Экономического материализма

Главная идея экономического материализма в том, что хозяйству в собственности определяющая роль в истории и в жизни, либо что вся культура имеет хозяйственную природу, носит на себе ее отпечаток. Он осознаёт мир как хозяйство. Забранная по существу и высвобожденная от извращений и карикатурности, эта идея глубока и велика, и потому она способна к углублению и дальнейшему развитию. В экономическом материализме находит выражение чувство неволи бытия в плену стихий, в оковах хозяйственной необходимости, в нем отражается трагизм смертной, а потому обреченной на постоянную борьбу со смертью судьбы. Ему свойственна та особенная и жёсткая честность пессимизма, которая не опасается неприятной истины, не смотря на то, что, но, и сами творцы, и теперешние последователи экономического материализма не хватает сознают всю пессимистичность собственной теории (но, источник их оптимистического настроения содержится не столько в истинах экономического материализма, сколько в вере в его преодолимость в истории при помощи прыжка из необходимости в свободу, иначе говоря в социалистической эсхатологии, только механически связанной с данной теорией). Хозяйство, т. е. расширение жизни и трудовая защита, трудовое творчество судьбы, имеется неспециализированный удел человечества, хозяйственное, т. е. трудовое, отношение к миру имеется начальное и самое общее его самоопределение. Человек ничего не творит заново, чего бы уже не было в природе в скрытом либо потенциальном виде, но он выявляет эти силы судьбы и осуществляет ее возможности лишь трудом, и данный труд, направляемый одинаково как на внешний мир, так и на самого себя, затрачиваемый на производство как материальных благ, так и духовных сокровищ, и формирует то, что в противоположность природе, т. е. начальному, данному и даровому, носит название культуры. Культура только трудом человечества высекается из природы, и в этом смысле возможно сообщить, вместе с экономическим материализмом, что вся культура имеется хозяйство. Хозяйственный труд, либо культурное творчество человечества, порождается и поддерживается потребностью судьбы в самозащите и саморасширении. Конечно наряду с этим, что он обнаруживает рост, имеет собственные градации, на каждой данной ступени развития ему характерна неспециализированная социальная связность либо социальная организация, как это совсем правильно подмечено в экономическом материализме. Определять неспециализированные базы хозяйственного процесса имеется дело философии хозяйства с ее необычными проблемами, установлять же связность и обоюдную зависимость различных проявлений хозяйственного труда либо, что то же, различных сторон культуры имеется дело эмпирической науки, конкретной истории, и выставлять тут теорию a priori, в противном случае как в форме малосодержательных неспециализированных мест, нереально по тем же самым обстоятельствам, по каким по большому счету история не может быть установляема a priori. Из всеобщности и необходимости хозяйственного отношения к миру проистекает множество предпосылок, и те и другие призвана вскрывать философия хозяйства. Но, натолкнувшись тут на столь серьёзную тему, экономический материализм сбивается с верного пути и переходит к совсем второму порядку мыслей. Его несчастие наряду с этим пребывает в том, что, вместо того дабы поставить в центре внимания как раз проблему хозяйства со всеми его предпосылками и дать независимый философский ее анализ, экономический материализм берет понятие хозяйства уже готовым из особой науки, как раз из политической экономии. Маркс-политэконом парализует тут Маркса-философа, и уж еще в основном направляться это сообщить про его последователей. Но то условное, научно-прагматическое понятие хозяйства, хозяйственного труда, производительных сил, которым располагает политическая экономия, возможно, и достаточно для ее особых целей, но имеет значение лишь в пределах данной особой постановки вопроса, которая считается только с в полной мере определенными задачами, но, само собой разумеется, не берет вопроса в его философской широте. Потому что в случае если философское изучение интересуется связью изучаемых явлений с целым, то специально-научное имеет преднамеренно односторонний темперамент, носит следы научного прагматизма. Политическая экономия может для себя удовлетвориться таким понятием о труде, какое мы находим, к примеру, у Преисподняя. Смита, Рикардо, Родбертуса либо Маркса (ср. пред. гл.). Хозяйственный труд тут имеется труд, направленный на производство лишь материальных благ, либо меновых сокровищ (из-за чего и философия хозяйства без всяких бесед именуется экономическим материализмом, не смотря на то, что в конечном итоге она вовсе не есть обязательно материализм, поскольку и само хозяйство имеется процесс столько же материальный, сколько духовный). Наряду с этим политическая экономия может вовсе и не задаваться неспециализированным вопросом о том, как вероятен труд (подобно тому как любая особая наука не задаёт вопросы, как по большому счету вероятно познание) либо каковы отношения человека к природе, какие конкретно неспециализированные возможности ими намечаются. Политическая экономия остается чужда философской антропологии и еще более далека от всякой натурфилософии, — природа без дальних рассуждений рассматривается в ней как мастерская либо кладовая для сырых материалов, словом, лишь как возможность хозяйственного труда. Данный труд она вычисляет главным, кроме того фактически единственным причиной производства, имеющим значение с позиций людской хозяйства: из этого смитовское определение достатка как годового труда, из этого неординарная живучесть априорно принимаемых трудовых теорий сокровища, труда, капитала, прибыли. Политическая экономия рассуждает тут столь же условно и прагматически, как тот земледелец, что связывает собственный урожай лишь с фактом собственного посева, не смотря на то, что разумеется, как не хватает этого представления для понимания всего процесса произрастания растений.

Экономический материализм берет хозяйство в политикоэкономическом смысле и этим обрекается вправду на беспросветный материализм. Его задачей при таких условиях неизбежно выясняется не изучение хозяйственной стороны судьбы как неприятности, философии хозяйства, но натягивание доказательств per fas et nefas относительно зависимости всей культуры и всей жизни от хозяйства в политико-экономическом смысле, и экономическая наука для философии истории конечно приобретает тут то же значение, что логика в философии Гегеля, т. е. онтологии. Понятия форм производства, с диалектической необходимостью сменяющих друг друга на известной ступени развития производительных сил, разумеется, выработаны на верстаке политической экономии для ее потребностей, но сейчас оказывается нужным пристегивать к ним всю духовную историю , разрезая ее на куски в соответствии этим политико-экономическим схемам. Но, само собой разумеется, политической экономии в конечном итоге вовсе не в собственности значение исторической онтологии, она имеется только особая наука, как любая вторая, и эта попытка для того чтобы ее превращения в онтологию неизбежно ведет к последовательности натяжек, извращений, насилий над фактами.

Это незаконное потребление понятий политической экономии в качестве исчерпывающих категорий философии хозяйства совсем закрывает логические горизонты для экономического материализма. Он остается логически скован ими, видя перед собой готовые уже и исчерпывающие категории в том месте, где должны бы еще находиться неприятности. Он обрекается этим на логическое несовершеннолетие и остается невыработанным и незаконченным (unfertig und nicht ausgedacht), как его характеризовал еще Штаммлер. Но он имел в виду наряду с этим только невыработанность критической формы, гносеологическую сторону, отечественное же суждение касается и самого существа. Благодаря применению негодных средств, как раз намерено научных понятий к разрешению неприятностей философии хозяйства, экономический материализм проходит мимо настоящих неприятностей, их не подмечая; но формирует для себя множество вымышленных, неверно поставленных и неисправимых для разрешения неприятностей, стремясь изобразить мир как он имеется, но одновременно с этим глядя на него через окрашенные очки. Таково происхождение всевозможных опытов экономического истолкования истории. Экономический материализм в этом смысле имеется не что иное, как философская мания величия, развившаяся у политической экономии, которая возвела себя в ранг исторической онтологии. И тут Гегель был вправду поставлен вверх ногами: у него такое онтологическое значение имела логика, но не как особая наука, какую мы знаем сейчас, но как учение об неспециализированных формах мышления-бытия, у Маркса же это значение взяла политическая экономия легко как особая наука.

Экономический материализм желает быть философией истории, материалистическим пониманием истории (materialistische Geschichtsauffassung); в это же время как по логической собственной структуре он является доктриной социологическую, а не историческую. Он пытается, в соответствии с мысли Маркса, перевоплотить социальную науку, включая ко мне и историю, в естествознание, т. е. установить однообразные, неизменные законы социальной судьбе, по которым возможно наперед предустанавливаемо все совершающееся в истории. Законы эти должны быть одинаково пригодны и для диагноза и для прогноза; напав на закон развития общества, возможно научно предустановлять его будущее, и потому передовая страна показывает путь будущего развития отсталой. Под естествознанием тут, разумеется, очевидно такое рассмотрение событий, при котором они берутся только со стороны собственного сходства, собственной общности между собою, либо типичности, а не со стороны собственной личной неповторяемости, налагающей на них печать историзма. Но понятия исторического и социологического взаимно отталкиваются и друг друга исключают. Социологическими средствами возможно освещать узнаваемые стороны истории, приближаться к ее пониманию в том, что в ней есть повторяемым либо обычным, но для постижения конкретной истории нужно опуститься на самое дно лично-исторического, неповторяемого. Но тогда нужно либо вовсе отказаться либо, по крайней мере, внести ограничения и существенные изменения в идею естественнонаучных законов, составляющую логический пафос экономического материализма, что всегда колеблется между пониманием социологии как истории, а истории как социологии. И особенно светло это отражается в задачах и темах, каковые он себе ставит: в одних случаях тут намечается материалистическое истолкование чуть ли не конкретного исторического явления — не только христианской религии либо средневекового рыцарства, но и поэзии Шекспира либо Пушкина, в других же подобные благоглупости находят решительное осуждение от самих приверженцев экономического материализма, и на первый замысел выступает не то социологическая, не то метафизическая letzter Instanz, в которую стыдливо и скрывается экономический фактор. Так как по начальному собственному смыслу экономический материализм имеется философия истории, чисто метафизическое учение о общей исторической закономерности, то и, преобразовываясь в научную теорию, он удерживает эту логическую собственную особенность, но заменяет метафизическую закономерность социологической, т. е. также метаисторической. Но как в том, так и в другом собственном понимании он, оставаясь чужд настоящей конкретной истории, но хочет как раз ее растолковывать и о ней делать научные предсказания. Именно поэтому в истории развития экономического материализма накопился таковой последовательность противоречий и неясностей, каковые кроме того не разрешают сейчас с точностью выявить, каково же подлинное логическое лицо экономического материализма, — он выясняется хамелеоном, неизменно меняющим собственную логическую окраску в зависимости от событий.

Социологизм экономического материализма ни в чем не обнаруживается с таковой ясностью, как как раз в том, что он приписывает себе свойство к научному предсказанию, которое образовывает его центральный эсхатологический нерв, — как раз именно поэтому он делается исторической философией социализма. Но к чему относится данный прогноз, какова область его компетенции? Имеется ли это только выражение социологической тенденции, установляемой, во-первых, ceteris paribus, при предположении неизменности главных элементов развития (чего мы, само собой разумеется, ни при каких обстоятельствах не имеем в истории), а во-вторых, только для данной, совершенно верно очерченной области взаимоотношений, для данной социальной совокупности, так, как установляет собственные прогнозы статистика? Либо же, наоборот, речь заходит о будущей жизни человечества, т. е. о будущей истории, как это со всей несомненностью имеет место в социализме, научно предвещающем эдем на земле и этим вдохновляющем и зажигающем энтузиазм в сердцах? Ни то, ни второе либо да и то, и второе. Из тенденции концентрации капитала, имеющей силу только для определенной социальной совокупности и теряющей всякое значение за ее пределами, не выкроишь научного земного рая, и, само собой разумеется, нельзя сделать научно никакого заключения относительно прыжка в наступления и царство свободы социалистического элизиума; оно получается, разумеется, только благодаря превышению научной компетенции, но одновременно с этим указанная социологическая база придает ему все же известное наукообразие либо, вернее, тот оттенок научности, какую имеют, допустим, статистические и иные массовые предвидения. Вправду научные элементы растворены тут в утопических, но утопические облечены маской научных; получается полное смешение.

Вследствие этого стоит еще несоответствие, разъедающее экономический материализм: с одной стороны, он имеется радикальный социологический детерминизм, на все наблюдающий через призму неумолимой, металлической необходимости, с другой — он имеется не меньше же радикальный прагматизм, философия действия, которая не имеет возможности не быть до известной степени индетерминистична, для которой мир пластичен и нет ничего совсем предопределенного, неумолимого, неотвратимого. Экономический материализм остается беззащитен пред антиномией необходимости и свободы, которую он носит в себе; как некоторый Фауст, он имеет две души, рвущиеся в противоположные стороны. Это затруднение сыздавна отмечалось в литературе. Как последовательный социологизм, экономический материализм совсем игнорирует личность, приравнивая ее к нулевой величине, quantite negligeable. Личности для него кроме того не кондильяковские статуи, но заводные куклы, дергающиеся за ниточку экономических заинтересованностей. Разумеется, при данной концепции нет места ни свободе, ни творчеству, ни какому бы то ни было людской прагматизму, над всем царит механизм. Но одновременно с этим и самый-то экономический материализм появился из прагматизма, он имеется только средство ориентировки в целях социального действия. И это воздействие, уверяют нас потом, в собственной целесообразности сломит силу механизма и вынудит его себе подчиниться. Но где же эта свобода и что имеется она? Куда деть ее, где поместиться ей в данной пустыне всесильной необходимости? Так как победа свободы над необходимостью именно и предполагает как собственный условие наличность их антиномии, их борьбы, а следовательно, одновременное существование и необходимости и известную совместимость свободы; но в экономическом материализме вовсе нет места свободе. Человек, как он изображается тут, выясняется ниже необходимости и антиномии свободы, он имеется объект необходимости, как камень, как каждый физический предмет, а потому в свете этого воззрения совсем непонятна возможность борьбы с необходимостью и победы над ней. Это несоответствие стоит в экономическом материализме в оголенном виде и, как мы отмечали это и ранее, в нем либо чередуются, либо же прямо соединяются противоречивые предположения. По одной из них, колесо истории не может быть ни остановлено, ни обращено назад, либо раз начавшиеся роды не смогут остановиться, по второй же оказывается вероятным смягчать муки родов (но до какой степени?) и возможно кроме того победить необходимость, познав ее… Свобода имеется познанная необходимость, доверчиво повторяет за Гегелем экономический материализм, не подмечая, как чужд для него и коварен данный мнимый союзник. Но так как и самое познание также имеется воздействие, совершаемое при участии воли, и в базе познания лежит акт свободы. Познание имеется совершенное преодоление слепой необходимости, а за ним направляться и настоящее. Исходя из этого формула о свободе как познанной необходимости полностью прагматична, она пробивает такую брешь в твердыне детерминизма, что для нее делается неосуществимой защита, она обязана сдаться. Данной же неустойчивостью экономического материализма в вопросе о необходимости разъясняется неопределенность и его этического учения. С одной стороны, экономический материализм чужд всякой этики, как вследствие того что он отрицает подлинность либо, по крайней мере, самостоятельность всего неэкономического, так и вследствие того что этика не может быть соединима с последовательным детерминизмом, и все попытки для того чтобы соединения противоречивы. свобода и Этика, т. е. индетерминизм, при котором отводится место принимающей решения воле, т. е. свободе воли, неразрывно связаны между собою. Иначе, поскольку это же неоспоримый факт, что в конечном итоге экономический материализм в собственной социалистической интерпретации полностью этичен, и, например, нельзя не подмечать огромного этического темперамента самого Маркса. Социализм по крайней мере одной собственной стороной целиком и полностью имеется этика хозяйства, учение о хозяйственном долженствовании, обращающееся, само собой разумеется, к людской воле, т. е. к ее свободе. Из этих противоречий экономический материализм практически кроме того не делает попытки и выбраться, фактически соединяя то, что философски несоединимо. самоё уязвимым местом в данной области есть, но, не этика, а гносеология экономического материализма. Не смотря на то, что последний остается чужд ей а также совсем ее отвергает (уже в энгельсовском Анти-Дюринге, и вдобавок более в новейшей литературе), но гносеология не разрешает так легко себя отвергнуть, она не производит из собственных цепких когтей, требуя критической самоотчетности. Экономическому материализму нужно не больше не меньше как растолковать возможность самого себя. Как именно оказывается вероятной такая саморефлексия, такое самосознание, возможно сообщить, самооткровение природы, какое мы имеем в теории экономического материализма, в случае если мир имеется лишь механизм, а человек до конца подлежит экономической закономерности, и все, что он ни делает, что он ни думает, хотя бы это и казалось ему имеющим независимое бытие либо значение, в последнем счете имеется только надстройка либо идеология, следовательно, кроме того некий самообман, иллюзия? Как именно глина может знать, что делает над ней горшечник, либо машина имеет сознание о своем механизме? Не означает ли это уже возвышаться над ним, т. е. уже прекратить быть лишь машиной? Но при таких условиях учение, провозглашающее принцип общей машинности, разумеется, неверно, по причине того, что уже само оно сверхмашинно, а следовательно, и само оно пробивает брешь во общей машинности. По-видимому, и на творцов экономического материализма набегало облако для того чтобы сомнения, и тогда они пробовали от него отмахнуться, делая попытки растолковать самосознание экономического материализма: по учению их, на определенной ступени экономразвития, в частности в стадии товарного капиталистического производства, раскрываются глаза на общую экономическую зависимость и тем устраняется идеологическое познание истории. Пускай так, но так как, рассуждая так, мы ставим экономический материализм никак не выше, нежели все остальные, им отвергнутые и ненавидимые идеологии: он, как и эти последние, одинаково нужен для собственного времени, также воображает идеологический рефлекс определенной экономической формации. Лишь и всего. Но истинность либо неистинность его этим отнюдь не устанавливается, все одинаково нужно на своем месте и в свое время, идеализм, как и материализм, и они неразличимы между собой в отношении их истинности либо ложности с позиций в полной мере последовательного детерминизма. Но возможно пойти, само собой разумеется, и еще дальше и взглянуть и на самое учение детерминизма так же, как на продукт необходимости, на рефлекс истории — и без того потом без финиша. Мы увязаем тут в трясину скептицизма, из которой поочередно освобождаем то одну, то другую ногу, но не можем зараз вытащить их обе, одинаково не можем ни утверждать истинности данной теории, ни ее совсем отвергнуть. По крайней мере светло одно: экономический материализм как теория, притязающая на научную истинность, необъясним в пределах самого экономического материализма, он не в силах теоретически продемонстрировать собственную возможность, а тем более необходимость, и обязан бессильно склониться пред скептицизмом. И если он этого не делает, то вследствие того что, не считая экономического базиса, практически основывается на вере в человеческий гений, само собой разумеется, не всех людей, но определенных, канонизованных социалистическою церковью избранников. Карл Маркс в научных изучениях практически ставится экономическими материалистами вне сферы влияния экономического материализма, да, в сущности, и сам себя вне ее ставит, он остается для него экстерриториален. Лишь ценой философской канонизации Маркса, изъемлющей его из всемирный необходимости, возможно утверждаема истинность экономического материализма. Он преобразовывается этим из научной теории, какою желает быть он сам, в откровение, органом которого являются избранники — его пророки. Мы характеризовали выше экономический материализм как самый притязательный рационализм, одновременно с этим соединяющийся с метафизикой иррационального. Сейчас эта черта должна быть восполнена только что установленной чертой: данный рационализм его опирается не на разлитой в мире разум — мир, как механизм, неразумен, — но только на гений отдельного лица либо лиц, вещих ясновидцев среди данной безотносительной тьмы. Таким радикальным культом храбрецов, в котором они, в сущности, наделяются атрибутом божества, свойством к высшему, сверхприродному ведению, нежданно заканчивается эта теория, как им она и начинается, и это не обращая внимания на то, что в ней изгонялось все личное, а внимание сосредоточивалось лишь на их движениях и массах. Вера в авторитет — такова гносеология экономического материализма, ее логическая база. Так выглядит логическая структура экономического ближайшем рассмотрении. Разумеется, что при известной степени философской сознательности кроме того и при жажде нельзя удержаться на нем, потому что он обременен такими несоответствиями, каковые, раз они сознаны, требуют преодоления, и изобилует такими неясностями, каковые нужно нуждаются в устранении. Возможно заявить, что экономического материализма как философской совокупности до сих пор вовсе не было и нет. Но это не уничтожает его значения в истории мысли. Как уже указано, он имеется первый опыт философии хозяйства, в нем выходит на поверхность новая и, нам думается, рудоносная жила. Высказана броская идея, поставлена необычная неприятность, пробуждена новая философская тревога. Роль Маркса тут напоминает судьбу Мальтуса в отношении к вопросу о народонаселении. От учения самого Мальтуса не остается практически ничего, и, но, неприятность населения окончательно соединяется с его именем, по причине того, что ему суждено было ввести ее во общее сознание; так и неприятность философии хозяйства, которая в первый раз поставлена в экономическом материализме, само собой разумеется, окажется долговечнее, нежели данный последний.

Но, не считая данной философской ценности, в экономическом материализме остается еще особенная жизненная действительно, не теоретическая, но практическая, моральная. Она не всегда заметна отвлеченному теоретизированию и недоступна его холодной надменности, которую сам экономический материализм на своем языке обзывает буржуазностью. Под личиной теоретической жёсткости и холодного рационализма в нем прячется грусть человека о самом себе, тоска царя природы в плену у стихий данной самой природы, равнодушной, кроме того враждебной. В этом скорбном учении отыскал выражение хозяйственный трагизм людской судьбе, и в его пессимизме имеется правдивость и глубокая искренность. Над человеком тяготеет проклятие, говорит экономический материализм, потому что что же как не проклятие — эта неволя разумных существ у мертвой, неосмысленной, чуждой нам природы, эта вечная опасность голода, смерти и нищеты. И это проклятие зависимости от природы порождает новое, еще злейшее проклятие, экономическое рабство человека человеку, вечную неприязнь между людьми из-за богатства. Такова тоска, которая слышится в экономическом материализме, и такова действительно, облеченная в его научный иероглиф. Это та действительно, которая высказана на первых же страницах книги бытия людской рода как слово Божьего бешенства и Божьего суда над согрешившими всей тварью и человеком: Проклята почва за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни судьбы твоей; терния и волчцы произрастит она тебе… в поте лица твоего будешь имеется хлеб, доколе не возвратишься в почву, из которой ты забран (Быт. III, 17-19).

1 Ср. по большому счету От марксизма к идеализму, 1903; введение к Краткому очерку политической экономии, 1906; Два града, 1911; Природа в философии Вл. Соловьева (сборник Пути) и др. статьи, и курсы лекций по истории философии хозяйства.

2 Употребляю тут в применении к христианской онтологии известное выражение Вл. Соловьева.

*1 Вместо второй части Философии хозяйства была написана работа Свет Невечерний — см. потом в этом же томе.

3 Потому что запрещено же вычислять за лучшее, чем экономический материализм, ту эклектическую, философски беспринципную смесь этики (в последнии месяцы уже кантианской) и экономического материализма, которую мы имеем, напр., в историко-этическом направлении в политической экономии. Несмотря на предохранительные меры со стороны этики, практически представители данной школы с своим завуалированным экономическим материализмом (школа Шмоллера, Брентано, Бюхера, всех наибольших современных экономистов Германии) содействовали утверждению экономизма более, нежели самые воинствующие марксисты. Потому что, в сущности, как раз они использовали те правила, каковые больше только проповедовали марксисты.

*2 От яйца (лат.), сначала.

*3 Любой ценой (фр.).

4 С особой силой данный вопрос выдвинулся в телеологическом критицизме Риккерта, кроме этого у Lask’a: см. его Fichte’s Idealismus und die Geschichte, 1907 и особенно Die Logik der Philosophie und die Kategorienlehre, 1910.

5 Я сознаю, что избранная мною терминология воображает неудобства, имея некий привкус психологизма. Но и другие противопоставления, напрашивающиеся в замену ее, как то: рационализм — антирационализм, логизм — антилогизм, — кроме этого не свободны от вероятных недоразумений. Вводить же для данной цели неологизмы мне думается излишним.

6 Положение Декарта Cogito ergo sum [мыслю, следовательно существую (лат.)] страдает коренной неясностью. По прямому собственному смыслу оно возможно осознано как притязание самого необузданного рационализма, в соответствии с которому бытие устанавливается и обосновывается мышлением, и потому мышление первее бытия, имеется его prius [первичное (лат.)]. Такое кантизированное картезианство мы имеем в современном неокантианстве, в особенности же у Когена в его Logik der reinen Erkenmniss, в которой бытию отводится место — и притом далеко не первое — только в последовательности категорий, а любая алогическая либо сверхлогическая данность устраняется (в учении о reiner Ursprung [чистый исток (нем.)]). Это и имеется прямой и самый ясный суть положения Декарта. Но сам он не только не удержался на нем, но рядом предстоящих истолкований затемнил его радикальный темперамент (подобно тому, как Кант во втором издании Критики чистого разума затемнил радикализм собственных идей относительно с первым изданием). Исходя из этого у самого Декарта возможно отыскать второе толкование его тезиса, превращающее его из силлогизма в тожесловие и лишающее его raison d’etre [разумное основание (фр.)]: cogito ergo sum в этом смысле значит: sum cogitans ergo sum [существую мыслящий, следовательно существую (лат.)], либо, еще меньше, sum ergo sum [существую, следовательно существую (лат.)], т. е. формула, напоминающая уже фихтевское Ich bin Ich [Я есмь я (нем.)]. (См. объяснения Декарта по этому поводу в ответах на возражения против Discours sur la methode. Цит. у Любимова в его приложениях к переводу Декарта: Рассуждение о способе с подробным изложением учений Декарта. СПб., 1885, стр. 145-146.) Наконец, в Началах философии (L. 1. § 9) Декарт дает еще третье истолкование собственного тезиса, лишающее его всякой определенности: Под словом мыслить я разумею все, что происходит в нас так, что мы сознаем это конкретно в себе. Потому не только осознавать, желать, мнить значит мыслить, но и ощущать значит также мыслить (Цит. у Любимова, 133-134, ср. по большому счету его Пояснения к четвертой части Рассуждения о способе, стр. 122-160.) В таком истолковании тезис Декарта лишается собственной идейной остроты, а потому теряет и историческое значение.

7 Мыслить = быть = жить (лат.).

8 В философском творчестве Фихте лишь первый период, приблизительно до 1800 года, характеризуется преобладанием интеллектуализма, делающим его предшественником Гегеля, позднее же он делается близок Якоби, а некоторыми чертами Шеллингу и Шопенгауэру. (Эти периоды отмечает в собственной монографии и E. Lask. Fichte’s Idealismus und die Geschichte. Tubingen u Leipzig, 1902, стр. 71-72 и др., особенно 157-164.) Но и в первоначальный период философия Фихте возможно перевоплощена в полный идеализм, следовательно, в совокупность в полной мере интеллектуалистическую, только односторонним истолкованием. Главная идея Наукоучения Фихте в том, что в базе познания лежит я как деяние, акт свободы и самотворчества. Закон тождества, скрепляющий знание и обосновываемый самотождеством я, сам обосновывается исходя из этого не в знании, но за его пределами. Знание либо мышление, как ни будь оно чисто, не имеет возможности само повесить себя в воздухе, закинув для этого веревку в небо, — самопорождающее, самозамкнутое мышление, одинаково как Гегеля, так и Когена, одинаково далеки этому идеалистическому прагматизму, обнаруживающему неизбежный hiatus [зияние (лат.)] философии. Чтобы стала вероятна настоящая судьба я, нужен еще особенный толчок на я чрез не-я, которым и обусловливается самое существование я, правильнее, приведение его в перемещение либо в воздействие, потому что его существование и пребывает в действии. Наукоучение исходя из этого реалистично. Alles ist seiner Idealitat nach abhangig vom Ich, in Ansehung der Realitat aber ist das Ich selbst abhangig [Все есть со стороны собственной идеальности зависящим от Я; со стороны же действительности само Я оказывается зависящим (нем.).] (Grundlage der gesammten Wissenschaftslehre 1794, Werke, B. I, 279-280). Нет смерти, нет мёртвой материи, но везде жизнь, дух, интеллект: царство духов, ничто иное. Напротив, всякое знание, в случае если лишь оно имеется знание, имеется бытие. Материя нужно духовна, дух нужно материален. Нет материи без души и жизни, нет жизни вне материи (Darstellung der Wissenschaftslehre aus dem Jahre 1801, стр. 35, 100). Die Ichheit ist es, die Subject-Objectivitat, und sonst durchaus nichts; das Setzen des Subjectiven und seines Objectiven des Bewusstseins und seines Bewussten als Eins; und schlechthin nichts weiter ausser dieser Identitat [Яйность имеется субъект-объект и больше ничего, утверждение субъективного и его объективного сознания и сознанного им как единого; и полностью ничего больше, также тождества (нем.).] (II, 362-363). Примат судьбы провозглашается в Sonnenklarer Bericht uber das eigentliche Wesen der neuesten philosophie 1801. Тут Wissenschaftslehre как мысли о мыслях либо наука противопоставляется настоящей судьбе и отвергается приписываемое ей притязание быть Lebensweisheit, Weltweisheit [жизненная мудрость, мирская мудрость (нем.)], в чем обвиняются другие системы. В заключительный период философствования Фихте, в популярно-философских произведениях, данный философский прагматизм делается в полной мере определяющим. Но при построении собственной совокупности Фихте отправился дальше, чем следовало, в сторону идеализма и интеллектуализма и был осознан как раз в последнем смысле. Более всего Фихте повинен в том, что он уничтожает природу, превращая ее только в не-я и в aussere Anstoss [внешний толчок (нем.)] для я, и тем самым всю жизненную действительность оставляет на долю я. Последнее приобретает благодаря этого атрибуты божества, ограниченное, тварное я преобразовывается в мировое, полное Я, для которого природа вправду имеется только его себя-полагание, не-Я. Философия человекобожия ведет к акосмизму и иллюзионизму. Но во второй период мысль примата веры над знанием и жизни над сознанием звучит все решительнее и в полной мере вытесняет болезненный субъективизм первого периода. Следующее заявление звучит, напр., совсем по-шеллинговски: Таков подлинный суть трансцендентального идеализма: всякое бытие имеется знание. База универсума имеется не бездушность (Ungeist), не противоположность духу (Widergeist), которого соединение с духом не было возможности бы осознать, но самый дух (Darstellung der Wissenchaftslehre aus dem Jahre 1801, стр. 35).

9 Ср. чёрта гегелевского панлогизма и выяснение его недостаточности и односторонности кроме того как интеллектуализма (с другой, но, терминологией) у кн. С. Н. Трубецкого в его Основаниях идеализма, собр. соч., т. II, 180-196.

10 « Wir fangen mit dem Denken an. Das Denken darf keinen Ursprung haben ausserhalb seiner selbst… Das reine Denken in sich selbst und ausschliesslich muss die Lehre vom Denken, die Lehre von der Erkennmiss werden. Als solche Lehre vom Denken, welche an sich Lehre von der Erkenntniss ist, suchen wir die Logik aufzubauen [Мы начинаем с мышления. Мышление не имеет возможности иметь иного истока, не считая самого себя… Чистое мышление целиком и полностью и только в себе самом будет учением о мышлении, учением о познании. Мы пробуем строить логику как такое учение о мышлении, которое есть в себе учением о познании (нем.).] (Hermann Cohen. Logik der reinen Erkenntniss, 1902, S. 12). Das Denken der Logik ist das Denken der Wissenschaft… Die Frage des Zusammenhangs der Wissenschaften ist die Frage des Zusammenhangs ihrer Methoden» [Логическое мышление имеется научное мышление… Вопрос о связи наук имеется вопрос о связи их способов (нем.).] (ibid., 17. Курсивы автора). Эту программу научной философии в духе радикального идеализма Коген развивает и в более ранних собственных трудах, в особенности см. Kants Theorie der Erfahrung, 2-te Ausg., и Das Prinzip der Infinitesimal-Methode und seine Geschichte 1883. Ср. отчетливую формулировку идей Марбургской школы у Р. Natorp. Philosophie, ihr Problem und ihre Probleme, 1911. — Любопытно сопоставить с этим неспециализированную точку зрения Гегеля, как она выражена в известном предисловии к Phanomenologie des Geistes, окрашенном заостренной полемикой с Шеллингом. Тут читаем: Die wahre Gestalt, in welcher Wahrheit existirt, kann allein das wissenschaftliche System derselben sein. Daran mitzuarbeiten, dass die Philosophie der Form der Wissenschaft naher komme, — dem Ziele, ihren Namen der Liebe zum Wissen ablegen zu konnen und wirkliches Wiesen zu sein ist es, was ich mir vorgesetzt. Die innere Nothwendigkeit, dass das Wissen Wissenschart sey, liegt in seiner Natur… die Erhebung der Philosophie zur Wissenschaft an der Zeit ist… die wahre Gestalt der Wahrheit in die Wissenschaftlichkeit gesetzt wird… [Истинной формой, в которой существует истина, возможно только научная совокупность ее. Моим намереньем было — содействовать приближению философии к форме науки — к той цели, достигнув которой она имела возможность бы отказаться от собственного имени любви к знанию и быть настоящим знанием. Внутренняя необходимость того, дабы знание было наукой, содержится в его природе… Настало время для возведения философии в ранг науки… подлинная форма истины усматривается в научности (нем., пер. Г. Г. Шпета).] (Hegel’s Werke, B. II, 2 Aufl., S. 6). Сближение гегельянства и когенианства (с другой, но, точки зрения) было произведено Б. В. Яковенко в статье о Когене в издании Логос № 1.

*5 Сущность (греч.).

*6 Вечная неприятность (нем.).

*7 Чувственность (нем.).

*8 Вещь в себе (нем.).

*9 Разум постоянно закончит разумом же (фр.).

11 Ниже (в последней главе) мы еще встретимся с данной чертой при разборе экономического материализма.

12 Употребляю выражение Johannes Volkelt. (Erfahmng und Denken, 1886).

[Ежи Сармат] материализм и Идеализм


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: