом не желаем разрешить предписать ее, так это чтобы предохранить собственную природу разума и веры и остаться верными её базам, дабы сохранить изначальное различие между естественным порядком и сверхъестественным. Разглядываемая с позиций того, что в формальном отношении утверждает ее как философию, томистская философия — я не говорю: томистская теология — томистская философия всецело рациональна, ни один довод, идущий от веры, не попадает в ее ткань, она внутренне в собственности лишь разуму и поддается рациональной критике, как философия она обретает собственную устойчивость только в несомненности опыта, доказательства и разума.

Из этих мыслей направляться, что собственную специфику философия, полностью зависящая от собственного формального предмета, вместе с этим предметом, относящимся полностью к разряду естественного, черпает из самой себя, идет ли обращение о голове язычника либо голове христианина, она подчиняется одним и тем же внутренним параметрам, строго естественным либо рациональным, и что, так, наименование христианская , используемое к философии, не относится к тому, что она образует в собственной философской сущности: как философия, reduplicative ut sic [XI],она не зависит от христианской веры ни в собственном предмете, ни в правилах, ни в способах.

Не забудем, но, что мы разглядываем так лишь чистую абстрактную сущность. Было бы через чур легко материализовать абстракцию, другими словами облачить ее в костюмы конкретного существования, что сделало бы из нее совершенное чудовище. Что, по-моему, и случилось с теми рационалистами и неотомистами, которых осуждает господин Жильсон.

С исторической точки зрения, мне думается, что во времена Гийома дю Вера[XII] и Шаррона,[XIII] а после этого Декарта все происходило так, как словно бы мыслители, оставаясь христианами, вообразили себе чисто природного человека, обязанного философствовать, и к нему добавили, человека, выполненного теологических добродетелей, обязанного заслужить Царства небесного. Позднее рационалисты — не христиане, более последовательные в том же заблуждении, должны были отвергнуть этого человека, выполненного теологических добродетелей, и убедиться в том, что для полноценного философствования, другими словами философствования, соответствующего требованиям разума, нужно верить только в разум, в противном случае говоря, быть лишь философом. Они не подмечали, что превращали так философа в простое Hipostasierung [XIV] философии и отказывали ему в людской существовании либо потребовали от него самоотречения во имя собственного предмета. Но если он более не человек, то уже, тем более, и не философ.

III. ХРИСТИАНСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ФИЛОСОФИИ

Введение

6. С того времени как существует вопрос не о философии самой по себе, а о том методе, благодаря которому человек философствует, и о разных философиях, явившихся на свет на протяжении конкретной истории, рассмотрение сущности уже более не удовлетворяет, требуется анализ положения .

С данной точки зрения, точки зрения положения, либо конкретных условий существования, ясно, что с целью достижения собственного полного обычного развития в нас философия требует от индивида громадной работы по обновлению и очищению, аскезы не только разума, но и сердца, и что в философствовании обязана учавствовать и вся его душа, как в ходе бега участвуют сердце и легкие.

Но вот в чем, на мой взор, состоит главной спорный вопрос, по которому вдобавок неизбежно разногласие между христианами и не-христианами. Не обязательно быть христианином (не смотря на то, что христианин, будучи уверенный в том, что природа повреждена, лучше знает эти вещи), дабы быть уверенный в слабости отечественной природы и в том, что достаточно требовательной мудрости, дабы отечественные заблуждения в данной сфере были самый нередки. Но христианин верит, что благодать изменяет положение человека, вознося его природу на уровень сверхъестественного и разрешая ему определить такие вещи, каковые разумом, самим по себе, непостижимы. Он верит кроме этого, что разуму для точного успехи самые высоких истин, дешёвых ему естественным методом, нужна помощь или изнутри, методом внутренних упрочнений, или извне, методом предложения тем; на деле такая помощь получила при Новом законе[XV] принципиальное значение, она создала новый режим для людской интеллекта.

Данный режим конкретно касается более высоких функций, чем те, которыми владеет философия. Мы с г-ном Жильсоном думаем, но, что результаты этого уже вписаны в историю самой философии. Мы думаем кроме этого, что о ценности этих философских достижений возможно делать выводы на основании чисто рациональных параметров. Но сейчас мы желаем кратко указать главные, на отечественный взор, составляющие этого христианского положения философии.

ОБЪЕКТИВНЫЕ ВКЛАДЫ

7. В первую очередь, обращение отправится о предметах, каковые сами по себе принадлежат области философии, но о которых философы практически не высказали четкого суждения и каковые христианское откровение вывело на передний замысел: к примеру, понятие творения , и вдобавок понятие природы , которое, будучи в полной мере настоящим и содержательным (чего не видели индусы), не есть замкнутый в себе абсолют и может (чего не заметили греки) быть завершенным сверхъестественным порядком. И еще, в случае если возвратиться к теме г-на Жильсона, понятие Всевышнего как Сущего Бытия , что было утверждено через Моисея[XVI] и обозначено у Аристотеля (разве не называл он Всевышнего arlh kai to prvton tvu ontwu?[17][XVII] — но главный интерес Аристотеля был в другом месте) и что Преподаватель христиан извлек у Аристотеля благодаря Моисею. И еще, в области морали имеется понятие греха в всецело этическом смысле этого слова, другими словами в смысле оскорбления Всевышнего, и это то понятие, которого западная философия, не обращая внимания на множество упрочнений, так еще и не смогла уничтожить. Эти понятия для любой философии главные. Настоящий хороший вклад в их содержание взят разумом от откровения, и, скажем вместе с г-ном Жильсоном, откровения-генератора разума , но тут нам представляются нужными кое-какие уточнения.

Забранное во всем его значении, это выражение было бы применимо в богословии, которое в первую очередь относится ко всему раскрытому данному и попадает его, исходя от Всевышнего, в котором откровение начинается. В то время, когда же употребляют это выражение в философии, то под откровением направляться осознавать не все, что есть раскрытым данным, что открыто, а лишь элементы естественного порядка, каковые оно содержит либо каковые с ним связаны, и раз его внимание привлечено к этим элементам, философия осваивает их в соответствии со своим собственным порядком, что есть порядком восходящим.

Иначе, исходя из одного того факта, что предметы, о которых идет обращение, принадлежат сами по себе к области разума, либо философии, они должны быть каким-то образом, возможно, самым условным, включены в философскую сокровищницу человечества, и тогда уже нереально будет уверять, что до откровения они были полностью малоизвестны философам. Это вовсе не означает, что именно так ставится вопрос. К тому же, в самом неспециализированном виде а также в то время, когда речь заходит (понятия, которыми мы тут занимаемся, к этому не имеют отношения) о данных, взятых через откровение, по сути собственной сверхъестественных, последние — кроме того для сообщения полностью новых истин о единственном разуме — не требуют ли они неожиданного появления полностью новых понятий (и названий) (если бы они были полностью новыми, их никто бы не осознал: Всевышний действует разумно — это догадка, которую возможно подтверждать посредством критических работ, посвящённых изучению «источников» догм. Чтобы по существу надфилософское понятие консубстанционального Логоса[XVIII] могло быть с пользой сказано людям, нужно было бы — говорю это, имея в виду саму христианскую возможность, — совершить работу по подготовке концепции, а помимо этого, нужно бы, дабы мысль логоса прошла достаточно продолжительную обкатку у философов. Таковы были слово и идея логоса «логос», и без того они проходили подготовку среди людей, со стороны «Материальной обусловленности», условий откровения Сына. Это была не та же самая мысль логоса, различие было существенным[18], и вот так показалась в порядке «формальной обусловленности» трансценденция откровения Сына).

Но возвратимся к открытиям истин естественного порядка и к тому, что средневековые философы с самыми глубокими и самыми высокими из них не были привычны. Мы говорили, что это незнание не означало позднюю и беспросветную ночь если сравнивать с той более либо менее глубокой темнотой, в которой идея останавливалась либо сбивалась с пути. Кратко говоря, вопрос, что тут ставится, порожден скорее — и это в действительности остается самоё важным — трансформацией освещения, честно говоря, очень сильным: то, что ранее оставалось в тени либо казалось видением, сейчас освещено самым броским светом. Одновременно с этим, центр излучения света сместился, самая яркая вспышка сейчас появилась в регионах, самые тёмных для отечественных от природы не сильный глаз, все вещи предстали в новом виде, все возможности преобразились.

8. Для других предметов, каковые философией были прекрасно изучены, но по поводу которых в ней существовало большое количество сомнений, это было не откровением, а подтверждением того, что об этом нужно было сообщить. Так, в поэтическом порядке сокровище разума — в случае если отыскать в памяти спор св. Августина с Академиками[XIX] — явилась христианину имеющей божественное подтверждение; это вытекает из того факта, что для него акт веры, будучи сверхъестественным, остается одновременно с этим в высшей степени разумным, а это подразумевает пользу уверенности, снабжаемой разумом при рассуждении о показателях достоверности.

9. Наконец, сама часть раскрытых вещей, которая касается не рациональных предметов самих по себе, а тайн, по существу собственному сверхъестественных, каковые интересуют и по праву, и на деле кроме этого и философию.

В первую очередь, философия, в ее христианской версии, привлекается богословием как средство для прояснения этих тайн, а потому как же не усвоить ей большое количество нового, раз ее ведут дорогами, ей не характерными?

После этого, кроме того в то время, когда она трудится на себя, ее информационное поле существенно расширяется. Она приобретает данные о чувственно данном от естествознания, поскольку же ей не приобретать данные о божественном от богословия и веры? «принятые догмы и Факты религии — по окончании того как признал их — это мои испытания…», — сказал Мальбранш.[XX] «Я использую мой разум таким же образом, как это делают те, кто изучает физику». И тут он воскрешал перемещение христианской мысли, не смотря на то, что в другом месте ошибочно объединял в единый блок богословие и философию и отрицал неспособность философии утвердить себя в данной территории опыта, которая над ней господствует. Довольно часто подмечали, что без размышлений о догматах Воплощения и Троицы имеется мало шансов на то, дабы философии смогли понять метафизическую проблему личности.

Скажем больше. Сам опыт философа обновлялся христианством. Данность , которой он располагает, это мир, творение Слова[XXI], в котором все говорит о нескончаемом Разуме конечным разумам, опытным, что они — разумы. Какой светоносный источник! Налицо что-то наподобие братского отношения к вещам, я говорю это, имея ввиду кроме того то, что они познаваемы , что их созерцанием мы обязаны христианскому средневековью, которое, думается, прекрасно подготовило, с одной стороны, расцвет умелого естествознания, а иначе, расцвет рефлексивного познания, гордость современного мира.

Принципиально важно, наконец, сделать вместе с г-ном Габриэлем Марселем вывод из того факта, что значение раскрытой данности полностью трансцендентно по отношению ко всякому опыту, талантливому складываться на чисто людской базе, и формирует для разума парадоксальную, в случае если желаете кризисную, обстановку. Тогда уже получается, что нет подлинно христианской философии, не считая той, «в которой парадокс, кризис не только допускается либо кроме того приемлется, но и прочно связан с утратившей голову и не знающей границ признательностью. Наоборот, с того времени, в то время, когда философия на протяжении какого-либо долгого процесса пробует смягчить кризис, замаскировать парадокс, раскрыть возвышенную данность в диалектике разума либо чистого духа, как раз и совершенно верно с этого момента она перестает быть христианской»… С данной точки зрения возможно было бы заявить, что христианская философия «находит собственную онтологическую исходную точку» вне и над сферой философии,

«в том единственном , я полагаю, не имеющем аналога, факте, которым есть Воплощение». И не думается чрезмерным утверждение, что на небесах души крайне важный импульс, стимулирующий более чем такую философию, это «размышление над последствиями и импликациями всех порядков данной данности, не только не поддающейся предвидению, но и. противоположной поверхностным требованиям разума, каковые сначала неправомерно выдвигаются как незыблемые». Метафизическое мышление, обращенное так к его настоящей естественной духовности, будет осуждать эти требования «во имя более высоких требований» — во имя требований вправду чистого разума, «что вера в Воплощение делает талантливым всецело понять себя…»[19].

ОПЕРАЦИЯ \


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: