Я постараюсь перечислить некоторые из тех последствий, к которым привел разрыв социальной антропологии с историей.

1. Антропологи усвоили привычку некритичного подхода к документам и источникам Фрэзеру не приходило в голову пояснять, на каких базаниях он считал точными сведения, на каковые он ссылался в «Золотой ветви». Дюркгейм в «Элементарных формах религиозной судьбе» подвергал бессердечной критике существующие теории религии, но не думал критиковать произведения об австралийских аборигенах, на которых основывалась его личная теория. Данное замечание полностью относится и к современным антропологическим монографиям, выводы которых мы иногда через чур легко принимаем на веру. Я уверен, что работы немногих нынешних антропологов отвечают тем требованиям, каковые высказывали еще Ланглуа и Сеньобос, эти стойкие (не смотря на то, что, возможно, легко прямолинейно мыслившие) защитники исторического способа4. Мы часто забываем о том, что антропологу направляться надеяться на яркое наблюдение, лишь если он выступает в роли полевика-этнографа Проводя сравнительный анализ, он, подобно историкам, обязан опираться на документальные источники. Было бы справедливо упомянуть, что кое-какие ученые, занимающиеся исторической этнологией (в частности, германские ученые), признавали и признают необходимость привлечения способов исторического анализа, но однако многие антропологи о ней так же, как и прежде забывают.

2. Антропологи фактически прекратили прилагать какое количество-нибудь серьезные упрочнения к тому, дабы пробовать реконструировать прошлое какого именно- или народа либо общества на основании письменных исторических свидетельств и зафиксированной устной традиции. В этом стали усматривать чисто антикварный интерес Нам говорилось, что для функционального исследования университетов не требовалось знать, через какие конкретно исторические изменения прошли эти университеты. В это же время мне представляется очевидным, что, в случае если антрополог, изучающий первобытное общество, пытается добраться до понимания сути того либо иного университета, он ничего не сможет сделать без привлечения к работе письменных устных преданий и свидетельств. Кроме того Роско, путешествовавший в 1880-х годах, прибег к реконструкции устного материала чтобы обрисовать функционирование царского двора у народа баганда5. Сейчас, нужно подметить, антропологи в собственных работах стали уделять больше внимания истории простейших народов, но как правило они ограничиваются, так сообщить, зарисовками неспециализированного исторического контекста Осмелюсь высказать предположение, что мы еще не совсем обучились доходить к историческому материалу с социологической стороны. Я желал бы призвать этнографов к тому, дабы они по возможности фиксировали устные предания в виде наименее обработанных документальных текстов, т.е. в виде источников, каковые говорят сами за себя, а не являются «выборками» либо «интерпретациями», демонстрирующими, как прекрасно этнограф осознал чужой язык и его структуру.

3. Недочёт отмеченных выше исторических реконструкций ведет к распространению того мнения, что до установления европейского колониального владычества все несложные общества были статичными. Не исключено, что в отношении каких-то конкретных обществ такое вывод возможно исторически подтверждено, но в отношении многих вторых оно непременно неверно (один лишь Африканский континент поставляет нам бессчётные примеры; зулу, басуто, баротсе, азанде, мангбету и др.). Во многих регионах Африки, Северной Америки либо арктического пояса мы находим документальные свидетельства, каковые дают нам возможность по крайней мере в общем уяснить, как развивались несложные общества в течении последовательности столетий. Без этого знания мы воображаем себе такие общества в искаженной двухмерной возможности. Для того чтобы составить более либо менее разумное понятие о сложном явлении, говорил Боас, нужно «разобраться не только в том, что оно собой представляет, но и в том, как оно показалось на свет». Я согласен с его мнением Но, данное замечание касается прежде всего историко-этногра- фических изучений. Изучения чисто этнологического характера сопряжены с массой вторых неприятностей6. (Сообщу только, что такие исследования, само собой разумеется, есть в праве на существование, но сокровище из них возможно извлечь только в том случае, если проводить их с строжайшим вниманием и величайшей осторожностью при отборе фактических данных. Об этом нас уже давал предупреждение Сепир. Яобычно привожу в пример неосторожным этнологам тот факт, что культурные контакты существовали кроме того между Индонезией и Мадагаскаром, или тот факт, что кое-какие из съедобных растений, ответственных в рационе африканцев, были завезены из Америки по окончании ее открытия европейцами.)

4. Устная история народов ответственна кроме этого и вследствие того что она частично формирует лшшление живущих людей и, следовательно, делается частью социальной жизни, которую конкретно замечает антрополог. Мы должны проводить различие между прямыми результатами исторического события (к примеру, битвы при Ватерлоо) и той ролью, которую в жизни людей играется память об этом событии, т.е между событием и его репрезентацией в устной либо письменной традиции, между Geschichteи Historie, между storiaи storiografia.Я полагаю, что Кроче подразумевал историю как раз в таком вторичном смысле, в то время, когда он сказал, что вся история является современной историей. Данную точку зрения значительно лучше излагал Кол- лингвуд, вычислявший, что история прошлого неизменно заключена и существует в оболочке современного мышления — так, история постоянно принадлежит настоящему, но однако отделена от него. Увы, антропологи отечественного времени, утеряв деятельный интерес к истории, прекратили задаваться многими серьёзными вопросами. Из-за чего в одних обществах мы находим богатые исторические традиции, а в других — не хорошо развитые? Еще 70 лет назад Кодрингтон подмечал, что «различие между полинезийским и меланезийским секторами Тихого океана пребывает в том, что у полинезийцев ярко выражены исторические традиции, а у меланезийцев их нет»7. В обстоятельствах этого различия Кодрингтон разбираться не стал. Полстолетия спустя Саут- холл информировал, что у алурцев он замечал значительно более интенсивный интерес к познанию прошлого, чем у соседних народов, расположенных к западу от озера и Нила Альберт8. Но он кроме этого не высказал никакого предположения по поводу того, чем данное различие могло быть позвано. События какого именно типа значительно чаще фиксируются в памяти коллектива? Связаны ли они с какими-то особыми социальными отношениями либо правами (например, правами семьи либо клана на почвы либо на законное место в ли- нидже)? На эти вопросы время от времени обращал внимание Малиновский, но он разглядывал их несистематически и интересовался скорее «мифами», чем историей. Какие конкретно механизмы запоминания употребляются людьми для фиксирования традиции? Выступают ли в роли этих механизмов объекты природного ландшафта (история чаще связана с местами, чем с людьми, как подмечал де Калон ), особенности социальной структуры (т.е. генеалогии, возрастные категории либо династии правителей) либо предметы материальной культуры? В какой степени условия внешней среды воздействуют на осознание людьми собственных традиций и познание времени? Путешественники, изучившие Центральную Африку, неоднократно отмечали, что из-за отсутствия каменных пород и благодаря жизнедеятельности термитов и растений материальные свидетельства набегов, миграций и вторжений постепенно исчезают, а с ними заодно стирается и память об этих событиях. Ученый, изучающий традицию народа, значит, берет на себя тройную роль — роль собирателя фактов, социолога и историка. Сперва он собирает фактические эти, т.е. формирует запись традиции, после этого он оценивает историческую достоверность этих данных и располагает их в приблизительном хронологическом порядке (в действительности, на данном этапе его работа выглядит как средневековая хроника, запутанная последующей экзегезой) и, нафиниш, создаёт окончательную социологическую интерпретацию.

5. Отсутствие интереса к истории несложных обществ среди антропологов так показательно, что фактически никто из них (кроме того Малиновский тут не есть исключением) не старался четко разграничить историю, мифы, легенды, предания и фольклор. Давайте, к примеру, обратим внимание на то, как у нас традиционно трактуется миф. В большинстве случаев антрополог (в случае если лишь он не применяет неспециализированное слово «традиция» в отношении всего, что связано с прошлым народа) ссылается на «историю», дабы обоозначать то, что представляется ему более либо менее возможным, и ссылается на «миф», дабы обозначить то, что представляется ему маловероятным либо неосуществимым Но так как история и миф — вещи разные по собственному внутреннему содержанию, а не просто по той оценке, с которой они отвечают на тест истинности фактов. Сообщение возможно правдивым, но мифическим по характеру. Либо, напротив, сообщение может бьггь фальшивым, но вместе с тем историческим по характеру. Яне могу останавливаться подробно на этом непростом вопросе и перечислю только те черты, каковые, по моему точке зрения, вправду отличают миф от истории. В мифе существенна не столько последовательность событий, сколько моральная наполненность обстановок, по обстоятельству чего мифу в большинстве случаев характерна аллегоричность и символичность форм Миф, в отличие от истории, не существует как «прошлое, замкнутое в оболочке настоящего», — он представляет собой, так сообщить, «переигрывание» события, сплавляющее в себе прошлое и настоящее. В большинстве случаев, миф имеет «вневременной» темперамент и не связан с историческим временем. Кроме того в тех случаях, в то время, когда сообщение с историческим временем все-таки прослеживается, миф остается «вневременным» в том сллысле, что он может повториться в любое время на историческом отрезке. Архетипы, присутствующие в мифе, не ограничены жестко с позиций пространства и времени. Немыслимые и абсурдные элементы мифа не нужно осознавать практически, и в них не нужно усматривать «наивность восприятия» людей. Они и составляют сущность мифа. Самим тем, что события лежат за пределами людской опыта, миф будит воображение людей и их творческие свойства. Наконец, миф отличается от истории и потому, что в любом обществе люди сами относятся к ним по-различному. Люди не усматривают в исторических и мифических событиях явлений одного и того же порядка Ни один грек не видел могучего Зевса, быстроногого Гермеса и зоркой Афины не считая как на театральной сцене

6. Пренебрежение историей в антропологической деятельности проявляется и в другом. Мы все имеем дело с социальными фактами, и огромное количество таких фактов содержится в картотеках, хронологических таблицах и разнообразные работах, созданных историками. В случае если мы в действительности стремимся вывести неспециализированное положение, подлинное для всех (либо как минимум для большинства) явлений одного и того же порядка, мы обязаны хотя бы выборочно задействовать эти исторические факты чтобы проверить выводы, полученные в отечественных полевых изучениях. Не считая того, из истории определенных периодов, содержащих материал, во многом подобный тому, что антропология изучает на примере современных простейших обществ, мы можем почерпнуть кон и разнообразные терминыцепции, каковые, при условии разумного применения, будут способны сопомогать нам хорошую работу. Я говорю об исторических периодах, подобных эре Меровингов либо Каролингов во Франции. Но нужные сведения возможно кроме этого почерпнуть и из работ историков-социологов, занимавшихся обществами и другими периодами. Приведу в пример только пара имен, не ранееупомянутых (по преимуществу это ученые, с трудами которых я познакомился в мои студенческие дни): Гизо, Гирке, Ковалевский, Савиньи, Пти-Дютайи, Зиммерн, Ганшоф, Фихтенау10. Нужно кроме этого упомянуть труды Вебера и Тоуни по кальвинизму и капитализму, Райта — по буржуазной культуре елизаветинской эры и Хаммондов — по вопросам квалифицированного труда в городе и деревне11. И все же большая часть исторических изучений, самый родных к антропологии по характеру, связано с ранними периодами истории — частично по обстоятельству, указанной выше, частично вследствие того что в отсутствие детальной инфорлиции о лицах и событиях историку приходится реконструировать университеты и социальные структуры во многом теми же методами, какими это делает антрополог. Вы, без сомнений, увидите, что многие из ученых, которых я упоминаю, известны к тому же как исследователи права — эти ученые постоянно стараются относить частные случаи к неспециализированным правилам (таковыми были и многие из тех исследователей, которых мы вычисляем основателями социальной антропологии: Мэн, Бахофен, Мак-Леннан, Морган и другие). Некоторые историки по роду собственной деятельности смогут в полной мере принимать во внимание социологами, к примеру: Грёнбех, изучавший историю Тевтонского ордена, Пе- дерсен, изучавший историю иудеев, либо Юбер, занимавшийся историей кельтов. Исторический и социологический подход одинаково присутствуют в работах отдельных авторов, изучавших экономическую историю (Ростовцев и Симиан), историю идей (Трельч и Нигрен), историю мастерства (Озер), историческую географию (французская школа, в которой почетное место занимает Видаль де ла Блаш), и историю языков и военную историю12.

7. Отвернувшись от истории, мы в один момент отвернулись и от мыслителей, закладывавших фундамент отечественной собственной науки, целью которой впредь до Хобхауза и Вестермарка считалось характерных чёрт и вскрытие принципов социальной эволюции. Такая цель могла быть достигнута лишь при условии применения исторических фактов. Не смотря на то, что сейчас кое-какие антропологи предпочитают сказать о «социальных изменениях», я не пологаю, что это выражение может заменить понятие «история», потому что разнообразие экспериментальных обстановок, поставляемых нам историей, представляется намного более богатым и глубоким, чем те трансформации, каковые претерпевают современные несложные общества при взаимодействии с европейской цивилизацией

8. Я полагаю, что замечаемая в недавнем прошлом (и все еще часто в настоящем) тенденция небрежного отношения к историческим фактам и злоупотребления так называемыми функциональными изучениями в ущерб изучениям исторического развития помешала нам проверить истинность главных положений, на которых продолжительное время покоились наши антропологические догадки (к примеру, тех положений, что существует феномен, именуемый «обществом», что данный феномен владеет «структурой» и что такая «структура» возможно обрисована с позиций социальных взаимоотношений либо функционально взаимосвязанных университетов). Эти положения представляют собой понятия, заимствованные из биологических наук. Будучи применилшми в одной сфере, они могут быть очень страшными в второй. Так как именно на них часто основывается высказываемое вывод, что раз физиологию и анатомию лошади можно понять, не вникая в историю ее происхождения от какого-либо отдаленного предка, то и структуру общества, а заодно и функционирование его университетов можно понять, не вникая в историю общества Но как бы мы ни определяли общество, оно ни при каких обстоятельствах не будет подобным лошади. К счастью для нас, лошади остаются лошадьми (по крайней мере таковыми они оставались на обозримом историческом отрезке) и не преобразовываются в слонов либо свиней, тогда как общества часто меняют собственные формы — другой раз кроме того с удивительной агрессивностью и внезапностью. Вследствие этого появляется вопрос направляться ли нам сказать об одном и том же обществе в различных точках времени либо, к примеру, о двух совсем разных обществах? В наше время не существует фактически ни одного несложного общества (может быть, за исключением совсем немногих, запрятанных в отдаленных уголках мира), которое не претерпело бы ту либо иную изменение. Социальные совокупности изменяются везде, и как раз с позиций таких трансформаций мы должны доходить к определению терминов «общество», «структура» либо «функция». Я бы кроме того заявил, что таковой термин, как «структура», возможно осмыслен только тогда, в то время, когда исследователь употребляет его в историческом контексте, обозначая им те либо иные формы социальных взаимоотношений, каковые остаются неизменными на протяжении достаточно долгого отрезка времени. Кое-какие ученые пробуют выпутаться из трудностей, сопровождающих изучение несложных обществ в ходе их трансформации, завлекая еще одну физическо-органиче- скую аналогию. Они говорят, что такие общества находятся не в нормальном, но в патологическом состоянии. Что ж, быть может, в распоряжении ученого и имеется инструментарий, нужный для выяснения того, что является «обычным» (т.е. обычным либо характерным) для обществ опредроблённого вида Но вряд ли ученый сможет узнать, что есть «нормальным» с физиологической точки зрения, потому, что то, что воображается норллальным в одном состоянии общества, может оказаться ненормальным в другом его состоянии. К тому же я не считаю, что Дюркгейму вообще удалось какое количество-нибудь удовлетворительно обосновать понятие «социальная патология».

Мне думается, что нельзя не дать согласие с тем выводом, что изучение истории общества далеко не безтолку кроме того при его функциональном анализе и что всецело осознать общество возможно только в том случае, если наблюдать на него с позиций не только настоящего момента, но и исторической ретроспективы. Нам всем известно по опыту, что в некоем смысле о прошлом мы постоянно знаем больше, чем о настоящем. Мы хорошо понимаем, в чем заключались подлинные возможности прошлого и что из него направляться забрать. Де Токвиль, глядя назад, осознавал значительно лучше любого участника Французской революции, что же как раз происходило в это сумбурное время. Он был лучше осведомлен кроме того об обыденных подробностях событий. Вправду, было уже неоднократно увидено, что великие исторические сдвиги часто ускользают от внимания самых проницательных современников. Мне хотелось бы особенно выделить эту подробность и добавить, что процесс изменения социальных университетов на протяжении таких кардинальных сдвигов осмыслить легко нереально , пока он не займет собственный место в общей исторической картине. Профессор Леви-Строс высказывал похожую идея (хоть и с пара вторых позиций), говоря, что человек, пренебрегающий историей, обрекает себя на непонимание настоящего, так когда сравнение с прошлым дает ему возможность обдумать действительность настоящего и дать ей какую-либо объективную оценку. Доктор наук Луи Дюмон подытожил данный вывод лаконичной фразой, которая, как мнекажется, одинаково прекрасно высказывает и существо замечания Леви-Строса, и существо моего собственного взора на вещи; «История — это перемещение, на протяжении которого общество раскрывает собственную сущность»13.

9. Наконец, я желаю подметить, что серьёзную область социологических исследований представляет собой и историография — социологическое изучение роста исторического знания, в котором их труды и историки сами предстают как объект внимания ученого. Взоры, изложенные историками прошлого на Реформацию, революцию в Америке и другие события, отличаются от взоров современных историков. Обстоятельство этого кроется не только в том, что сейчас историки наблюдают на подобные события в свете новых фактических данных, но и в том, что разнообразные политические и социальные сдвиги всегда приводят к трансформациям в интеллектуальном климате Историография, следовательно, обязана разглядывать историческое знание как составную часть неизменно изменяющегося фонда общественной мысли и по собственному характеру обязана являться разделом неспециализированной социологии гуманитарного знания. Я бы счел нужным включить в предметную область последней и изучение антропологического знания, потому что эти, каковые фиксируют антропологи, задачи, каковые они ставят, и выводы, которые они делают, подвержены совершенно верно таким же трансформациям

¦ * *

Я упомянул последствия, к каким приводит пренебрежение историей. Я полагаю, но, что уничтоженный мост между двумя дисциплинами обедняет историков в той же мере, что и антропологов. Я в этом кроме того уверен. В случае если мы признаём, что немногие из современных антропологов просматривают исторические работы, то мы должны кроме этого признать, что немногие из историков сейчас интересуются социальной антропологией (какой-то интерес, пожалуй, отмечен во Франции — имена Гране, Блока и Дюмезиля возможно привести тому в подтверждение)14. Об этом приходится лишь сожалеть, потому что антропология имеет последовательность собственных преимуществ — она в полной мере имела возможность бы пролить свет на кое-какие чёрные места в исторических исследованиях. Основное из преимуществ антропологии содержится в тол*, что она дает ученому опыт яркого полевого наблюдения. Прочесть об обществе с феодальным укладом в ведомостях и архивных сводках — это одно. Прожить в подобном обществе в течение нескольких лет — совсем второе Изучать личность короля Людовика IX по скудным материалам и следить за поведением короля в настоящей обстановке — совсем различные вещи. Но, как ни парадоксально, в числе обстоятельств, часто определявших отказ антропологов от обращения к историческому материалу, был этот доступ к ярким полевым изучениям — либо, было бы вернее сообщить, преувеличение роли полевых исследований и необыкновенная сосредоточенность антропологов на несложных обществах Данное событие приводило к тому, что фактически вся жизнь антропологов была занята оформлением и переписыванием полевых заметок, и изучением языков местных обитателей — не у большинства из нас оставалось время на то, дабы дополнять собственные исследовательские навыки опытной работой с историческим материалом Мне лично, например, было нужно израсходовать время на изучение двух семито-хамитских, двух нилотских языков и последовательности местных наречий, дабы проводить полевые изучения в Африке. Нужно признать, что большая часть историко-антро- пологических работ, написанных в прошлом, создавались вовсе не антропологами, интересовавшимися историей, а учеными с хорошей историко- филологической подготовкой (Фрэзер, Риджвей, Харрисон, Робертсон Смит, Кук и другие), обратившими внимание на антропологический материал и применявшими его в собственных изучениях. Как пример одной из немногих исторических работ, написанных антропологом, я бы рискнул привести собственную книгу «Сануси Киренаики».

Приемы антропологических изучений имели возможность бы особенно пригодиться историкам, изучающим эпохи истории и ранние периоды, поскольку структуры и институты мышления, характерные для таких эр, во многих отношениях сходны с структурами и институтами мышления, каковые мы сейчас замечаем в несложных обществах. Изучая старее общество, историк в большинстве случаев реконструирует ментальность людей на основании разрозненных документов и текстов. Антрополога, полюбопытствовавшего, накакое количество реконструкция историка соответствует действительности, может очень поразить тот факт, что мышление старого грека иногда предстает в аналогичной реконструкции значительно более наивным, необстоятельным и неважным, чем мышление охотника-собирателя из общества, находящегося на низком технологическом и культурном уровне развития. В случае если мы в состоянии прочесть каким-то образом дошедшее до нас произведение средневекового придворного поэта, то значит ли это, что мы способны вынести верное суждение о его образе мышления либо хотя бы о том смысле, что он вкладывал в собственное произведение? Разве может высокомерный оксфордский доктор наук вжиться в сознание раба при дворе Людовика Благочестивого? Мне хотелось бы сохранять надежду (кроме того не обращая внимания на то что особых оснований для оптимизма до тех пор пока нет), что в недалеком будущем одним из значительно ответственных элементов подготовки историка все-таки станут приемы антропологического изучения, и и сама полевая работа, которая будет рассматриваться не как «конечная цель», а как «средство».

* * *

Потому, что мы пришли к неспециализированному заключению, что историк в полной мере может быть социологом, а социолог — историком, нам направляться поставить закономерный вопрос в чем же тогда главные различия между социальной антропологией и историей? Условившись, что о «социальной антропологии» мы будем говорить тут в том слшсле, что в нее традиционно вкладывался в научном сообществе Англии, а об «истории» — в том смысле, что ей придают историки с социологическим складом ума, мы можем отметить следующее. Главные различия между этими дисциплинами не требуется искать в области исследовательских целей и методов. Цель у обеих дисциплин по существу однообразна — обе стремятся пе- ревесги один концептуальный круг идей на язык другого концептуального круга идей, т.е. на язык их собственных понятий, чтобы растолковать исследуелшй феномен и сделать его дешёвым пониманию. Обе дисциплины задействуют похожие средства с целью достижения данной цели. То обстоятельство, что антрополог изучает общество конкретно, а историк — по документам, представляется мне не методологическим, а сугубо техническим различием Не есть значительным различием и тот факт, что антропологические изучения, в большинстве случаев, охватывают только ограниченный отрезок времени. Многие историки сознательно ограничиваются изучением достаточно непродолжительных периодов истории (Намьер сосредоточил внимание на изучении временного отрезка длиной всего лишь в пара лет) . Нет сомнения, что историческое прошлое у историка (по крайней мере до той линии, где оно начинает граничить с археологией) оказывается значительно более насыщенным документальными свидетельствами, чем историческое прошлое у антрополога, но в этом направляться усматривать обычное количественное различие в комплекте фактов и в степени очер- ченносги событий и конкретных персонажей. Не нужно усматривать какое количество-нибудь серьёзного значения и в том событии, что антропологи, в большинстве случаев, изучают маленькие локализованные общества, тогда как историки в большинстве случаев стремятся изучить общества более большие по масштабу. В действительности многие «примитивные», либо «безжалостные», общества сопоставимы по масштабам и размеру с хорошими цивилизациями, о которых так довольно часто писали историки. Наконец, тот факт, что историки в большинстве случаев не обращают внимания на работу антропологов как раз вследствие того что она имеет дело с частностями первобытного общества, также не представляется мне методологически серьёзным Антропологи, например, часто пишут книги о магии и колдовстве, поскольку эти университеты играются громадную роль во многих несложных обществах. Но с таким же успехом возможно написать и работу по истории развития этих университетов в западной цивилизации. Такие работы существуют и писались неоднократно.

Само собой разумеется, в общем и целом колдовство либо волшебство — пара нетрадиционные сюжеты для историка. Я обязан выделить, что историки пишут по преимуществу о политических событиях. Кроме того те ученые, которые знают историю с социологической точки зрения, значительно чаще останавливают внимание на политических университетах. Антропологи, напротив, деятельно интересуются не только последними, но и в той же мере университетами, относящимися к устройству судьбы в семье, общинах и других социальных группах. Эти университеты играются одинаково ключевую роль как в первобытном обществе, так и в отечественном собственном, не обращая внимания на то что они редко попадают в поле зрения историка. Имеется ли у нас, к примеру, хоть одно важное изучение по истории брака, семьи либо родства в Англии? Все существующие изучения подобного рода (и тут мы наконец можем наметить одно различие между двумя дисциплинами в их этогодняшнем состоянии) отличаются тем, что упускают из вида множество деталей, прекрасно известных антропологам в силу их своеобразной подготовки и яркого полевого опыта. Я бы заявил, что данное замечание возможно высказать кроме того в адрес тех исторических изучений, каковые затрагивают более неспециализированные темы, такие, как раннее право, власть либо междоусобные отношения. Вопросы, каковые ставят антропологи, вырастают из их личного контакта с социальной действительностью — сама логика социальных обстановок, в которых антропологи выясняются, навязывает им эти вопросы. Историки подобные вопросы не задают и, следовательно, не приобретают соответствующие ответы. Документальные источники в данных областях исследований как правило не могут заменить материал, оказывающийся в распоряжении антропологов. Частично это разъясняется тем, что общества, каковые изучают антропологи, неизменно только богаты нужным материалом, а частично тем, что по характеру собственной деятельности антрополог может задавать вопросы в ходе наблюдения и рассчитывать узнать ответ, тогда как историк, просматривая документы, может лишь следить за ходом событий и его собеседники, в большинстве случаев, остаются немы.

Исходя из этого, признавая, что с теоретической точки зрения четкую границу между социальной антропологией и историей совершить очень тяжело, мы должны все-таки подчернуть, что на практике антропологи подходят к материалу собственных изучений с пара второй стороны и обрисовывают его в собственных монографиях в пара другой манере. К примеру, если бы мы, антропологи, взялись изучать символику королевской власти и ее место в жизни современной Англии (либо Англии любого периода), мы вряд ли сочли бы нужным подробно прослеживать многовековую историю развития университета королевской власти в Англии, как это сделали бы историки. Мы бы не сочли это нужным вследствие того что нас бы значительно более интересовал вопрос о существовании социальных взаимоотношений определенного характера в определенный момент времени, чем вопрос о развитии, что имел бы для нас только побочное либо второстепенное значение. Обязан выделить, что вопрос о развитии все равно имел бы (и постоянно будет иметь) для нас то либо иное значение, потому, что символику королевской власти на конкретном этапе истории легче осознать, в случае если сравнить ее с символикой, существовавшей на вторых этапах истории. Но способ и порядок применения исторических данных постоянно зависят от того, как они ответственны для решения проблемы, которую мы исследуем Время от времени возможно изучать социологические неприятности языка, совсем не обращаясь к филологии. Но, в то время, когда Мейе решил дать социологическое истолкование тем факторам, каковые приводят к трансформации значений слова, ему, конечно, было нужно обратиться к изучению истории языков.

Вышесказанное подводит меня к еще одному замечанию о различиях в направлениях деятельности отечественных дисциплин. Антропологи придают первостепенное значение полевой работе благодаря их своеобразной подготовки, и в некоей степени это обусловливает следующее состояние дел: историки, в большинстве случаев, прослеживают движение истории «вперед»; антропологи же, в большинстве случаев, прослеживают его «назад»- Поллард, изучавший историю парламента Великобритании, например, начинал с момента его происхождения и смотрел за предстоящим развитием парламента впредь до настоящего времени. На протяжении работы ему, возможно, не приходило в голову оторваться от литературы и пойти к Вестминстеру — возможно, в этом просто не было необходимости, а возможно, он считал, что это кроме того помешает ходу его рассуждений об истории Он трактовал настоящее с позиций знаний, почерпнутых о прошлом (по крайней мере, так он вероятнее воображал себе род собственной деятельности). Идея антрополога, пожалуй, трудилась бы в противоположном направлении — антрополог решил бы начать с изучения всего того, что характеризует современное функционирование парламента (рабочие процедуры, партии, группировки, правила функционирования, опытный, классовый и религиозный состав и т.д.), а уже после этого в свете знаний, почерпнутых о настоящем моменте, перешел бы к интерпретации фаз его развития в прошлом

Но снова -же нужно заявить, что по сути данное различие есть обманчивым, по причине того, что в действительности историк интерпретирует прошлое с позиций его личного опыта в настоящем По-второму, как мне думается, и быть не имеет возможности. Факты, исследуемые историком, были бы тщетными, если бы он не имел возможности совершить какие-то аналогии между фактами и ними сегодняшнего дня. Следовательно, возможно утверждать, чгго лишь тот историк, что осознаёт настоящее, способен осознать прошлое. Яговорю тут не о понимании на базе «эмпатии», к которой я отношусь с недоверием а о понимании категорий и фактов изучаемого общества через призму нормативных и ценностных категорий собственного опыта. Мы можем высказать и предстоящую идея: если бы между культурой отечественного общества и культурами всех других обществ на земле не существовали бессчётные точки соприкосновения, так же как и между психотерапевтическими изюминками всех людей, ни историки, изучающие общества, удаленные во времени, ни антропологи, изучающие общества, удаленные в пространстве, не имели возможность в них осознать полностью ничего. В их распоряжении не было бы элементарных терминов, с позиций которых они имели возможность бы растолковать собственные находки. Они не могли бы сказать о «религии», «праве», «экономике» и других серьёзных понятийных категориях — категориях, каковые, но, нам часто приходится «растягивать», чтобы они удачно делали собственную понятийную функцию. Иными словами, в случае если антропологи по большей части озабочены настоящим и принимают прошлое в некоей степени за данность, то историки, напротив, озабочены прошлым и принимают настоящее за данность. Появляется парадокс мы думаем, что настоящее возможно правильно оценить лишь в ретроспективе, т.е. в то время, когда оно станет прошлым, но вместе с тем полагаем что прошлое возможно правильно оценить лишь в свете настоящего.

5 1 Культурная антропология


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: