Январь 1942 года – сентябрь 1945 года

Альбер Камю

Записки мятежника (сборник)

Записки мятежника

Тетрадь № IV

Январь 1942 года – сентябрь 1945 года

Перевод О. Гринберг и В. Мильчиной

Январь-февраль

«Все, что не убивает меня, придает мне силы». Да, но… И как тяжело грезить о счастье. Тяжёлый гнет всего этого. Наилучшее – замолчать навеки и обратиться к остальному.

* * *

Задача, говорит Жид: быть нравственным либо быть искренним. И еще: «Красивы лишь те вещи, что продиктованы сумасшествием и написаны разумом».

* * *

Со всем порвать. Раз нет пустыни, пускай будет чума либо маленькая станция, как у Толстого.

* * *

Гёте: «Я ощущал себя в достаточной степени Всевышним, дабы снизойти к дочерям человеческим».

* * *

Нет для того чтобы тяжёлого правонарушения, на которое умный человек не ощущал бы себя талантливым. В соответствии с Жиду, великие умы не поддаются этому искушению, по причине того, что это бы их ограничило .

* * *

Рец с легкостью усмиряет первое беспокойство в Париже, по причине того, что настает время ужина: «Самые горячие головы не желают, что именуется, опоздать к столу».

* * *

* * *

Рец: «Господин герцог Орлеанский владел всем, что нужно человеку порядочному, за исключением храбрости».

* * *

На протяжении Фронды аристократы, встречая похоронную процессию, разят шпагами распятие с криками: «Вот неприятель!»

* * *

Имеется множество официальных мотивов для враждебного отношения к Англии (обоснованных и необоснованных, политических и неполитических). Но принято скрывать один из нехороших мотивов: низменное желание и ярость заметить, как гибнет тот, кто смеет сопротивляться силе, растоптавшей нас самих.

* * *

Французы сохранили традиции и революционные привычки. Им не достаточно лишь решительности: они превратились в государственныхы служащих, небольших буржуа, мидинеток. очень способный движение – сделать их легальными революционерами. Они готовят заговоры с позволения правительства. Они переделывают мир, не отрывая задницы от кресла.

* * *

Эпиграф к «Орану, либо Минотавру».

Жид. Непредвзятый ум. «Я воображаю его при дворе царя Миноса: он с тревогой ожидает, каким чудовищем окажется Минотавр; так ли он страшен, как говорят, либо легко лишен очарования».

* * *

В древней драме расплачивается неизменно тот, кто прав, Прометей, Эдип, Орест и т.д. Но это не имеет значения. Все равно все они, и правые и виноватые, в итоге выясняются в преисподней. Нет ни кары, ни награды. Исходя из этого в отечественном восприятии, помраченном столетиями христианского извращения, древние драмы выглядят несерьезными – и выспренними.

Противопоставить этому: «Основное – опасность подчиниться навязчивой идее» (Жид); «послушание» (Ницше). И опять Жид, на этот раз по поводу обездоленных: «Не отнимайте у них вечную судьбу либо дайте им революцию». Для моего эссе о бунте. «Не выгоняйте меня из моей милой пещерки», – сообщила Отшельница из Пуатье, жившая в том месте в дерьме.

* * *

Тяга некоторых умов к правосудию и его абсурдной деятельности. Жид, Достоевский, Бальзак, Кафка, Мальро, Мелвилл и т.д. Искать объяснения.

* * *

Стендаль. Возможно вообразить себе историю Малатесты либо рода Эсте, поведанную сперва Барресом, а позже уже Стендалем. Стендаль изберет стиль хроник, репортажа о «великом». Как раз в истории и несоответствии тона и содержится секрет Стендаля (ср. некоторых американских писателей). Совершенно верно такое же несоответствие существует между Стендалем и Беатриче Ченчи. Если бы Стендаль избрал патетический тон, он проиграл бы. (Что бы ни говорили историки литературы, Тиртей забавен и ужасен.) «Красное и тёмное» имеет подзаголовок «Хроника 1830 года». Итальянские хроники (и т.д.).

* * *

Март

Люцифер Мильтона. «Подальше от Него!.. Дух в себе получил собственный пространство, и создать в себе из Рая Рай и Ад из Ада Он может. … Лучше быть Владыкой Ада, чем слугою Неба!»[1]

Кратко Евы и психология Адама: он создан для отваги и созерцания, она для соблазнительной грации и мягкости; он лишь для Всевышнего, она для Всевышнего в нем.

* * *

Шиллер умирает, успев «спасти все, что могло быть спасено».

* * *

Песнь X «Илиады». Вожди, не в силах заснуть, страшась поражения, скитаются, не находя себе места, мирно разговаривают и решаются отправиться во враждебный стан, «чтобы не бездействовать».

Кони Патрокла плачут на протяжении боя, в котором гибнет их хозяин. И (песнь XVIII) троекратный крик Ахилла, возвратившегося на поле боя, – он грозно высится нужно рвом в собственных сверкающих доспехах. И троянцы отступают. Песнь XXIV. Горе Ахилла, плачущего в ночь по окончании победы. Приам: «Я испытую, чего на земле не испытывал смертный: / Мужа, убийцы детей моих, руки к устам прижимаю!»[2]

(Нектар был красным!)

* * *

Верховная похвала «Илиаде» содержится в том, что, зная заблаговременно финал битвы, читатели однако разделяют смятение ахеян, отступающих под натиском троянцев. (То же относится и к «Одиссее»: известно так как, что Улисс убьет женихов.) С каким же беспокойством, должно быть, внимали рассказу первые слушатели!

* * *

К вопросу о великодушной психологии.

Для человека больше пользы, в то время, когда его изображают в удачном свете, чем в то время, когда его без финиша попрекают его недочётами. Каждый человек, конечно, старается быть похожим собственный лучший образ. Это правило распространяется на педагогику, историю, философию, политику. Мы, например, – плод двадцативекового созерцания картин на евангельский сюжет. Две тысячи лет человек видел сам себя униженным. Итог налицо. Кто знает, что сталось бы с нами, если бы все эти двадцать столетий мы видели перед собой идеал античности с его красивым людской лицом?

* * *

С позиций психоаналитика, «я» разыгрывает перед самим собой нескончаемое представление, но либретто этого спектакля лжет.

Ф. Александер и X. Штауб, «Преступник». В прошлые времена осуждали на смерть истериков, придет день, когда будут лечить преступников.

* * *

«Жить и умирать перед зеркалом», – сообщил Бодлер. Все как-то забывают о том, что «и умирать». Жить перед зеркалом готов любой. А самое-то тяжёлое – стать хозяином собственной смерти.

* * *

Навязчивый ужас ареста. Он прилежно посещал аристократические заведения – концертные залы, дорогие рестораны. Связать себя узами солидарности с этими людьми – уже защита. И позже в том месте тепло, в том месте рядом люди. Он грезил опубликовать блистательные книги, каковые прославили бы его имя и сделали бы его неуязвимым. В его представлении хватало, дабы сыщики прочли его книги. Они сообщили бы: «Данный человек не лишен чувствительности. Это живописец. Человека с таковой душой осудить запрещено». Но время от времени он ощущал, что совершенно верно так же его защитила бы заболевание, увечье. И как некогда преступники бежали в пустыню, он планировал сбежать в клинику, санаторий, приют.

Он нуждался в общении, тепле. Он выбирал в памяти собственных друзей. «Нереально, дабы так поступили с другом г-на X, с гостем г-на Y». Но связей постоянно оказывалось не хватает, дабы удержать занесенную над ним неумолимую руку. Тогда идея его обращалась к эпидемиям. Так как может же начаться тиф, чума, такое не редкость, такое случалось. До какой-то степени это правдоподобно. И тогда все изменяется, пустыня сама идет к вам. Сейчас им уже не до вас. А ведь дело как раз в этом: в сознании, что кто-то без вашего ведома занят вами и неизвестно, каковы его намерения – что он решил и решил ли. Значит, выбираем чуму – а без землетрясения до тех пор пока обойдемся.

Так это дикое сердце призывало собственных ближних и молило их о тепле. Так эта сморщенная заскорузлая душа просила пустыни о прохладе и с надеждой всматривалась в болезни, трагедии, стихийные бедствия. (Развить эту идея потом.)

* * *

Дедушка А.Б. в пятьдесят лет счел, что с него достаточно. Он лег в постель в собственном домике в Тлемсене и поднимался лишь в крайних случаях – так он дожил до восьмидесяти четырех лет. Из скупости он ни при каких обстоятельствах не брал часов. Он выяснял время, и в первую очередь время еды, посредством двух кастрюль, в одну из которых был насыпан горошек. Он исправно пересыпал его в другую кастрюлю, и это помогало ему ориентироваться во времени.

Он и прежде проявлял показатели данной безучастности ко всему: ничто его не интересовало, ни работа, ни дружба, ни музыка, ни кафе. Он ни разу не выезжал из города, а в то время, когда в один раз ему пригодилось съездить в Оран, он вышел на ближайшей к Тлемсену станции, испугавшись того, что ему предстоит, и с первым же поездом возвратился к себе. Тем, кто удивлялся его тридцатичетырехлетнему лежанию в кровати, он растолковывал, что по христианскому вероучению добрая половина судьбы человека – путь наверх, а вторая – путь вниз и что на протяжении этого пути вниз жизнь человека уже не в собственности ему. Но, он противоречил себе, подмечая, что Всевышнего нет, а коли так, то и священники не необходимы, но эта философия, возможно, разъяснялась досадой, которую он испытывал от нередких сборов пожертвований в собственном приходе.

Его вид довершает страстное желание, о котором он сказал всем: он сохранял надежду дожить до глубокой старости.

* * *

Не редкость ли ужасное дилетантство?

* * *

Поняв абсурдность судьбы и пробуя жить соответственно , человек постоянно замечает, что тяжелее всего предохранить цельность сознания. События практически в любое время этому мешают. Речь заходит о том, дабы сохранить ясность в мире, где царит туманность.

Он подмечает кроме этого, что настоящая неприятность, кроме того без Всевышнего , – это неприятность психотерапевтического единства (осознание вздора ставит, по сути дела, лишь вопрос о метафизическом единстве духа и мира) и душевного спокойствия. Он подмечает кроме этого, что данный покой недостижим без послушания, которое тяжело примирить с миром. Сущность неприятности в этом . Нужно как раз примирить послушание с миром. Нужно суметь жить по монастырскому уставу в миру .

Препятствием помогает прошедшая судьба (профессия, женитьба, прошлые воззрения и т.д.), то, что уже случилось. Не уклоняться ни от одного нюанса данной неприятности.

* * *

Отвратительно, в то время, когда автор говорит, пишет о том, чего он не пережил. Но постойте, поскольку убийца не самый подходящий человек, дабы говорить о правонарушении. (Но не самый ли он подходящий человек, дабы говорить о собственном правонарушении? Кроме того в этом уверенности нет.) направляться не забывать, какое расстояние отделяет творчество от поступка. Настоящий живописец находится на половине пути между своими поступками и своими вымыслами. Он – человек, «способный на». Он имел возможность бы быть тем, кого он обрисовывает, пережить то, что он обрисовывает. Лишь поступок ограничил бы его, и он стал бы тем, кто его совершил.

* * *

«Высшие ни при каких обстоятельствах не прощают низшим величавой наружности» («Деревенский священник»).

В том месте же . «Больше не осталось хлеба». долина и Вероника Монтиньяк растут в один момент . Тот же символизм, что и в «Лилии».

Тем, кто говорит, что Бальзак не хорошо пишет, направляться напомнить эпизод смерти г-жи Грален: «Все в ней очистилось, просветлело, и на лице ее забрезжил отблеск пылающих шпаг ангелов-хранителей, каковые ее окружали».

«Этюд о даме»: рассказ безличен – но это говорит Бьяншон.

Ален о Бальзаке: «Гений его содержится в умении избрать плохое и возвысить его, не изменяя».

кладбища и Бальзак в «Феррагусе».

Барокко у Бальзака: страницы об органе в «Феррагусе» и «Герцогине де Ланже».

Данный пламя, пылающий и смутный отблеск которого видит герцогиня в глазах Монриво, пламенеет во всем творчестве Бальзака.

* * *

Два стиля: г-жа де Лафайет и Бальзак. Первый стиль идеален в мелочах, второй более озабочен целым, и четырех глав чуть хватает, дабы дать представление о его напоре. Бальзак прекрасно пишет не вопреки , а кроме того со собственными неточностями во французском.

* * *

Тайна моего мира: вообразить Всевышнего без людской бессмертия.

* * *

Чарлз единство и Морган духа: счастье единственного намерения – неизменная свойство достигать совершенства – «гений – это власть над смертью», противостояние даме и ее ужасной любви к судьбе – одно печальнее другого.

* * *

Сонеты Шекспира:

«Я вижу тьму, что и слепому зрима…»

«И продолжительно мне, лишенному ума, / Казался эдемом преисподняя, а светом тьма…»[3]

* * *

Край, где находит прибежище красота, тяжелее всего оборонять – так хочется его пощадить. Исходя из этого народы художественно одаренные обязательно пали бы жертвою неблагодарных, если бы любовь к свободе не перевешивала в сердцах людей любовь к красоте. Это инстинктивная мудрость – так как свобода имеется источник красоты.

* * *

Калипсо предлагает Улиссу выбор между отечеством и бессмертием. Он отвергает бессмертие. В этом, возможно, всякий смысл «Одиссеи». В песни XI Улисс и мертвецы перед ямой, полной крови, – и Агамемнон говорит ему: «Через чур наивным быть, Одиссей, берегися с женою; / Ей открывать простодушно всего, что ты знаешь, не должно»[4].

* * *

направляться также подчернуть, что Одиссей говорит о Зевсе как о родителе-творце. Голубка разбивается об утес, но родитель формирует другую голубку, дабы восполнить потерю.

XVII. Пес Аргус.

XXII. Вешают дам, каковые отдавались мужчинам, – неслыханная жестокость.

* * *

Опять о хрониках Стендаля – См. Ежедневник, с. 28–29.

«Вершина страсти может быть в том, чтобы убить муху для возлюбленной». «Лишь дамы с сильным характером смогут составить мое счастье».

И такая подробность: «Как довольно часто случается с людьми, сосредоточившими собственную энергию на одной либо двух жизненных целях, вид у него был неопрятный и запущенный».

Т. II: «Я так много перечувствовал сейчас вечером, что у меня болит желудок».

Стендаль, что не ошибался довольно собственного литературного будущего, совсем неверно делал выводы о будущем Шатобриана: «Бьюсь об заклад, что в 1913 году все и думать забудут о его писаниях».

* * *

Эпитафия Г. Гейне: «Он обожал розы Бренты».

* * *

Флобер: «Я погиб бы со хохоту, глядя, как один человек делает выводы другого, если бы это зрелище не внушало мне жалость».

Что он заметил в Генуе: «Город целый из мрамора и сады, полные роз».

И еще: «Глупости характерно делать выводы».

* * *

Письма Флобера.

Том II. «Успех у дам, в большинстве случаев, есть показателем посредственности» (?).

В том месте же . «Жить как буржуа и думать как полубог»?? Ср. историю солитера.

«Шедевры глупы, у них невозмутимый вид, как у жвачных животных».

«Если бы я был любим, в то время, когда мне было семнадцать лет, каким живописцем стал бы я сейчас!»

* * *

«В мастерстве ни при каких обстоятельствах не нужно опасаться преувеличения … Но преувеличение должно быть последовательным – пропорциональным самому себе».

Его цель: ироническое приятие существования и полное его преображение при помощи искусства. «Жить – не отечественное дело».

Растолковать темперамент человека этим на большом растоянии идущим высказыванием: «Я утверждаю, что цинизм граничит с целомудрием».

В том месте же . «Мы ничего не совершили бы в нашем мире, не будь мы движимы фальшивыми идеями» (Фонтенель).

На первый взгляд жизнь человека занимательнее его произведений. Она образует крепкое и напряженное целое. В ней царит единство духа. Все его годы проходят на одном дыхании. Да, это роман. Само собой разумеется, над этим еще направляться поразмыслить.

* * *

Малодушие постоянно найдёт себе философское оправдание.

* * *

Опасаясь быть принятым за литературу, искусствоведение пробует сказать языком живописи – и тут-то именно и делается литературой. Нужно возвратиться к Бодлеру. Описание с позиций человека – но объективное .

* * *

Г-жа В. Среди запахов тухлого мяса. Три кошки. Две собаки. И рассуждения о музыке в душе. Кухня закрыта. В ней страшная жара.

жара и Небо всей собственной тяжестью нависают над бухтой. Все пронизано светом. Но солнца нет.

* * *

Нужно разглядеть все трудности одиночества без изъятия.

* * *

Монтень: жизнь ускользающая, мрачная и немая.

* * *

Современный ум в полном смятении. Область знания до таковой степени расширилась, что дух и мир потеряли все точки опоры. Не подлежит сомнению, что мы страдаем нигилизмом. Но превосходнее всего – проповеди о «возврате». Возврат к средневековью, к первобытному мышлению, к почва, к религии, к арсеналу ветхих ответов. Дабы счесть эти лекарства хоть какое количество-нибудь нужными, нам было нужно бы всецело пренебречь отечественными знаниями – как будто бы мы ничему не обучились, – притвориться, словно бы мы начисто забыли то, что не забывается. Было нужно бы зачеркнуть многовековой несомненное богатство и вклад духа, что в итоге (это его последнее достижение) по собственному почину возвращает мир к хаосу. Это нереально. Дабы выздороветь, необходимо свыкнуться с новоприобретенной трезвостью суждения, с новоприобретенной прозорливостью. Нужно учесть неожиданно посетившее нас осознание отечественного изгнанничества. Ум в смятении не оттого, что знание перевернуло мир. Он в смятении оттого, что не имеет возможности согласиться с этим переворотом. Он «не привык к данной мысли». Пускай же он привыкнет к ней, и тогда смятение пройдет. Останется лишь переворот и ясное осознание его духом. Нужно переделать целую культуру.

* * *

Ощутимы должны быть лишь доказательства.

* * *

«Европу, – говорит Монтескьё, – погубят армейские».

* * *

Кто может сообщить: я прожил красивую семь дней. Свидетельство тому – мои воспоминания, а я знаю, что они не обманывают. Да, эта картина красива, как были красивы эти продолжительные дни. Эйфории мои были чисто физическими, но взятыми с благословения духа. В этом содержится совершенство, согласие с судьбой, уважение и признательность к человеку.

Долгие невинно-чистые дни! Праздник воды, таковой тёмной по утрам, таковой прозрачной в 12 часов дня, таковой горячей и золотистой вечером. Продолжительные вечера на дюне среди обнаженных тел, изнуряющий полдень, а позже следовало бы повторить все сперва, опять сообщить то, что уже было сообщено. Это была юность. Юность, и в тридцать лет я ничего так не желаю, как продолжить эту юность. Но…

* * *

Книги Коперника и Галилея оставались под запретом до 1822 года. Три века упрямства, это мило.

* * *

Смертная казнь. Преступника убивают, по причине того, что правонарушение истощает в человеке всю свойство жить. Он все прожил, раз он убил. Он может погибнуть. Убийство исчерпывает.

* * *

Чем литература XIX и особенно XX века отличается от литературы хороших столетий? Как вся французская литература, она моралистична. Но хорошая мораль имеется мораль критическая (за исключением Корнеля) – мораль негативная. Мораль XX века, наоборот, хороша: она определяет стили судьбы . Посмотрите на романтического храбреца, на Стендаля (он в полной мере в собственности собственному веку, но как раз исходя из этого), на Барреса, Монтерлана, Мальро, Жида и др.

* * *

Монтескьё: «Бывают небольшие глупости, каковые хуже громадных».

* * *

Начинаешь лучше осознавать, что такое «Вечное возвращение», в случае если воображаешь его себе как повторение великих событий – как если бы все имело целью воспроизвести либо выделить кульминационные события в истории . Итальянские мастера раннего Восстановления либо Страсти по Иоанну воскрешают, копируют, – вечно толкуют тот миг, в то время, когда на Голгофе было сообщено: «Совершилось!» Во всех поражениях имеется что-то от Афин, сданных римским варварам, где победы напоминают о Саламине, и т.д. и т.п.

* * *

Брюлар: «Я постоянно относился к своим произведениям так же целомудренно, как и к своим амурным приключениям».

В том месте же : «Для меня гостиная, где собрались восемь либо десять человек, где все дамы имеют любовников, где ведут радостную беседу и в половине первого ночи выпивают легкий пунш, – самое приятное место на свете».

* * *

Навязчивый ужас ареста: отправляя сыну месячное содержание, он добавил лишних сто франков. По причине того, что он стал мягче, великодушнее. Кошмар делает его альтруистом.

Исходя из этого, в то время, когда два человека, весь день метавшиеся по городу, наконец заговаривают между собой, они сходу становятся мягче. Один со слезами говорит о жене, которую не видел два года. Вообразите вечера в городе, где гонимый блуждает в одиночестве.

* * *

А.Ж.Т. о «Постороннем».

Это весьма продуманная книга, и тон ее… нарочитый. Действительно, он пять либо шесть раз увеличивается, но только чтобы избежать монотонности и соблюсти правила. Мой Посторонний не оправдывается перед священником. Он приходит в гнев, а это совсем другое дело. Но при таких условиях, сообщите вы, я сам беру слово. Да, я большое количество об этом думал. Я решился на это, по причине того, что желал, дабы мой персонаж подошел к единственно значительной проблеме будничным и естественным методом. Нужно было обозначить данный великий момент. Иначе, обратите внимание, что мой персонаж остается верен себе. В данной главе, как и во всей книге, он ограничивается тем, что отвечает на вопросы. Прежде это были вопросы, каковые мир ставит перед нами каждый день, – сейчас это вопросы священника. Так, я даю моему персонажу определение через отрицание.

Все это, очевидно, касается художественных средств, а не цели. Суть книги содержится как раз в параллельности двух частей. Вывод: обществу необходимы люди, каковые плачут на похоронах матери; либо: человека постоянно осуждают не за то правонарушение, какое он, согласно его точке зрения, совершил. Но, я вижу еще дюжина вероятных выводов.

* * *

Великие слова Наполеона: «Счастье – самый великий итог моих свойств».

До ссылки на остров Эльба: «Живой слуга лучше мертвого императора».

«Подлинно великий человек постоянно будет выше событий, каковые явились следствием его действий».

«Необходимо желать жить и мочь умирать».

* * *

Критика о «Постороннем». Сплошной «Моралин». Дураки, они думают, словно бы отрицание – свидетельство слабости, а это осознанный выбор. (Летописец Чумы показывает смелую сторону отрицания.) Для человека, лишенного Всевышнего – а таковы все люди, – вторая жизнь неосуществима. Мнить себе, что мужественность сводится к суетливым пророчествам, что величие сводится к духовному позерству! Но эта борьба при помощи поэзии, часто столь чёрной, это так именуемое восстание духа – самый легкий выход. Все это не достигает цели, о чем замечательно знают тираны.

* * *

Бесперспективно.

«Каков предмет моих размышлений, превосходящий меня самого, и что я испытываю, не умея его выяснить? Собственного рода тернистый путь к святости отрицания – героизм без Всевышнего – наконец чистый человек. Все человеческие добродетели, а также одиночество в отношении Всевышнего.

Что образовывает превосходство (единственное) христианского примера ? его апостолы и Христос – поиск стиля судьбы . В этом произведении будет столько же форм, сколько этапов на пути к совершенству (не требующему награды). Посторонний – нулевая точка. В том месте же . Миф. Чума – ход вперед, прогресс, не от нуля к бесконечности, но к более глубокой сложности – ее еще предстоит выяснить. Последней точкой будет святой, но у него покажется собственное числовое значение – по людским меркам».

* * *

О критике.

Три года, дабы написать книгу, пять строчек, дабы ее осмеять – перевирая при цитировании.

Письмо к А.Р., литературному критику (не для отправки).

…Одна фраза из вашей критической статьи меня особенно поразила: «Я не принимаю в расчет…» Как просвещенный критик, опытный о том, что во всяком художественном произведении все заблаговременно продумано, может не принимать в расчет единственный момент в изображении храбреца, в то время, когда тот говорит о себе и приоткрывает читателю часть собственной тайны? И как вы не почувствовали, что данный финал еще и точка, где сходятся все линии, где обрисованное мною раздробленное существование обретает наконец единство…

Вы приписываете мне рвение воссоздать действительность. Реализм – слово, лишенное смысла («Госпожа Бовари» и «Бесы» – реалистические романы, но между ними нет ничего общего). Меня это вовсе не тревожило. Если бы пригодилось сформулировать мою цель, я, наоборот, заговорил бы о знаке. Но, вы это замечательно почувствовали. Но вы наделяете данный знак смыслом, какого именно он не имеет. Да что тут сказать! Вы без всяких оснований приписали мне смехотворную философию. Так как ничто в моей книге не показывает на то, что я верю в природного человека, что я отождествляю человеческое существо с растением, что людская природа чужда морали и т.д. и т.п. Главный герой моей книги ни при каких обстоятельствах не проявляет инициативы. Вы не увидели, что он постоянно ограничивается тем, что отвечает на вопросы , поставленные судьбой либо людьми. Так, он ни при каких обстоятельствах ничего не утверждает. И я дал всего лишь его негативное изображение. Нет ничего, что давало вам основания делать выводы о его внутреннем состоянии, не считая той последней главы. Но вы «не принимаете ее в расчет».

Растолковывать обстоятельства моего рвения «как возможно меньше высказывать» было бы через чур продолжительно. По крайней мере, мне жаль, что поверхностный взор побудил вас приписать мне философию лавочника, которой я не могу поделить. Вы лучше осознаете, что я желаю сообщить, в случае если я увижу вам, что единственная цитата из моего романа, которую вы приводите в собственной статье, неверна (привести ее и исправить) и, следовательно, выводы ваши так же неверны. Возможно, в книге имеется вторая философия, и вы коснулись ее, рассуждая о слове «жестокость». Но стоит ли об этом сказать?

Вы, возможно, поразмыслите: не через чур ли большое количество шума из-за маленькой книжечки малоизвестного автора? Но я полагаю, что в этом вопросе я человек старомодный. А вы поднялись в нравственном отношении на такую точку зрения, которая помешала вам делать выводы с свойственными вам – если доверять отзывам – талантом и проницательностью. Такая позиция шатка, и вы понимаете это лучше всех. Граница между вашей критикой и той, которая существовала недавно и не так долго осталось ждать покажется снова благодаря управляемой литературе, чтобы делать выводы о моральном характере того либо иного произведения, очень зыбкая. Это отвратительно, говорю вам об этом без бешенства. Ни вы, ни кто-либо второй не вправе делать выводы, отправится произведение на пользу народу либо во вред ему сейчас либо в то время, когда бы то ни было. Я, по крайней мере, отказываюсь подчиняться подобным решениям суда, и именно это явилось предлогом для моего письма. Уверяю вас, что я с удовольствием выслушал бы более жёсткий критический отзыв, если бы он исходил от ума менее косного.

Не смотря ни на что, я желал бы, дабы мое письмо не породило нового недоразумения. Мои слова продиктованы вовсе не эмоциями обиженного автора. Я прошу вас не предавать мое письмо огласке кроме того частично. Вам нечасто доводилось видеть мое имя в печати, не обращая внимания на то что двери изданий в наше время обширно открыты. Дело в том, что мне нечего сообщить читателям изданий, а приносить жертвы рекламе я не обожаю. Сейчас я публикую книги, плод долгого труда, по той единственной причине, что закончил их и тружусь над новыми, каковые явятся их продолжением. Я не ожидаю от них ни материальной, ни моральной пользы. Я сохранял надежду лишь на терпение и внимание, которых заслуживает дело, предпринятое с чистым сердцем. Похоже, что кроме того и это требование было чрезмерным. При всем том – примите уверения в моем искреннем почтении.

* * *

Три персонажа являются действующими лицами «Постороннего»: двое мужчин (один из которых я) и одна дама.

Брис Парен. Эссе о платоновском логосе. Изучает логос как язык. Приходит к тому, что наделяет Платона философией выражения. Обрисовывает поиски Платоном разумного реализма. В чем «трагизм» неприятности? В случае если отечественный язык не имеет смысла, то ничто его не имеет. В случае если правы софисты, значит, всю землю безрассуден. Ответ Платона не психотерапевтическое, а космологическое. В чем оригинальность позиции Парена: он разглядывает проблему языка как метафизическую, а не социальную и психотерапевтическую… и т.д. и т.п. См. Примечание.

* * *

Французские рабочие – единственные, рядом с кем я прекрасно себя ощущаю, единственные, кого я желаю определить и в кого «перевоплотиться». Мы похожи.

* * *

Финиш августа 42-го г.

Литература. Остерегаться этого слова. Не спешить произносить его. В случае если у великих писателей забрать литературу, то, возможно, они лишатся того, что было для них самым сокровенным. Литература-ностальгия. Сверхчеловек Ницше, пропасть Достоевского, тщетный поступок Жида и т.д. и т.п.

* * *

Данный шум источников в течении моей жизни. Они текут около меня, через залитые солнцем луга, они приближаются ко мне, и не так долго осталось ждать я услышу их шум в себе, данный источник забьет в моем сердце, и я буду думать под его шум. Это забвение.

* * *

«Чума». Нереально с ней покончить. В этом варианте через чур много «случайностей». Нужно всецело слиться с идеей. «Посторонний» обрисовывает наготу человека перед лицом вздора. «Чума» – глубинное равенство точек зрения отдельных людей перед лицом того же вздора. Это ход вперед, что разъяснится в других произведениях. Помимо этого, «Чума» говорит о том, что вздор ничему не учит. И это решительный ход вперед.

* * *

Панелье. Перед рассвет сосны на высоких буграх неотличимы от увалов, на которых они растут. Позже далекое-далекое солнце золотит вершины деревьев. И думается, словно бы целая армия дикарей в перьях появляется из-за бугра на фоне еле тронутого красками неба. По мере того как солнце всходит и небо светлеет, сосны тянутся вверх, и думается, словно бы безжалостная армия, покачивая перьями, смыкает последовательности перед наступлением. Позже, в то время, когда солнце поднимается уже достаточно высоко, оно внезапно освещает сосны так, что думается, словно бы они покидают склоны. И это похоже на бег дикарей к равнине, на начало маленькой ужасной схватки, в которой варвары дня вынудят отойти хрупкую армию ночных мыслей.

* * *

У Джойса тревожит не само произведение, а тот факт, что он взялся за его создание. Так, направляться различать восторг поступком живописца – которое не имеет никакого отношения к мастерству – и восторг самим художественным произведением.

* * *

Убедиться, что произведение искусства имеется вещь рукотворная, что создателю нечего ожидать возвышенной «подсказки». «Обитель», «Федра», «Адольф» могли быть написаны в противном случае – и не меньше замечательно. На все воля автора – безраздельного властелина.

* * *

Еще не один год те, кто начнут писать о Франции, не смогут обойтись без упоминаний современной эры. Эта идея пришла мне в голову в пригородном поезде при виде проплывавших мимо силуэтов и лиц французов, сгрудившихся на маленьких станциях: я не скоро смогу забыть их, этих крестьянок и старых крестьян; она вся сморщенная, он с ровным лицом, на котором белеют седые усы и светлые глаза; две зимы лишений пригнули их к почва, латаная-перелатаная одежда лоснится. Народу, познавшему нищету, не до элегантности. В поездах потрепанные, перевязанные канатами и кое-как заделанные картонками чемоданы. Все французы похожи на эмигрантов.

То же в индустриальных городах – в окне мелькает лицо старика рабочего; нацепив очки и благонравно положив раскрытую книгу на ладони вытянутых вперед рук, он применяет остатки дневного света, дабы почитать.

На вокзале толпы народа беспрекословно поглощают ужасную пищу, позже выходят в чёрный город, толкаясь локтями, но оставаясь чужими друг другу, и возвращаются в отель, комнатушку и т.д. Отчаянная немногословная судьба, которую в ожидании лучшего ведет вся Франция.

10, 11 и 12 числа каждого месяца все курят. 18-го не у кого прикурить. В поездах толкуют о засухе. Тут она выглядит не так душераздирающе, как в Алжире, но от этого не меньше трагична. Ветхий рабочий говорит о собственной нищенской жизни: две комнатки в часе езды от Сент-Этьенна. Два часа на дорогу, восемь часов на работе – дома нечего имеется, а на тёмном рынке все через чур дорого. Юная дама получает стиркой белья, по причине того, что у нее двое детей, а супруг возвратился с войны с язвой желудка. «Ему необходимо белое мясо, прекрасно прожаренное. Откуда его забрать! Взял бумагу на диетическое питание. И выдают ему три четверти литра молока, но лишь снятого. Где это видано, дабы мужчину кормили молоком?» Не редкость, у нее воруют белье клиентов, и ей приходится платить.

Тем временем ливень заливает нечистый промышленный район – едкий запах нищеты – беспросветная тоска данной жизни. А другие произносят речи.

Сент-Этьенн в утреннем тумане, гудки призывают на работу среди хаотичного нагромождения башен, толстых труб и зданий, устремляющих к сумеречному небу фабричные отходы, как будто бы дым от ужасного жертвенного костра.

* * *

Будеёвице, воздействие III. Сестра возвращается по окончании самоубийства матери.

Сцена с дамой:

– От чьего имени вы рассказываете?

– От имени моей любви.

Что это такое?

Сестра наконец уходит. Дама рыдает, плачет. Слыша рыдания, входит немногословная служанка.

– Ах, это вы, помогите мне хоть вы!

– Нет.

(Занавес.)

* * *

У всех великих добродетелей абсурдное лицо.

* * *

Ностальгия по чужой судьбы. По причине того, что, в случае если наблюдать извне, она образует единое целое. А личная судьба, при взоре изнутри, думается порванной. Мы все еще гонимся за призраком цельности.

* * *

Наука растолковывает то, что функционирует, в противном случае, что имеется . Напр.: из-за чего существуют разные сорта цветов, а не один-единственный?

* * *

Роман. «Он ожидал ее утром на краю луга под громадными ореховыми деревьями. Дул холодный осенний ветер. Жужжанье ос, ветер в листве, упрямо поющий за буграми петух, глухой лай, иногда воронье карканье. Над ним было мрачное сентябрьское небо, под ним – сырая почва, и ему казалось, что он ожидает одновременно и зиму, и Марту».

* * *

При связи с животными отсутствует сознание другого . В нем «свобода». Вот из-за чего оно завлекало столько умов, впредь до Бальзака.

* * *

Панелье. Первый сентябрьский ливень, легкий ветерок, смешивающий желтые листья с падающими каплями. Секунду они парят, а позже вода своим весом быстро прижимает их к почва. В то время, когда природа очевидна, как тут, лучше заметна смена времен года.

* * *

Вторая Мировая Война с каждым днем 75 серия (Январь 1945 года)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: