Эдуард асадов — золотая кровь

«Ученые Грузии нашли золото

в составе крови человека».

(Из журнальной статьи)

Недавно ученые открыли

Пускай небольшой, но золотой запас.

Они его не в рудниках отрыли,

Они его нашли в крови у нас.

И пускай всего-то малая частица,

Не в этом сущность, а сущность, предположительно, в том,

Что в отечественном сердце золото стучится,

И мы целый век живем, как говорится,

Согреты этим золотым огнем.

Мы знаем фразу: «золотые руки!»

Иль, скажем: «Золотая россыпь слов!»

Сейчас практически посредством науки

Сообщить мы вправе: «Золотая кровь!»

И возможно, с момента первородства,

Чем было больше золота в крови,

Тем больше было в людях благородства,

И мужества, и чести, и любви.

И я не сомневается в том, что у Чапая,

У Фучика, у Зои, у таких,

Кто дал жизнь, не дрогнув, за вторых,

Струилась кровь по жилам золотая!

И право, пускай отныне медицина,

Ребят готовя в тяжёлые битвы,

Смотрит не на процент гемоглобина,

А на проценты золота в крови.

И нет верней проверки на любовь,

На стойкость и мужество до конца.

Где полыхает золотая кровь,

В том месте бьются настоящие сердца!

Анна Ахматова — Мужество

Мы знаем, что сейчас лежит на весах

И что совершается сейчас.

Час мужества пробил на отечественных часах,

И мужество нас не оставит.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская обращение,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки.

МАЛОИЗВЕСТНЫЙ ЦВЕТОК

А Платонов

(СКАЗКА-БЫЛЬ)

Жил на свете мелкий цветок. Никто и не знал, что он имеется на земле. Он рос один на пустыре; козы и коровы не ходили в том направлении, и дети из пионерского лагеря в том месте ни при каких обстоятельствах не игрались. На пустыре трава не росла, а лежали одни ветхие серые камни, и меж ними была сухая мертвая глина. Только один ветер гулял по пустырю; как дедушка-сеятель, ветер носил семена и сеял их везде — и в тёмную влажная почва, и на обнажённый каменный пустырь. В тёмной хорошей почва из семян рождались травы и цветы, а в глине и камне семена умирали.

А в один раз упало из ветра одно семечко, и приютилось оно в ямке меж глиной и камнем. Продолжительно томилось это семечко, а позже напиталось росой, распалось, выпустило из себя узкие волоски корешка, впилось ими в камень и в глину и стало расти.

Так начал жить на свете тот мелкий цветок. Нечем было ему питаться в камне и в глине; капли дождя, упавшие с неба, сходили по верху почвы и не проникали до его корня, а цветок все жил и жил и рос помаленьку выше. Он поднимал листья против ветра, и ветер утихал около цветка; из ветра упадали на глину пылинки, что принес ветер с тёмной тучной почвы; и в тех пылинках пребывала пища цветку, но пылинки были сухие. Дабы намочить их, цветок всю ночь сторожил росу и собирал ее по каплям на собственные листья. А в то время, когда листья тяжелели от росы, цветок опускал их, и роса падала вниз; она увлажняла тёмные земляные пылинки, что принес ветер, и разъедала мертвую глину.

Днем цветок сторожил ветер, а ночью росу. Он трудился ночь и день, дабы жить и не погибнуть. Он вырастил собственные листья громадными, дабы они имели возможность останавливать ветер и собирать росу. Но тяжело было цветку питаться из одних пылинок, что выпали из ветра, и еще собирать для них росу. Но он нуждался в жизни и превозмогал терпеньем собственную боль от усталости и голода. Только один раз в день цветок радовался: в то время, когда первый луч утреннего солнца касался его утомленных листьев.

В случае если же ветер подолгу не приходил на пустырь, не хорошо тогда становилось мелкому цветку, и уже не хватало у него силы жить и расти.

Цветок, но, не желал жить безрадосно; исходя из этого, в то время, когда ему бывало совсем горестно, он спал. Все же он всегда старался расти, в случае если кроме того корни его глодали обнажённый камень и сухую глину. В такое время листья его не могли напитаться полной силой и стать зелеными: одна жилка у них была светло синий, вторая красная, третья голубая либо золотого цвета. Это случалось оттого, что цветку недоставало еды, и мученье его обозначалось в страницах различными цветами. Сам цветок, но, этого не знал: он так как был слепой и не видел себя, какой он имеется.

В июле цветок распустил венчик вверху. До этого он был похож на травку, а сейчас стал настоящим цветком. Венчик у него был составлен из лепестков несложного яркого цвета, ясного и сильного, как у звезды. И, как звезда, он светился живым мерцающим огнем, и его видно было кроме того в чёрную ночь. А в то время, когда ветер приходил на пустырь, он постоянно касался цветка и уносил его запах с собою.

И вот шла в один раз поутру девочка Даша мимо того пустыря. Она жила с подругами в пионерском лагере, а в наше время утром проснулась и заскучала по матери. Она написала матери письмо и понесла письмо на станцию, дабы оно скорее дошло. По дороге Даша целовала конверт с письмом и питала зависть к ему, что он заметит мать скорее, чем она.

На краю пустыря Даша почувствовала благоухание. Она поглядела около. Вблизи никаких цветов не было, по тропинке росла одна маленькая травка, а пустырь был вовсе обнажённый; но ветер шел с пустыря и приносил оттуда негромкий запах, как кличущий голос маленькой малоизвестной судьбе. Даша отыскала в памяти одну сказку, ее в далеком прошлом говорила ей мать. Мать сказала о цветке, что все печалился по собственной матери — розе, но плакать он не имел возможности, и лишь в благоухании проходила его грусть.

«Может, это цветок скучает в том месте по собственной матери, как я» — поразмыслила Даша.

Она отправилась в пустырь и заметила около камня тот мелкий цветок. Даша ни при каких обстоятельствах еще не видела для того чтобы цветка — ни в поле, ни в лесу, ни в книге на картине, ни в ботаническом саду, нигде. Она села на землю около цветка и задала вопрос его:

— Отчего ты таковой?

— Не знаю, — ответил цветок.

— А отчего ты на вторых непохожий?

Цветок снова не знал, что сообщить. Но он в первый раз так близко слышал голос человека, в первый раз кто-то наблюдал на него, и он не желал обидеть Дашу молчанием.

— Оттого, что мне тяжело, — ответил цветок.

— А как тебя кличут? — задала вопрос Даша.

— Меня никто не кличет, — сообщил мелкий цветок, — я один живу.

Даша осмотрелась в пустыре.

— Тут камень, тут глина! — сообщила она. — Как же ты один живешь, как же ты из глины вырос и не погиб, мелкий таковой?

— Не знаю, — ответил цветок.

Даша склонилась к нему и поцеловала его в светящуюся головку.

На другой сутки в гости к мелкому цветку пришли все пионеры. Даша привела их, но еще задолго, не доходя до пустыря, она приказала всем набраться воздуха и сообщила:

— Слышите, как прекрасно пахнет. Это он так дышит.

Пионеры продолжительно находились около мелкого цветка и наслаждались им, как храбрецом. Позже они обошли целый пустырь, измерили его шагами и сосчитали, сколько необходимо привезти тачек с золою и навозом, дабы удобрить мертвую глину.

Они желали, дабы и на пустыре почва стала хорошей. Тогда и мелкий цветок, малоизвестный по имени, отдохнет, а из семян его вырастут и не погибнут красивые дети, самые лучшие, сияющие светом цветы, которых нет нигде.

Четыре дня трудились пионеры, удобряя почву на пустыре. А по окончании того они ходили путешествовать в другие поля и леса и больше на пустырь не приходили. Лишь Даша пришла в один раз, дабы проститься с мелким цветком. Лето уже кончалось, пионерам необходимо было уезжать к себе, и они уехали.

А на второе лето Даша снова приехала в тот же пионерский лагерь. Всю продолжительную зиму она не забывала о мелком, малоизвестном по имени цветке. И она в тот же час отправилась на пустырь, дабы проведать его.

Даша заметила, что пустырь сейчас стал второй, он зарос сейчас цветами и травами, и над ним летали бабочки и птицы. От цветов шло благоухание, такое же, как от того мелкого цветка-труженика.

Но прошлогоднего цветка, жившего меж глиной и камнем, уже не было. Должно быть, он погиб в прошлую осень. Новые цветы были также хорошие; они были лишь несколько хуже, чем тот первый цветок. И Даше стало безрадостно, что нет прошлого цветка. Она отправилась обратно и внезапно остановилась. Меж двумя тесными камнями вырос новый цветок — такой же совершенно верно, как тот ветхий цвет, лишь несколько лучше его и еще красивее. Цветок данный рос из середины стеснившихся камней; он был живой и терпеливый, как его папа, и еще посильнее отца, по причине того, что он жил в камне.

Даше показалось, что цветок тянется к ней, что он кличет ее к себе безмолвным голосом собственного благоухания.

Андрей Платонов

НИКИТА

Рано утром мать уходила со двора в поле на работу. А отца в семействе не было; папа в далеком прошлом ушел на основную работу — на войну, и не возвратился оттуда. Ежедневно мать ожидала, что папа возвратится, а его все не было и нет.

В избе и на всем дворе оставался хозяином один Никита, пяти лет от роду. Уходя, мать ему наказывала, дабы Никита не сжег двора, дабы он собрал яйца от кур, каковые они снесли по закутам и под плетнями, дабы чужой петух не приходил во двор и не бил собственного петуха и дабы он ел в обед молоко с хлебом на столе, а к вечеру мать возвратится и тогда покормит его горячим ужином.

— Не балуй, Никитушка, отца у тебя нет, — сказала мать. — Ты умный сейчас, а тут все добро отечественное — в избе и во дворе.

— Я умный, тут добро отечественное, а отца нет, — сказал Никита. — А ты приходи поскорее, мама, в противном случае я опасаюсь.

— Чего ты опасаешься-то? На небе солнце светит, кругом в полях людно, ты не опасайся, ты живи смирно один…

— Да, а солнце так как далече, — отвечал Никита, — и его облако закроет.

Оставшись один, Никита обошел всю негромкую избу — горницу, после этого другую помещение, где стояла русская печь, и вышел в сени. В сенях жужжали громадные толстые мухи, паук спал в углу среди паутины, воробей пришел пеший через порог и искал себе зернышко в жилой почва избы.

Всех их знал воробьев: и Никита, и пауков, и мух, и кур во дворе; они ему уже надоели, и от них ему было скучно. Он желал сейчас определить то, чего он не знал. Исходя из этого Никита отправился потом во двор и пришел в сарай, где стояла в темноте безлюдная бочка. В ней, предположительно, кто-нибудь жил, какой-нибудь мелкий человек; днем он дремал, а ночью выходил наружу и ел хлеб, выпивал воду и думал что-нибудь, а наутро снова скрывался в бочку и дремал.

— Я тебя знаю, ты в том месте живешь, — приподнявшись на ногах, сообщил Никита сверху в чёрную гулкую бочку, а позже вдобавок постучал по ней кулаком. — Поднимайся, не дремли, лодырь! Чего зимний период имеется будешь? Иди просо полоть, тебе трудодень дадут!

Никита прислушался. В бочке было негромко. «Умер он, что ль?» — поразмыслил Никита. Но в бочке скрипнула ее древесная снасть, и Никита отошел от греха. Он осознал, что, значит, тамошний обитатель повернулся на бок или желал подняться и погнаться за Никитой.

Но какой он был — тот, кто жил в бочке? Никита сходу представил его в уме. Это был мелкий, а живой человек. Борода у него была долгая, она доставала до почвы, в то время, когда он ходил ночью, и он нечаянно сметал ею сор и солому, отчего в сарае оставались чистые стежки.

У матери сравнительно не так давно пропали ножницы. Это он, должно быть, забрал ножницы, дабы обрезать себе бороду.

— Дай ножницы! — негромко попросил Никита. — Папа придет с войны — все одно отымет, он тебя не опасается. Дай!

Бочка молчала. В лесу, далеко за деревней, кто-то ухнул, и в бочке также ответил ему тёмным ужасным голосом мелкий обитатель:

— Я тут!

Никита выбежал из сарая во двор. На небе светило хорошее солнце, облака не застили его на данный момент, и Никита в испуге поглядел на солнце, дабы оно защитило его.

— В том месте обитатель в бочке живет! — сообщил Никита, смотря на небо.

Хорошее солнце так же, как и прежде светило на небе и смотрело на него в ответ теплым лицом. Никита заметил, что солнце было похоже на погибшего дедушку, что всегда был нежен к нему и радовался, в то время, когда был живой и наблюдал на него. Никита поразмыслил, что дед стал сейчас жить на солнце.

— Дед, ты где, ты в том месте живешь? — задал вопрос Никита. — Живи в том месте, а я тут буду, я с мамой.

За огородом, в зарослях крапивы и лопухов, был колодец. Из него уже давно не брали воду, по причине того, что в колхозе вырыли второй колодец с хорошей водой.

В глубине того глухого колодца, в его подземной тьме, была видна яркая вода с облаками и чистым небом, идущими под солнцем. Никита согнулся через сруб колодца и задал вопрос:

— Вы чего в том месте?

Он считал, что в том месте живут на дне мелкие водяные люди. Он знал, какие конкретно они были, он их видел во сне и, проснувшись, желал их поймать, но они убежали от него по траве в колодец, в собственный дом. Ростом они были с воробья, но толстые, безволосые, влажные и вредные; они, должно быть, желали у Никиты выпить глаза, в то время, когда он дремал.

— Я вам дам! — сообщил в колодец Никита. — Вы для чего тут живете?

Вода в колодце внезапно замутилась, и оттуда кто-то чавкнул пастью. Никита открыл рот, дабы вскрикнуть, но голос его вслух не раздался, он занемел от страха; у него лишь дрогнуло и приостановилось сердце.

«Тут еще гигант живет и его дети!» — осознал Никита.

— Дед! — поглядев на солнце, крикнул он вслух. — Дед, ты в том месте? — И Никита побежал назад к дому.

У сарая он опомнился. Под плетневую стенке сарая уходили две земляные норы. В том месте также жили тайные обитатели. А кто они такие были? — Возможно, змеи! — Они выползут ночью, приползут в избу и ужалят мать во сне, и мать погибнет.

Никита побежал скорее к себе, забрал в том месте два куска хлеба со стола и принес их. Он положил у каждой норы хлеб и сообщил змеям:

— Змеи, ешьте хлеб, а к нам ночью не ходите.

Никита посмотрел назад. На огороде стоял ветхий пень. взглянуть на него, Никита заметил, что это голова человека. У пня были глаза, рот и нос, и пень без звучно радовался Никите.

— Ты также тут живешь? — задал вопрос мальчик. — Вылезай к нам в деревню, будешь почву пахать.

Пень крякнул в ответ, и лицо его стало сердитое.

— Не вылезай, не нужно, живи лучше в том месте! — сообщил Никита, испугавшись.

Во всей деревне было негромко на данный момент, никого не слыхать. Мать в поле на большом растоянии, до нее добежать не успеешь. Никита ушел от сердитого пня в сени избы. В том месте было не страшно, в том месте мать сравнительно не так давно дома была. В избе стало сейчас жарко. Никита желал испить молока, что покинула ему мать, но, взглянуть на стол, он увидел, что стол — это также человек, лишь на четырех ногах, а рук у него нет.

Никита вышел в сени на крыльцо. Вдалеке за колодцем и огородом стояла ветхая баня. Она топилась по-тёмному, и мать сказала, что в ней дед обожал купаться, в то время, когда еще живым был.

Банька была ветхая и омшелая вся, неинтересная избушка.

«Это бабушка отечественная, она не умерла, она избушкой стала! — в страхе поразмыслил Никита о дедушкиной бане. — Ишь, живет себе, вон у ней голова имеется — это не труба, а рот — и голова щербатый в голове. Она специально баня, а по правде также человек! Я вижу!»

Чужой петух вошел во двор с улицы. Он был похож по лицу на привычного дистрофичного пастуха с бородой, что по весне утонул в реке, в то время, когда желал переплыть ее в половодье, дабы идти гулять на свадьбу в чужую деревню.

Никита порешил, что пастух не захотел быть мертвым и стал петухом; значит, петух данный — также человек, лишь тайный. Везде имеется люди, лишь кажутся они не людьми.

Никита согнулся к желтому цветку. Кто он был? Вглядевшись в цветок, Никита заметил, как неспешно в круглом его личике являлось человеческое выражение, и вот уже стали видны мелкие глаза, шнобель и открытый мокрый рот, пахнущий живым дыханием.

— А я думал, ты правда — цвет! — сообщил Никита. — А дай я взгляну — что у тебя внутри, имеется у тебя кишки?

Никита сломал стебель — тело цветка — и заметил в нем молоко.

— Ты мелкий ребенок был, ты мать собственную сосал! — удивился Никита.

Он отправился к ветхой бане.

— Бабушка! — негромко сообщил ей Никита.

Но щербатое лицо бабушки гневно ощерилось на него, как на чужого.

«Ты не бабушка, ты вторая!» — поразмыслил Никита.

Колья из плетня наблюдали на Никиту, как лица многих малоизвестных людей. И каждое лицо было незнакомое и не обожало его: одно со злобой ухмылялось, второе злобно думало что-то о Никите, а третий кол опирался иссохшими руками-ветвями о плетень и планировал вовсе вылезти из плетня, дабы погнаться за Никитой.

— Вы для чего тут живете? — сообщил Никита. — Это отечественный двор!

Но незнакомые, злобные лица людей отовсюду без движений и зорко наблюдали на Никиту. Он посмотрел на лопухи — они должны быть хорошими. Но и лопухи на данный момент угрюмо покачивали громадными головами и не обожали его.

Никита лег на землю и прильнул к ней лицом. В почвы гудели голоса, в том месте, должно быть, жили в тесной тьме многие люди, и слышно было, как они корябаются руками, дабы вылезти оттуда на свет солнца. Никита поднялся в страхе, что везде кто-то живет и отовсюду смотрят на него чужие глаза, а кто не видит его, тот желает выйти к нему из-под почвы, из норы, из тёмной застрехи сарая. Он обернулся к избе. Изба наблюдала на него, как прохожая ветхая тетка из дальней деревни, и шептала ему: «У-у, непутевые, нарожали вас на свет — хлеб пшеничный бесплатно жевать».

— Мама, иди к себе! — попросил Никита далекую маму. — Пускай тебе половину трудодня запишут. К нам во двор чужие пришли и живут. Прогони их!

Мать не услышала сына. Никита отправился за сарай, он желал поглядеть, не вылезает ли пень-голова из почвы; у пня рот громадной, он всю капусту на огороде покушает, из чего тогда мать будет щи варить зимний период?

Никита с далека неуверено взглянуть на пень в огороде. Сумрачное, нелюдимое лицо, обросшее морщинистой корой, неморгающими глазами посмотрело на Никиту.

И на большом растоянии кто-то, из леса за деревней, звучно крикнул:

— Максим, ты где?

— В почве! — глухо отозвался пень-голова.

Никита обернулся, дабы бежать к матери в поле, но упал. Он занемог от страха; ноги его стали сейчас, как чужие люди, и не слушались его. Тогда он пополз на животе, как будто бы был еще мелкий и не имел возможности ходить.

— Дед! — тихо сказал Никита и взглянуть на хорошее солнце на небе.

Облако зазастило свет, и солнца сейчас не было видно.

— Дед, иди снова к нам жить!

Дедушка-солнце показался из-за облака, словно бы дедушка сходу отвел от собственного лица чёрную тень, дабы видеть собственного слабого внука, ползшего по земле. Дедушка сейчас наблюдал на него; Никита поразмыслил, что дедушка видит его, поднялся на ноги и побежал к матери.

Он бежал продолжительно. Он пробежал по пыльной безлюдной дороге всю деревенскую улицу, позже уморился и сел в тени овина на околице.

Никита сел ненадолго. Но он нечаянно опустил голову к почва, уснул и пришёл в сознание только кожный покров. Новый пастух гнал колхозное стадо. Никита отправился было потом, в поле к матери, но пастух сообщил ему, что уже время позднее и мать Никиты в далеком прошлом ушла с поля ко двору.

Дома Никита заметил мать. Она сидела за столом и наблюдала, не отводя глаз, на ветхого воина, что ел хлеб и выпивал молоко.

Воин поглядел на Никиту, позже встал с лавки и забрал его к себе на руки. От воина пахло теплом, чем-то хорошим и смирным, землёй и хлебом. Никита оробел и молчал.

— Здравствуй, Никита, — сообщил солдат. — Ты уж в далеком прошлом позабыл меня, ты грудной еще был, в то время, когда я поцеловал тебя и ушел на войну. А я-то не забываю тебя, умирал и не забывал.

— Это твой папа к себе пришел, Никитушка, — сообщила мать и утерла передником слезы с лица.

Никита осмотрел отца — лицо его, руки, медаль на груди — и потрогал ясные пуговицы на его рубахе.

— А ты снова не уйдешь от нас?

— Нет, — сказал папа. — Сейчас уж век буду с тобой вековать. Неприятеля-неприятеля мы погубили, пора о тебе с матерью думать…

Наутро, Никита вышел во двор и сообщил вслух всем, кто жил во дворе, — и лопухам, и сараю, и кольям в плетне, и пню-голове в огороде, и дедушкиной бане:

— К нам папа пришел. Он век будет с нами вековать.

Во дворе все молчали; видно, всем стало боязно отца-воина, и под почвой было негромко, никто не корябался оттуда наружу, на свет.

— Иди ко мне, Никита. Ты с кем в том месте говоришь?

Папа был в сарае. Он осматривал и пробовал руками топоры, лопаты, пилу, рубанок, тиски, разные железки и верстак, что были в хозяйстве.

Отделавшись, папа забрал Никиту за руку и отправился с ним по двору, оглядывая — где, что и как стояло, что было цело, а что погнило, что было необходимо и что нет.

Никита так же, как день назад, наблюдал в лицо каждому существу во дворе, но сейчас он ни в одном не заметил тайного человека; ни в ком не было ни глаз, ни носа, ни рта, ни не добрый жизни. Колья в плетнях были иссохшими толстыми палками, слепыми и мертвыми, а дедушкина баня была сопревшим домиком, уходящим от старости лет в почву. Никита кроме того пожалел на данный момент дедушкину баню, что она умирает и больше ее не будет.

Папа сходил в сарай за топором и начал колоть на дрова ветхий пень на огороде. Пень сходу начал разваливаться, он сотлел полностью, и его сухой прах дымом встал из-под отцовского топора.

В то время, когда пня-головы не стало, Никита сообщил отцу:

— А тебя не было, он слова сказал, он был живой. Под почвой у него ноги и пузо имеется.

Папа повел сына к себе в избу.

— Нет, он в далеком прошлом погиб, — сообщил папа. — Это ты желаешь всех сделать живыми, по причине того, что у тебя хорошее сердце. Для тебя и камень живой, и на луне покойная бабушка опять живет.

— А на солнце дед! — сообщил Никита.

Днем папа стругал доски в сарае, дабы перестелить заново пол в избе, а Никите он также разрешил работу — выпрямлять молотком кривые гвоздики.

Никита с охотой, как большой, начал работату молотком. В то время, когда он выпрямил первый гвоздь, он заметил в нем мелкого хорошего человечка, радовавшегося ему из-под собственной металлической шапки. Он продемонстрировал его отцу и сообщил ему:

— А отчего другие злые были — и лопух был не добрый, и пень-голова, и водяные люди, а данный хороший человечек?

Папа погладил яркие волосы сына и ответил ему:

— Тех ты придумал, Никита, их нет, они непрочные, оттого они и злые. А этого гвоздя-человечка ты сам трудом сработал, он и хороший.

Никита задумался.

— Давай все трудом трудиться, и все живые будут.

— Давай, сынок, — дал согласие папа. — Давай, хороший Кит.

Папа, вспоминая Никиту на войне, постоянно называл его про себя «хороший Кит». Папа знал, что Никита появился у него хорошим и останется хорошим на целый собственный продолжительный век.

Э. Асадов «Золотая кровь»


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: