Исследования одной собаки

Франц Кафка

Изучения одной собаки

Кафка Франц

Изучения одной собаки

Франц Кафка

Изучения одной собаки

Как изменилась моя жизнь и как же, по сути, не изменилась! Как начнувспоминать да окликать времена, совершённые мной еще среди собачьего племени, в неспециализированных заботах, как и подобает псу среди псов, я, всматриваясь повнимательнее, нахожу, что дело тут с каких еще пор не во всем было хорошо; что-то наподобие трещинки имело место неизменно, некая легкая оторопь брала меня другой раз и среди почтеннейших площадных выдумок, а подчас и в самом узком, доверительном кругу — да чего уж в том месте, не подчас, а довольно часто, частенько: не забываю, посмотришь эдак на родную собачью морду, нежданно, по-новому посмотришь — и обомлеешь, ужаснешься, затоскуешь, запричитаешь. Я, само собой разумеется, старался эти эмоции в себе истребить. Приятели, коим я раскрывался, мне в том помогали, и на время это получалось, на то время, в то время, когда подобные казусы хоть и случались, но воспринимались мной хладнокровнее, с громадным равнодушием вплетались мной в мою жизнь и хоть печалили и утомляли, но, но, сохраняли за мной видпусть холодноватой, замкнутой, пугливо-расчетливой, но в сущности обычной собаки. Да и как бы смог я без таких периодов отдохновения достигнуть возраста, что сейчас вкушаю, как бы смог я взобраться на такие кручи спокойствия, с которыми я взираю на кошмары собственной юности и с которым переношу кошмары собственной старости, как бы смог я извлечь уроки из, должен признать, Несчастного собственного либо не совсем радостного положения и как бы смог я жить, ни в чем практически не отклоняясь от извлеченных уроков. Жить уединенно и одиноко, полностью отдаваясь своим неисправимым, но неизбывным изучениям. Жить, но, не теряя из виду собственный народ многие известия до меня доходят, да и сам я нет-нет да и напоминаю о собственном существовании. Ко мне относятся уважительно, не знают, как возможно так жить, но и не обижаются на меня за то, что я так живу; а также юные псы, пробегающие другой раз в отдаленьи, — новое племя, чье детство скрыто от меня потемками памяти, — не отказывают мне в привете, полном почтения.

Запрещено упускать из виду и того, что я, несмотря на все мои очевидные необыкновенности, все же вовсе не всецело выбиваюсь из последовательности. По большому счету, в случае если вдуматься, — а для этого у меня хватает и времени, и свойств, и жажды — жизнь собачьего рода преисполнена прекрасного. Кроме нас, псов, в мире большое количество разновидностей всяких созданий, бедных, жалких, немых, издающих тупые звуки существ, и много среди псов имеется таких, каковые эти существа изучают, дают им имена, стараются им оказать помощь, воспитать, облагородить и другое. Мне они, доколе они мне не мешают, равнодушны, я их путаю, не подмечаю. Одно в них, но, через чур кидается в глаза, дабы имело возможность ускользнуть от моего внимания, в частности: как же они все относительно с нами, псами, мало держатся друг друга, как они холодны, глухи а также враждебны друг к другу, так что только самые похабные интересы способны их пара сблизить хотя бы снаружи, но кроме того из этих заинтересованностей обычно вырастает свара и ненависть! Ничего аналогичного у нас, псов! Так как о нас с полным основанием возможно заявить, что мы на деле живем одной дружной сворой, не смотря на то, что нас и различают бесчисленные и глубокие различия, появившиеся с течением времени. Мы все — одна свора! Нас так и подмывает сплотиться, и нет ничего, что в состоянии противостоять данной воле к сплочению, все нашизаконы и основания — и те немногие, что я еще не забываю, и те несметные, что я забыл, рождены данной тягой к величайшему счастью, на которое мы способны, счастью горячей сопричастности друг другу. Но вот вам истины совсем иные. Никакие существа на свете, по моему разумению, не селятся на таких отдаленных пространствах, не отличаются друг от друга таким непостижимым числом показателей — по классу, породе, роду занятий. Мы, желающие держаться совместно, — а в 60 секунд экстаза нам это, несмотря ни на что, удается — именно мы выясняемся всего больше удалены друг от друга, именно мы предаемся часто занятиям, своеобычность которых озадачивает и родню, и это мыподчас держимся правил, рожденных не в собачьей среде, другими словами ей, скорее, противопоказанных. Экие, право, сложности, сложности, коих не все обожают касаться, — и я такую точку зрения осознаю, осознаю, возможно, лучше, чем собственную, и все же ничего не могу с собой сделать: это те сложности, без которых я собственного существования не мыслю. Ах, для чего не живу я как все, единой судьбой с моим народом, для чего не закрываю глаза на то, что мешает такому единству, на то что возможно бы счесть небольшими неточностями в великом расчете, для чего я всегда обращен не к тому, что сулит радостные узы, а к тому, что тянет прочь из наезженной, кондовой колеи.

Вспоминается мне один случай из детства, в то время, когда я, как каждый ребенок, испытывал состояние неизъяснимо блаженного возбуждения; я был еще сущий щен, восторженный, интересный, верящий в собственную свойство затевать великие дела, каковые так и остались бы втуне, в случае если б я не залаял, не вильнул хвостиком, не пустился вприпрыжку, — словом, я был в плену тех детских фантазий, каковые с возрастом исчезают. Но тогда онибыли сильны и обладали мной всецело, и вот в один раз в самом деле произошло что-то необычайное, что по видимости оправдывало самые несусветные ожидания. Другими словами ничего необычайного в этом, само собой разумеется, не было, позднее мне довелось повидать на своем веку вещи куда более прихотливые, но тогда это стало первым таким впечатлением, а потому и особенно сильным, определяющим, неизгладимым. Дело пребывало в том, что я встретился с маленькой собачьей компанией, другими словами не то дабы встретился, а она подошла ко мне. Я тогда продолжительно бегал в темноте в предощущении необычайного — обманчивом, но, потому что я испытывал его постоян- но, — итак, продолжительно бегал по чёрным чащобам, на протяжении и поперек, слепой и глухой ко всему, гонимый одной только смутной жаждой чего-то, и внезапно замер на месте как вкопанный с таким эмоцией, что вот тут я именно там, где мне быть надлежит; я огляделся — около меня стоял пресветлый сутки, только легко затянутый легкой дымкой, сутки, сотканный из

переливчатых, одуряющих запахов. Я достаточно нечленораздельно приветствовал утро, и внезапно — совершенно верно отзываясь на мой рык — из неизвестной тьмы под ужасающий шум, какого именно мне еще не приходилось слышать, выступилосемеро псов. В случае если б я не видел с полной отчетливостью, что это собаки и что это они создают страшный шум, не смотря на то, что я не имел возможности забрать в толк, как это им удается, я бы срочно убежал, а так я остался. В ту пору я еще ничего практически не знал о врожденной творческой музыкальности, характерной собачьему племени, она до сих пор как-то ускользала от моей мало-помалу развивавшейся наблюдательной способности, тем паче что музыка с младенческих дней окружала меня как что-то само собой разумеющееся и неизбежно, ничем от другой моей жизни не отделимое, и нет ничего, что понуждало меня выделять ее в качестве особенного элемента судьбы, ничто и никто, если не считать кое-каких намеков со стороны взрослых, неизвестных, но, намеков, снисходящих к детскому разумению; тем большее, прямо-таки ошеломительное чувство произвели на меня эти семеро великих музыкантов. Они не читали, не пели, они в неспециализированном-то скорее молчали, в каком-то остервенении стиснув зубы, но каким-то чудесным образом они наполняли безлюдное пространство музыкой. Все, все в них было музыкой — кроме того то, как поднимали и опускали они собственные лапы, как держали и поворачивали голову, как бежали и как находились, как выстраивались относительно друг друга, например, тот хоровод, что они водили, в то время, когда любой последующий пес ставил лапы на пояснице прошлого и самый первый, так, гордо нес тяжесть всей своры, либо в то время, когда они сплетали из собственных простертых по земле тел замысловатейшие фигуры, ни при каких обстоятельствах не нарушая рисунок; кроме того последний в их последовательности, тот, что был еще пара не уверен, не всегда поспевал за вторыми, по крайней мере в зачине мелодии — кроме того его неуверенность была видна только на фоне прекрасной уверенности вторых, и будь его неуверенность куда большей либо вовсе полной, она и тогда ничего не имела возможность сломать в том месте, где неколебимый такт держали великие мастера. Но мне не приходило в голову их рассматривать, вовсе не приходило. В душе я приветствовал их как псов, в то время, когда они вышли, ошеломил, действительно, шум, их сопровождавший, но все равно так как это были собаки, такие же собаки, как ты либо я, и наблюдал я на них привычно, как на псов, которых встречаешь везде, наблюдал, нечайно хотя подойти поздороваться, поскольку это они, собаки, пускай существенно старше меня и не моей, не длинношерстной породы, но и в полной мере со мной соразмерные, мне привычные, таких либо аналогичных я уже знал, встречал; но до тех пор пока все это проносилось у меня в голове, музыка усилилась, завладела пространством, по-настоящему захватила меня, вынудила забыть обо всем на свете — и об этих живых собачках; как ни сопротивлялся я ей всеми силами, как ни выл, словно бы от боли, музыка, насилуя мою волю, не оставляла мне ничего, помимо этого, что мчалось на меня со всех сторон, с высоты, из глубины, отовсюду сходу, что окружало и наваливалось, и душило, подступая в собственном ярении так близко, что эта близь чудилась уже дальней далью с умирающими в ней звуками фанфар. Позже музыка опять отпускала, по причине того, что ты ощущал себя через чур измотанным, стёртым с лица земли, утомленным, дабы ее слышать, музыка отпускала, и ты опять видел, как семь прелестных псов водят собственный хоровод, как они прыгают и резвятся, и тебе хотелось, не смотря на то, что смотрелись они надменно, их окликнуть, задать вопрос о ответственном, выяснить, что они делают тут, но чуть ты порывался это сделать, опять ощущая сокровенную, родную, славную собачью сообщение с данной семеркой, как снова звучала музыка, доводила тебя до беспамятства, заставляла кружиться волчком, как будто бы ты и сам был не жертвой ее, а музыкантом, швыряла тебя в том направлении и ко мне, как ты ни просил о пощаде, пока она не спасла наконец от собственного собственного гнета, сунув тебя головой в заросли, которых тут было большое количество, что я не сходу увидел, и заросли защемили голову так прочно, что это давало возможность прийти в себя, отдышаться, не обращая внимания на отдаленные раскаты музыки. Воистину, больше кроме того, чем мастерству семерых псов — а оно было мне непостижно, было все вне пределов моих моего бытия и способностей — я поражался тому мужеству, с которым они открыто и дерзко противостояли создаваемым ими звукам, поражался той силе, которая для этих звуков нужна и которой, казалось, ничего не стоило сломать позвоночник. Действительно, сейчас присмотревшись из собственного укрытия внимательнее, я осознал, что то, чем они трудились, было не самообладание, а высшее напряжение; столь, казалось бы, с уверенностью ступающие ноги подергивала в действительности постоянная опасливая дрожь, и они то и дело взглядывали друг на друга практически с судорогами отчаяния, а энергично подтянутый язык норовил опять тряпкой вывалиться из пасти. Нет, не ужас перед свершением приводил их в в такое беспокойство; кто отваживался на такое, кто достигал для того чтобы, тот не ведал страха. Откуда же данный ужас? Кто понуждал их делать то, что они тут

делали? Я не имел возможности больше сдерживаться в особенности вследствие того что каким-то непонят

ным образом они внезапно показались мне нуждающимися в помощи, и через целый данный

шум звучно с вызовом выкрикнул им собственные вопросы. Но — необычное, необычное дело!

они не ответили, они сделали вид, что меня не подмечают. Собаки, кроме того не удостаивающие ответом собаку — нет, что угодно, но такое нарушение собачьего этикета не может быть прощено никогда ни малому, ни громадному псу. Возможно, это все-таки не собаки? Но как же не собаки, в то время, когда я, вслушиваясь сейчас, различаю кроме того те негромкие восклицания, которыми они перебрасываются, подстегивая обоюдное рвение, завлекая внимание к трудностям, давая предупреждение неточности? И разве не вижу я, как последняя в их последовательности маленькая собачка, к которой и относятся в основном эти восклицания, все время косит глазом в мою сторону, подавляя очевидное, но, по-видимому, запретное желание ответить мне? Но из-за чего оно запретно, из-за чего то, чего неукоснительно требуют отечественные законы, на этот раз оказывается под запретом? Возмущение так заполнило мою грудь, что я практически забыл и про музыку. Вот собаки, каковые преступают закон. Пускай они кроме того величайшие кудесники, но закон существует и для них, это было совсем светло и моей ребячьей душе. А тут мне открылось и второе. У них вправду были все основания помалкивать, если они помалкивали, повинуясь эмоции вины. Потому что как вели-то себя эти несчастные? Сначала, из-за через чур гром- кой музыки, я не обратил на это внимания, но так как они отбросили каждый стыд, докатились до непотребства и такого неприличия, как хождение на задних лапах. Фу ты, какое канальство! Они обнажались, выставляя напоказ собственные нахальства, и делали это намеренно, а в то время, когда иногда чисто инстинктивно совершали естественные, добродетельные перемещения, к примеру, смиренно опускали вниз передние лапы, то тут же со страхом одергивали себя, как словно бы совершили неточность, как словно бы сама природа — это неточность, опять вскидывали собственные лапы, умоляя взглядами забыть обиду их за погрешность невольной заминки. Не свихнулся ли мир? Где я? Что с нами произошло? Тут уж я, собственного благополучия для, не имел возможности долее терпеть; выпутавшись из цепких зарослей, вырвавшись из них последним рывком, я ринулся было к псам, я, мелкий ученик, должен был стать преподавателем, должен был растолковать им неприличие их поступков, удержать от последующих прегрешений. И это взрослые псы, взрослые псы! — повторял я про себя. Но чуть стал я свободен, чуть приблизился к ним на расстояние в два-три прыжка, как снова появился тот же шум, меня всецело цепенивший. Возможно, в запале я бы отыскал в себе силы ему сопротивляться, потому, что к нему уже попривык, но тут к прошлой его полноте, в полной мере страшной, но не необоримой, прибавился новый, чистый, строгий, неизменно ровный, в ровности и совершенной неизменности издали долетающий тон, тот тон, что, фактически, и формировал мелодию из хаоса звуков и что поверг меня на колени. Ах, какую одуряющую музыку создавали эти собаки. Я не имел возможности сдвинуться с места, не имел возможности рта раскрыть для поучений, пускай себе и дальше раскорячиваются, грешат и совращают вторых ко греху умильного созерцания; кто, кто имел возможность потребовать столь тяжёлой ноши отменя, простой, маленькой собаки? И я как бы еще уменьшился в росте, сжался, как мог, завизжал, а если бы по окончании представления собаки задали вопрос меня о моем мнении, я бы честно их похвалил. Все продолжалось, но, не так уж и продолжительно, и скоро они провалились сквозь землю со всем своим шумом в той чёрной чащобе, из которой и показались.

Повторяю: во всем этом происшествии не было ничего чрезвычайного, за долгую судьбу у всякого найдутся впечатления, каковые, в случае если извлечь их из неспециализированной связи событий к тому же посмотреть глазами ребенка, покажутся куда более необычными. К тому же на данный случай, как и на все по большому счету в жизни, возможно взглянуть и, как справедливо говорится, иными глазами, и тогда окажется, что просто-напросто семеро музыкантов сошлись помузицировать негромким утром и что заплутавший щенок, их невольный, но досадливый слушатель стал той помехой, которую они, к сожалению, тщетно постарались устранить особливо страшной либо возвышенной музыкой. Он мешал им собственными вопросами, и неужто они, которым мешало уже и само его присутствие, должны были принимать во внимание с данной помехой а также увеличивать ее, отвечая на его вопросы? А также в случае если закон повелевает отвечать каждому, еще вопрос, возможно ли углядеть этого заслуживающего внимания каждого в ничтожном бродяжке. Быть может, они и не разобрали ни слова в том захлебывающемся тявке, с каким задавал он собственные

вопросы. Либо, что кроме этого быть может, они в полной мере его осознали и,4-преодолев себя, снизошли до ответа, а он, кроха, не привыкший к музыке, не смог отличить их ответ от шума. Что же до хождения на задних лапах, то, может, они и прошлись на них, в виде исключения, не смотря на то, что и это предосудительно, и это грех, без сомнений! Но так как они были одни, эти семеро друзей, с глазу на глаз, практически возможно сообщить — в собственных четырех стенках, практически возможно сообщить — наедине с собой, потому что приятели — это еще не общественность, а где нет общественности, в том месте она не имеет возможности показаться, в случае если показался какой-нибудь приблудный уличный щен, с его любопытной мордой, другими словами в нашем случае запрещено ли вычислять, что ничего и не произошло? Не со

всем, само собой разумеется, но практически так оно и имеется; родителям же, по крайней мере, надлежит

получше смотреть за тем, дабы малыши больше помалкивали да почитали старших, а не болтались почем напрасно где ни попадя.

А коли так, то и инцидент исчерпан. Действительно, в том месте, где он исчерпан для взрослых, детям не все еще светло. Я не имел возможности успокоиться, всем говорил и всех задавал вопросы, жаловался, ко всем приставал, всех пробовал тащить к тому месту, где это произошло, продемонстрировать, где стоял яу а где эти семеро, где и как они танцевали и музицировали, и в случае если б кто-нибудь отправился со мной на место происшествия, вместо того дабы отмахиваться от меня да высмеивать, я бы обязательно изобразил, как все было, кроме того поднялся бы, жертвуя невинностью, на задние лапы. Что ж, ребенку каждое лыко ставят в строчок, но все и прощают. Я же окончательно сохранил эту детскость в душе, с ней и состарился. Вот и тогда данный случай, которому, но, сейчас я не придаю для того чтобы значения, но тогда он продолжительно занимал мое воображение, я со всеми его обсуждал, раскладывал по полочкам, примерял его к присутствующим сейчас, несмотря на то, кто как раз находился, полностью занимаясь самим делом, которое меня, как и других, тяготило, но — и в этом была отличие — которое я пробовал без остатка растворить, утопить в собственных изучениях, дабы высвободить наконец душу для самой простой, спокойной, радостной повседневности. Совершенно верно равно как и тогда, не смотря на то, что и не столь детскими средствами, — но отличие не очень-то громадна — я трудился и в последующие годы моей жизни да, фактически, тружусь и сейчас.

С того концерта все и началось. Нет, я не жалуюсь, не сожалею, тут так как сказалась моя личная природа, которая, не произойди этого концерта, без сомнений, отыскала бы другую возможность себя найти. Я иногда сожалел только о том, что это случилось так рано, что у меня была украдена так большая часть детства, та блаженная пора юных собачьих лет, которая у иных псов растягивается на годы и годы, а у меня промелькнула за пара месяцев. Но и это мелочи. Имеется вещи ответственнее, чем детство. И кто знает, возможно, под старость, в приз за жёсткую судьбу, мне еще улыбнется куда более детское счастье, чем то которое посильно ребенку и для которого у меня накопятся силы.

Я начал в ту пору собственные изучения с самых несложных вещей, в материале недочёта не было, нет, именно переизбыток материала — вот что приводит меня в отчаяние в смутные часы. Для начала я решил изучить вопрос о том, чем питается собачье племя. Вопрос, в случае если угодно, не из несложных, правильно да и то, ччто он занимает нас с древнеших времен, это коренной вопрос отечественной мысли, развитой и подкрепленной в бесчисленных опытах версий и наблюдений, из коих сложилась целая наука, которая в собственных притязаниях и непостижных параметрах в далеком прошлом уже превзошла возможности всех раздельно забранных ученых и в собственной целокупности возможно воспринята только всем собачеством совокупно, да да и то воспринята в откровенных стенаниях и частично, потому что тщания и всякие новые усилия неизбежно оседают в глубоких кладезяях уже добытых знаний; такова увы, будущее и столь трудоемких и вряд ли осуществимых в полном ‘количестве изучений, каковы мои личные. Все это не требуется мне тыкать под шнобель, все это я и сам знаю не хуже какого-нибудь обыкновенного пса, и мне не прихходит в голову претендовать н место среди светил настоящей науки, для этого я через чур ее почитаю, как и всякому подобает, но чтобы приумножить ее успехи, мне недостает как знаний, так и терпения и усердия, а с некоторых пор и в особенности азарта. Я проглатываю наспех еду, не удостаивая ее предварительного и какое количество-нибудь систематизированного в сельскохозяйственном отношении созерцания. Мне в этом случае достаточно той нехитрой суммы всякого знания, того мелкого правила, коим матери напутствуют в судьбу малышей, отрывая их от груди: Смачивай всепо возможности. И разве не содержится в этом выводе практически все? Чем таким значительным дополнила его исследовательская наука, начиная с праотцов? Частности, одни лишь частности, да и какие конкретно шаткие. А вывод незыблем, покуда мы, псы, существуем. Он касается самых баз отечественного питания. Очевидно, возможности отечественные в этом замысле громадны, но на худой, конечный финиш, дабы ни произошло, мы постоянно можем прибегнуть к базам. Главные компоненты собственной еды мы обретаем на земле, почва же испытывает недостаток

в отечественной воде, питается ею, и только за эту цену она дает нам пищу, производству которой, действительно, об этом не нужно забывать, возможно и споспешествовать определенными заклинаниями, песнопениями, телодвижениями. Вот, с моей точки зрения, и все; об данной стороне дела в принципе больше нечего сообщить. Тут я полностью солидарен с собачьим большинством и всецело отвергаю всевозможные еретические воззрения на этот счет. В действительности, я вовсе не стремлюсь выделиться, настоять на своем, я радостен, в то время, когда могу разделять взоры моих соотечественников, а по этому вопросу они совпадают. Но личные мои фирмы идут в другом направлении. Очезримый опыт учит меня, что почва, в случае если ее взрыхлять и обрабатывать по всем предписаниям науки, обязательно произведет пищу, в частности того качества, в том количестве, того вида, в том месте и в тот час, как того опять-таки требуют частично или полностью установленные наукой законы. С этим не спорю, но задаю вопросы о втором: Откуда почва-то берет эту пищу? Все делают вид, что не знают вопроса, и в лучшем случае отвечают: В случае если тебе не достаточно еды, мы тебе дадим от собственной. Стоит обратить внимание на данный ответ. Кто же не знает, что отдавать ближнему в один раз добытую еду — далеко не первая среди псов добродетель. Жизнь тяжела, почва скудна, наука хоть и богата познаниями, но достаточно бедна практическими удачами; и уж у кого имеется еда, тот за нее держится; и не своекорыстие это, а, наоборот, сам собачий закон, самое единодушное народное уложение, вызванное к судьбе именно преодолением себячества, потому что имущие постоянно находятся в меньшинстве. Исходя из этого вошедший в поговорку ответ: В случае если тебе не достаточно еды, мы тебе дадим от собственной — это

дразнящая шутка. Я это не забывал. Но тем более большим было для меня — в го- ды, в то время, когда я еще приставал ко всем со собственными вопросами, — то событие, что в обращении со мной это как бы и прекратило быть шуткой; не то дабы мне вправду давали еду, да и откуда она тут же возьмется, а нежели она и подворачивалась случайно, то в горячке голода нетрудно забыть о словах и обо всем на свете, но эти слова говорились мне помой-му и действительно, а иногда за предложением на словах мне и в действительности перепадала какая-то мелочь, в случае если, само собой разумеется, я выяснялся достаточно расторопным и успевал эту мелочь урвать. Отчего

же было ко мне такое особое отношение — предпочтительное и щадящее? Оттого ли, что я был худ и не сильный, неизменно не хорошо кормлен и мало озабочен прокормом? Но разве мало бегает кругом не хорошо кормленных псов и разве не вырывают у них из пасти и последнее, где лишь смогут, повинуясь довольно часто не жадности, но закону. А вот меня выделяли, ко мне снисходили; привести тому вразумительные доказательства я бы не имел возможности, но неспециализированное чувство такое у меня было. Может, все радовались моим вопросам и обнаружили их неординарно умными? Нет, вопросам моим не радовались и вычисляли их глупыми. И все же лишь благодаря этим вопросам я имел возможность рассчитывать на внимание. Было похоже, что все соглашались и на самое неслыханное, на то, дабы заткнуть мне рот едой, только бы не слышать мои вопросы. Но так как легче было

меня, избавившись так от моих вопросов. Нет, этого именно не желали: слушать мои вопросы не желали, но именно из-за этих моих вопросов не желали и меня прогонять. Нужно мной смеялись, со мной обращались, как с глупым веренышем, мной помыкали, но одновременно с этим то была пора самого громадного за всю мою жизнь признания, пора, которая больше уже ни при каких обстоятельствах не повторилась; я был везде вхож, мне ни в чем не отказывали, а вдруг обходились иногда грубо, то это только льстило моему самолюбию. И все это было следствием одних только моих вопросов, моего нетерпения, моей исследовательской страсти. Может, меня желали убаюкать, не прибегая к насилию, одной лаской желали увести меня с неправедного пути, с пути, неправедность которого была, но, не столь очевидна, дабы возможно было применить принуждение? Узнаваемый почтительный трепет также так как удерживает подчас от применения насилия. Я и тогда уже смутно догадывался об этом, а сейчас знаю это твердо, большое количество жёстче, чем те, кто в пору моей молодости владел властью;

так и имеется, меня желали попросту сманить с моего пути. Это не вышло, оказалось прямо противоположное, бдительность моя обострилась. Более того, у меня появилось чувство, что это я сманиваю вторых и что это мне в какой-то степени кроме того удается. Только собачья среда открывала мне суть собственных моих вопросов. В случае если я, к примеру, задавал вопросы: Откуда почва берет эту пищу?, то был ли я, как это может показаться, озабочен проблемами почвы, ее потребностями? Никак не бывало, все это, как я не так долго осталось ждать осознал, было мне глубоко безразлично, меня интересовали лишь собаки и ничто больше. Да и чтоесть в мире, не считая псов? Кого еще возможно

окликнуть на данной широкой и пустынной почва? Все знание, совокупность всех ответов и вопросов сосредоточена в нас, псах. Ах, если бы лишь реализовать это знание, извлечь его на божий свет из потомков, если бы самим себе отдавать отчет в том, какими нескончаемыми знаниями мы обладаем куда более нескончаемыми, чем мы смеем себе в этом согласиться. И самый красноречивый пес более замкнут, чем те потаенные места, в которых обыкновенно хранится лучшая пища. какое количество ни охаживай ближнего собственного, сколько ни истекай слюной, упрашивая, умоляя, воя, кусаясь, все равно достигнешь только того, что имел возможность забрать и без всяких упрочнений: тебе любезно внимают, тебя дружески похлопывают, почтительно обнюхивают, в мыслях прижимают к сердцу, с тобой в соответствии с воют, сливая восхищения, прозрения и беспамятства, но когда дело доходит до того, к чему ты в первую очередь стремился — дабы с тобой поделились знаниями, то на этом все и кончается, вся дружба и тут врозь. На такие просьбы, немо ли, звучно ли заявленные, отвечают в лучшем

случае поджиманием хвоста, скашиванием взора либо отводом в сторону взгрустнув

ших глаз. Все это через чур похоже на то, как я тогда ребенком окликнул псов-музыкантов, а они промолчали в ответ.

Тут, само собой разумеется, возможно бы сообщить: Вот ты все жалуешься на собратьев, на их скрытность в вопросах, касающихся наиболее значимых вещей, ты утверждаешь, они знают больше, чем в том будут считаться, больше, чем то, чем они руководствуются в жизни, и это умолчание, о тайне и причине которого они, очевидно, кроме этого умалчивают, отравляет тебе жизнь, делает ее невыносимой, так что тебе следовало бы переменить жизнь либо расстаться с нею; все это, возможно, правильно, но так как и ты такой же пес, как и другие, и, значит, обладаешь неспециализированным песьим знанием, вот и распознай его, да не в форме вопроса, а в форме ответа. Разве кто-нибудь станет тебе возражать,если ты сделаешь это? Давесь собачий хор срочно поведет себя так, словно бы лишь того и ожидал. И будут у тебя тогда истины, ясности, признания, сколько захочешь. Темница низменной судьбе, о которой ты с таким прискорбием рассуждаешь, отверзнется, и все мы стройными собачьими последовательностями выйдем на свободу. А нежели этого последнего не произойдёт, нежели станет нам хуже прошлого, нежели выяснится, что вся истина невыносимее ее половины, нежели подтвердится, что умалчивающие о ней правы, потому что своим умолчанием сохраняют нам жизнь, нежели открытие твое обратит негромкую надежду, которую мы еще питаем, в полную безнадежность, то все равно твой опыт будет оправдан, раз ты не желаешь жить так, как живешь. Итак, отчего же ты вторых упрекаешь в молчании, а сам молчишь? Ответ несложен: по причине того, что и я собачий сын. А значит, в базе собственной, как и другие сыны рода этого, накрепко замкнут, глух и к собственному вопрошанию, из страха жёсток. После этого ли, в случае если вдуматься, вопрошаю я собачье племя, по крайней мере с того времени, как я стал взрослым, дабы оно мне ответило? Предаюсь ли таким глупым обольщениям? Неужто, взирая на самые основания нашей жизни, догадываясь о ее глубине, глядя хотя бы на рабочих, занятых постройкой, этим безрадостным трудом, неужто я все еще ожидаю, что, услыхав мои вопросы, они срочно закинут собственную стройку, уничтожат, покинут ее? Нет, для того чтобы я, видит всевышний, в далеком прошлом уже не ожидаю. Я их осознаю, я одной с ними крови, данной бедной, всегда юной и неуемной крови. Но не только кровь у нас неспециализированная, но и знание, и не только знание, но и ключ к нему. Один, без вторых, без их помощи, я ничем не обладаю: железоподобные кости, которые содержат добропорядочный мозг, возможно разгрызть только усилиями всех

зубов всех псов. Это, само собой разумеется, образ, содержащий преувеличение; будь собраны воедино все зубы всех наличных псов, кость не было нужно бы и разгрызать, она сама бы раскрылась, и лакомый мозг стал бы дешёв оскалу и самой паршивенькой собачонки. И в случае если уж удержаться этого образа, то необходимо признать, что мои намерения, мои вопросы, мои изучения устремлены к чему-то неслыханному. Я как бы желаю применять это общее собрание псов чтобы под давлением их готовности к разгрызанию кость сама бы раскрылась, по окончании чего я отпустил бы псов назад, к той жизни, которая так им мила, остался бы один, один-одинешенек, наедине с костью, и в одиночку впился бы и высосал мозг. Это звучит чудовищно и выглядит практически так, словно бы я желал бы насытиться не одним лишь костным мозгом, но мозгом всего собачества. Но так как это только образ. Мозг, о котором я веду тут обращение, это не пища, а что-то противоположное — это яд.

Собственными вопросами я растравляю лишь себя и лишь себя раззадориваю тем молчанием, которое со всех сторон подступает ко мне в виде ответа. какое количество возможно терпеть то событие, что собачье племя молчит и постоянно будет молчать, как легко убедиться в ходе его неусыпного изучения? Как тебя хватит — вот вопрос самой моей жизни, стоящий над всеми отдельными вопросами: данный вопрос обращен только ко мне и никому, кроме меня, не в тягость. К сожалению, ответить мне на него легче, чем на отдельные вопросы. Меня, по всей видимости, хватит до естественного финиша моей жизни, потому что преклонный возраст с громадным самообладанием принимает и самые неспокойные вопросы. Погибну я, по всей видимости, без звучно, окруженный молчанием, в неспециализированном-то покойно погибну, и я думаю об этом уже и сейчас с

громадным самообладанием. На диво сильное сердце, не снашиваемые до срока легкие

вот что придано, как будто бы в насмешку, псам, чтобы мы имели возможность продолжительно противостоять всем вопросам, среди них и собственным. Нерушимая крепость молчания, вот мы кто.

Все чаще и чаще озирая сейчас собственную жизнь, я ищу ту решающую, ту во всем виноватую неточность, которую, возможно, некогда совершил, — и не могу найти ее. А ведь я, возможно, ее совершил, потому что, в случае если б не так, в случае если б точным методом идя всю собственную жизнь, я все же не достиг того, что желал, то это было бы верное подтверждение, что желал я неосуществимого, а уж из этого следует торжество полной безнадежности. Посмотри на свершение дней твоих! Сначала были изучения вопроса: откуда почва берет для нас пищу? Юный пес, в полной мере, как и надеется, жадный к судьбе, я отказался от всех удовольствий, за версту обегая каждые наслаждения, закрыл голову лапами от соблазнов и целый отдался труду. То не был научный труд, в случае если делать выводы о том, что касается эрудиции, способа либо целей, то были, возможно, неточности, но вряд ли целые, решающие неточности. Я мало обучался, поскольку рано оторвался от матери, скоро привык к независимой судьбе, свободе, а через чур ранняя самостоятельность противопоказана систематической уче

бе. Но я большое количество видел, слышал, большое количество вел бесед с псами самых профессий и различных пород и, как я полагаю, сумел из этого много извлечь, сумел связать воедино отдельные наблюдения, что и восполнило мне частично недостающее образование; а помимо этого, независимая судьба, являющаяся для учения несомненным недочётом, воображает для пытливого исследователя определенные преимущества. В моем случае она была тем более нужной, что я не имел возможности направляться фактически научной способе, другими словами не имел возможности применять работы предшественников и вступать в контакт с современными исследователями. Я был полностью предоставлен самому себе, начал с самых азов и с пониманием — окрыляющим в молодости и тяжёлым в преклонные лета пониманием — того, что и случайный вывод, к коему я приду, окажется выводом окончательным. А на самом ли деле я так одинок в собственных изучениях, прежде и сейчас? И да, и нет. Запрещено так как исключать того, что отдельные псы в том месте и сям выяснялись либо оказываются в моем положении. Не таковой уж я в итоге выродок в роде собачьем, не так все

ОТЫСКАЛА МЁРТВОГО МУТАНТА В ЧЕРНОБЫЛЕ. САМОЕ УЖАСНОЕ МЕСТО


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: