Экономический материализм

КАК ФИЛОСОФИЯ ХОЗЯЙСТВА

I. ЭКОНОМИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ

КАК НАУКА и Философия

Весьма легко осуждать так называемый экономический материализм, обнаруживая всю его невыработанность, незаконченность, некрасивую однобокость. Он имеет через чур много незащищенных, открытых для критики сторон. Среди философов он вызывает к себе только пренебрежительное отношение за собственный наивный материализм и грубый догматизм, и из-за данной порочности его философской формы они не хотят вдумываться в существо его неприятности. Для образованной же публики, сочувствующей всему высокому и красивому и превыше всего дорожащей эстетической культурой, экономический материализм через чур очень сильно пахнет рабочим позже и фабричным дымом, ей он представляется варварством, которое не может осознавать культурных сокровищ, и с миной самодовольной брезгливости она отворачивается, отвергая его без внутреннего к нему внимания. Наконец, широкие полки его социалистических приверженцев, сделавших из него догмат пролетарского катехизиса, кроме этого мало способны поднять его научный и философский престиж. И по большому счету может показаться, что философскому исследователю отечественных дней совсем нечего делать с экономическим материализмом, так же как, к примеру, с материализмом Фогта и Молешотта, и нужно покинуть его в покое. Однако мы полагаем, что на такое к нему пренебрежение мы не имеем права , пока мы без шуток не посчитались с проблемой экономического материализма. Жизненное же значение неприятности экономического материализма совсем несоизмеримо с несовершенством и незаконченностью его философской формы, которая есть для него относительно случайной и несущественной и не уничтожается неприемлемостью его философских предпосылок. И ни пренебрежением, ни брезгливостью нельзя умалить либо стереть с лица земли значение данной неприятности, которая так же, как и прежде завлекает к себе внимание свежих, незагипнотизированных критицизмом либо эстетизмом умов. Экономический материализм, как, но, и всякое учение, ставящее серьёзную и жизненную проблему, не хватает , от него отвернувшись в бессилии либо же по отсутствию к нему интереса, его нужно преодолеть, а преодолеть возможно лишь хорошим методом, признав его правду, понимая его мотив, но отклоняя наряду с этим его извращения и ограниченность. В экономическом материализме говорит жёсткая жизненная честность, он отдает внимание значению потребности, заботы о куске насущного хлеба, которая тяготеет над большинством человечества. Но не за эти лишь этические собственные черты, но и по собственному философскому значению он обязан занять и в истории философии собственный определенное, ему одному принадлежащее место. Он имеется первая попытка философии хозяйства, в нем в первый раз сознательно, поставлена ее неприятность, в истории мысли раздался новый мотив, навеянный, само собой разумеется, не кабинетным умозрением, но жизненными впечатлениями действительности. И эта жизненность его мотива свидетельствует, с отечественной точки зрения, и о философской подлинности, неизмышленности главной темы экономического материализма. Но, сейчас для него наступил еще и совсем неожиданный бенефис. Как раз, оценка философского значения экономического материализма на данный момент поднята в связи с удачами философии прагматизма, что к нему в известном смысле приближается. Отношение между ними возможно выразить так, что экономический материализм воображает одну из разновидностей прагматизма, имеется как бы его частный случай, его возможно было бы исходя из этого назвать экономическим прагматизмом. И этим влиятельным, не смотря на то, что и поверхностным философским учением отечественных дней с новой стороны подчеркивается жизненность и значительность главного мотива экономического материализма.

Экономический материализм как философское учение ориентирует философию на факте хозяйства. Притом для него это не есть только одна из вероятных философских ориентировок, допускающая рядом и другие, она имеется по большому счету единственно вероятная ориентировка, философия хозяйства имеется сущая истина (не смотря на то, что в обиходе экономического материализма и не имеется таких выражений), это имеется философия ???’ ??????, полная философская совокупность, постигающая тайну бытия и раскрывающая ее в научной теории. Тут слышен отзвук Гегеля с притязанием последнего на абсолютность его совокупности, а потому на ее единственность. Утеряв многие сильные стороны гегельянства, экономический материализм удержал эту его притязательность, его абсолютизм. Вместе с гегельянством он разделяет и отличающий последнее конечный интеллектуализм: не обращая внимания на иррациональный темперамент главного фактора истории, как раз развития производительных сил, которое совершается с слепой механической необходимостью, экономический материализм, но, не сомневается, что эта иррациональная реальность, неизменно запутанная всевозможными иллюзорными идеологиями, в нем приобретает собственный адекватное и притом в полной мере рациональное выражение, не допускающее уже никакого чёрного, нерационализируемого остатка либо базы и не оставляющее места ни для каких тайн. Тайна жизни в полной мере раскрыта экономическим материализмом. Относительно с интеллектуализмом гегельянства, для которого мышление равняется бытию, все разумное вправду, а все настоящее разумно, данный интеллектуализм, вместо панлогизма утверждающий пан-алогизм, иррациональность и всеобщую слепоту, выясняется, само собой разумеется, обременным несоответствием, которого не знал Гегель. Эту линии экономический материализм разделяет, но, со всем материализмом как до-гегелевского, так и после-гегелевского толка.

Экономический материализм по собственному смыслу является философией истории метафизического либо уж по крайней мере метаэмпирического характера, так сообщить, историческую онтологию. Этому не мешает то, что, следуя духу времени с его реакцией идеализму, под сильным влиянием материалистически окрашенного позитивизма Фейербаха, творцы экономического материализма объявляли войну всякой метафизике и видели в нем ее ниспровержение. Они полагали, что в нем вскрываются материальные корни всякой метафизики и тем изобличается ее иллюзорно-идеологический темперамент. В конечном итоге, но, экономический материализм представляет собой, как и по большому счету материализм, только наивную либо догматическую метафизику, не сознавая, но, собственной природы. История философии полна примерами подобного рода бессознательной метафизики. Экономический материализм ставит себе проблему, без сомнений, метафизического характера, точь-в-точь ту же самую, которую разрешает в собственной сознательно метафизической философии истории Гегель. Известное поставление вверх ногами (auf den Kopf stellen) Гегеля, которое приписывает себе Маркс, касается только содержания учения, как раз роль глобального духа приписывается экономическому базису, но не его неприятности, которая остается совсем тою же самой. Марксизм в этом отношении вправду имеется заново перелицованное гегельянство (само собой разумеется, лишь в философии истории). Достаточно ближе вникнуть в сущность философии истории Гегеля, дабы убедиться, насколько велико это сродство и это влияние. Первый вопрос, что Гегель ставит в философии истории, таков: каков суть глобальной истории, что в ней происходит либо что из нее получается? В соответствии неспециализированному содержанию собственной философии, в соответствии с которой глобальный дух приходит в самосознание, только осуществляя себя методом свободы, Гегель отвечает: глобальная история имеется прогресс в сознании свободы. Эту идея, кроме того эту формулу заимствуют у него (само собой разумеется, чисто внешним образом) Энгельс и Маркс, каковые говорят о прыжке из царства необходимости в царство свободы, причем последнее отождествляется у них с социалистическим страной будущего. При всем отрицании исторической телеологии и при всем рвении удержаться на механическом (естественнонаучном, т. е. чисто каузальном) понимании истории, неспециализированная ее концепция тут кроме этого оказывается имманентно-телеологической: история не разыгрывается впустую, но ведет к определенной, внутренне закономерной цели. Второй вопрос, что ставит Гегель в собственной философии истории, таков: как совершается движение истории, какими средствами осуществляется ее цель? По Гегелю, материалом истории являются человеческие интересы, отдельные потребности, всевозможные эгоистические мотивы, и перемещения страстей, создающие собой исторических деятелей. Эти частные мотивы, само собой разумеется, совсем не совпадают с задачами истории, и люди не ведают о них, лишь у великих людей их частные цели содержат в себе субстанциальный элемент, составляющий волю мирового духа. Но эта последняя пользуется интересами и человеческими стремлениями в собственных видах; сами того не сознавая, люди реализовывают ее рвения, и в этом состоит хитрость разума (List der Vernunft), заставляющая людей кроме ведома выполнять его намерения. Это — объективная, над-эмпирическая, метафизическая закономерность истории. Экономический материализм эту идею ассимилирует следующим образом. Он кроме этого говорит, что история имеется игра интересов и страстей, которая в совокупности собственной образует борьбу экономических классов. В истории действует закономерность, идущая потом частных целей отдельных лиц либо групп, и эта закономерность определяется развитием производительных сил, которое проходит собственные ступени, подобные фазисам самосознания глобального духа. И тут действует хитрость, лишь не разума, но экономического базиса. Маркс, сосредоточивший все внимание на отличии собственного учения от гегелевского по содержанию незаметно для себя принял из него без критики то, что значительно серьёзнее содержания, метафизическую постановку неприятности, совсем в духе гегелевского онтологизма, и в этом он опять-таки не отличается от всего после-гегелевского материализма, что также поставил на голову гегелевский идеализм и на его же неприятности дал только новый ответ. Как философия истории экономический материализм не есть эмпирическая, научно-хорошая теория исторического развития, но имеется онтология, это — самая серьёзная его философская изюминка. Как онтологическая метафизика он разделяет неспециализированную судьбу со всеми онтологическими совокупностями: спиритуалистическими, материалистическими, идеалистическими ли, все равно. Пред судом последовательного позитивизма либо неокантианского критицизма он одинаково недозволителен и ненаучен, как философия Шеллинга, Шопенгауэра, Гегеля, Соловьева, Гартмана и т. д., потому что он задаёт вопросы о том, о чем нельзя спрашивать с надеждой взять научный ответ, как раз о том, что стоит за историческими явлениями, составляя их метаэмпирическую, метафизическую базу. Неприятность экономического материализма в сущности такова: что стоит за видимой многообразием и пестротой исторических явлений? какова единая закономерность, связывающая запутанную множественность ярких, ближайших обстоятельств и их обосновывающая? Это имеется не только метафизика истории по большому счету, но и притом определенного, как раз монистического типа: от Гегеля она унаследовала данный монизм, в соединении с диалектическим способом (не смотря на то, что гегелевская диалектика наивно принята тут за обычный эволюционизм, как ни мало неспециализированного она с ним имеет), из-за чего она именует себя время от времени диалектическим материализмом. И центральное учение экономического материализма о надстройке и базисе отвечает именно на эту онтологическую проблему. В соответствии с этому учению вся историческая судьба человечества в ее внешних и внутренних, политических и социальных, культурных и духовных проявлениях имеется только надстройка над экономическим базисом, следовательно, не имеет независимого метафизического бытия, имеется лишь рефлекс, т. е. оказывается онтологически обусловлена совсем в таком же смысле, в каком все эмпирические события истории у Гегеля обусловлены победным шествием глобального духа, проходящего различные фазы собственного развития. Этим утверждением ни Маркс, ни Гегель отнюдь не отрицают замечательного бытия всего того, что ими не согласится самостоятельно существующим в онтологическом смысле, либо что имеется лишь рефлекс. Все, что есть надстройкой — и государство, и право, и религия, и мораль, — все это и в экономическом материализме не объявляется несуществующим, наоборот, и для Маркса вся эмпирическая пестрота истории существует равно как и для всех, и яркая причинная сообщение исторических событий являет картину множественности обстоятельств, запутанности событий, которую нельзя уложить ни в какую монистическую схему. Эмпирическая история имеет собственный прагматизм событий, что и устанавливается исторической наукой. Причинность экономического базиса существует лишь in letzter Instanz, а вовсе не лежит на поверхности. Это возможно перевести на философский язык лишь так: она имеет метафизическое, а не эмпирическое значение, она не связывает конкретно явлений, но стоит за явлениями как их нуменальная база. Отношение базиса к надстройке таково, как отношение Ding an sich и явлений в совокупности Канта либо, еще определеннее, в совокупности Шопенгауэра: экономический базис имеется нумен историй, лежащий в базе всех ее феноменов и их собою порождающий, и отношение, существующее между нуменом и феноменами, миром интеллигибельным и эмпирическим, само собой разумеется, не может быть приравнено эмпирической причинности истории; в случае если характеризовать и это отношение понятием причинности, то направляться прибавить, что онтологическая причинность лежит весьма глубоко и потому не нужно искать ее на поверхности. А тут мы можем иметь совсем иную картину причинности, множественную, пеструю, не раскрывающую, а скорее закрывающую единую подлинную, нуменальную причинность, действующую in letzter Instanz. Дабы познать ее, необходимо мочь посмотреть в глубину, вовнутрь механизма, и только по окончании того, как будет познана — не научно-эмпирическим, но спекулятивным либо интуитивным методом — эта Ding an sich, ее незримое веяние будет почувствовано и в эмпирической действительности, и последняя станет понятна по собственному внутреннему смыслу. Так построяются по большому счету совокупности метафизики истории, к примеру, у Фихте, Шеллинга, Гегеля, Гартмана, Владимира Соловьева, либо, ранее, у блаж. Августина, у Боссюэта, у Гердера. Такой же суть приобретает и теория экономического материализма либо, по крайней мере одна ее сторона, согласно нашей точке зрения, самая существенная и характерная. Но благодаря отсутствию философской ясности в расчленении и постановке неприятности в теории экономического материализма кроме того у Энгельса и Маркса (не говоря уже об их последователях) возможно подметить пара разных порядков мысли, каковые не хорошо между собой мирятся, но всегда перекрещиваются. В первую очередь ко мне относится мнимая научность экономического материализма, которою он так кичится, которую так старательно подчеркивает в сумбурной идее научного социализма, либо социализма как науки. Экономический материализм как наука, следовательно, как совокупность обобщений довольно фактического хода истории, сводящих ее в основном к развитию экономики, имеется что-то совсем хорошее от него же как метафизики, и смешение научной и метафизической теории, которое тут совершается, ведет к совсем непреодолимым трудностям, и в первую очередь методологического характера. В случае если экономический материализм желает быть теорией исторического развития, научным истолкованием фактов либо их обобщением, то разумеется, что для того чтобы рода теория, какого именно бы то ни было содержания, не выставляется а priori, ante facta, но возможно отстаиваема лишь post facta. Она получается как следствие научного изучения и притом имеет силу только в его пределах. Она сохраняет темперамент неполного наведения, donec corrigetur, и исходя из этого неизменно возможно опровергнута новыми фактами. Говоря принципиально, для этого достаточно кроме того одного факта, ей противоречащего, как его достаточно и для ниспровержения любого кроме того из самый прочно установленных эмпирических законов естествознания, хотя бы закона тяготения. Разумеется, подобный закон ни при каких обстоятельствах не имеет возможности притязать на такое универсальное значение априори, на какое сначала, и притом до изучений, в долг, начал притязать экономический материализм. Запрещено, провозглашая собственную научность, одновременно с этим попирать ее элементарные требования. притязательность и Универсальность экономического материализма возможно осознана и в известном смысле оправдана только в том случае, если мы будем видеть в нем метафизику истории, потому что, как указано выше, метафизические положения опираются не на научно-эмпирические основания а также по-своему растолковывают эмпирию. Но отстаивать права и притязания метафизики под флагом умелой науки — это значит впадать как минимум в недоразумение. В этом пункте Маркс вправду ставит Гегеля вверх ногами и притом делает это значительно радикальнее, нежели при замене глобального духа экономическим базисом в метафизике истории. Такое превращение экономического материализма в научно-эмпирическую теорию, в науку, неизбежно должно было повести и к его измельчанию в сравнении с начальным планом. Транспонированный в этом тоне, он утрачивает величественный дух Гегеля, и в него вселяется совсем не величественный дух Иер. Бентама с его моральной математикой, вместе с меркантильным духом хорошей политической экономии. В экономическом материализме дух Гегеля борется с чуждым ему духом Бентама и Рикардо, причем фактическая победа остается за последними. Но это и приводит экономический материализм к философскому разложению, по причине того, что запрещено в один момент пребывать в двух плоскостях, пробуя совместить несовместимые между собою черты. Экономический материализм в бентамизме вульгаризуется и принимает резкие, угловатые и часто карикатурные формы. Он вырождается в рвение растолковывать все из жадности и видеть одну экономическую подоплеку в величайших перемещениях истории: история реформации преобразовывается в землевладения и историю свиноводства XVI века, а история первохристианства — в историю рабства, пролетариата и латифундий в Римской империи и т. п. Бентам учил о том, что человек руководится в собственной деятельности только мыслями пользы и выгоды, хотя бы в самом широком смысле, и в них он видел критерий нравственности. Он был уверен, потом, что человеческие мотивы поддаются правильному исчислению, и осознавал социологию как нравственную математику. В ней утилитаризм с энтузиазмом не меньшим, чем в экономическом материализме, мнил отыскать универсальное истолкование всех человеческих дел. Бентамовскую идею об интересе как главном двигателе людской психологии перевела на собственный язык фритредерская политическая экономия с Рикардо во главе. Показалась фикция экономического человека, бентамиста в области хозяйства, и без того как политическая экономия разглядывала жизнь лишь чрез очки собственного особого научного интереса, забывая либо игнорируя все другое, то и получалось время от времени чувство, что экономический человек для нее имеется по большому счету человек либо что по природе он имеется лишь хозяйственный самолюбец. Экономический материализм, как социальный бентамизм, эту же самую идею, не подвергая ее критическому изучению, распространил с индивидов на публичные группы и начал говорить не о личном, но уже о классовом интересе. История, которая Бентаму представлялась как борьба заинтересованностей отдельных лиц, у Маркса начала рассматриваться как борьба классов, показалась мысль классовой борьбы в качестве объяснения исторического процесса. Из данной догматически принятой предпосылки вытекает методологическое правило: искать для всякого исторического явления подпочвы в классовой борьбе и в экономическом базисе и не успокаиваться , пока она не будет так или иначе найдена. И без того как при эластичности, а часто и скудости исторического материала практически в любое время возможно в нем заметить то, в наличности чего наперед уверен, — историческая кухня в этом отношении значительно снисходительнее, чем естественнонаучная лаборатория, — то мы и имеем множество экономических истолкований разных явлений истории: права, религии, науки, литературы, искусства. Ветхие путы метафизики Гегеля, вслух отвергаемой, целы и сейчас, и наличность quasi-научного, а в конечном итоге метафизического a priori экономического материализма с его диалектическим способом (этим ужасным недоразумением) вносит тенденциозность в научное изучение, от которой свободны и открытая, сознательная метафизика и настоящий, последовательный научный эмпиризм. Но, само собой разумеется, кроме экономического материализма, как монистической метафизики истории, с ее социальным бентамизмом, требующим все сводить к экономическим заинтересованностям и для обличения последних чинящим необычный экономический сыск над историей, существует и вправду научное направление в историографии, останавливающееся самый с радостью на экономической стороне истории. Данный исторический экономизм не притязает ни на какую априорную монистическую философию истории. Он интересуется экономической стороной истории легко только по мотивам исторического реализма, ввиду той неоспоримой жизненной важности, которую имеет хозяйство, но ему остается чуждо рвение к методологическому монизму, к вытягиванию истории не смотря ни на что на прокрустово ложе экономических заинтересованностей. Наоборот, он легко мирится — либо, по крайней мере, обязан мириться — с эмпирическим плюрализмом, с признанием множественности исторических обстоятельств либо факторов и их многообразного сотрудничества. Экономическое направление в истории, не смотря на то, что и довольно часто смешивается с экономическим материализмом, в конечном итоге совсем ему чуждо, потому что оно целиком и полностью остается в области исторического прагматизма и ни на какую философию истории не притязает. И как раз в этом направлении, в силу его научной непредвзятости, и производятся полезные научные изучения, раскрывающие настоящее значение хозяйства в историческом развитии и двигающие вперед экономическую историю.

Итак, экономический материализм имеется метафизика истории, которая, не сознавая собственного настоящего характера, считает себя наукой, но не делается целиком и полностью ни той, ни второй. В данной его двойственности заложено несоответствие, его разъедающее. Но в этом отношении его будущее по большому счету поучительна и для всякой теории исторического процесса. Как она вправду научна, т. е. эмпирична, она отражает на себе состояние изучения в данную эру и не уполномочена притязать на утверждения более неспециализированного значения. Всякое же неспециализированное утверждение явным образом выводит за пределы строгой эмпирии и должно быть возведено к версиям более характера, устанавливаемым философией. Иначе говоря всякое неспециализированное учение исторической философии имеется уже метафизика истории — все равно, выставляется ли оно Гегелем либо Контом, Марксом либо Гердером, Боссюэтом либо Лассалем. И нужно наблюдать на это открытыми глазами.

II. Несоответствия

Исторический материализм


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: