Эмпириокритицизм (второй позитивизм)

Задачи «хорошей философии» акцентировались по-различному в зависимости от того, какие конкретно методологические неприятности выдвигались на передний замысел на той либо другой стадии развития науки. В первом позитивизме главное внимание уделялось проблемам систематизации классификации наук и научного знания. Эта проблематика остро ставилась в связи с углубляющейся разделением научного знания и осознанием неосуществимости свести все многообразие наук к механике. На этапе второго позитивизма эта проблематика сохранялась. Вместе с тем на передний замысел вышли иные неприятности. Особенное значение получал вопрос об онтологическом статусе фундаментальных понятий, представлений, правил науки, т.е. неприятность их отождествления с самой исследуемой действительностью. Научные революции XIX столетия показали, что многие из принципов и понятий, ранее включавшихся в научную картину мира и воспринимавшихся как полностью правильный портрет действительности, были только запасными абстракциями, от которых было нужно отказываться при расширении области растолковываемых явлений. Такова была будущее флогистона, теплорода, электрического и магнитного флюидов, каковые вводились в картину мира в качестве представлений об особенных невесомых субстанциях — носителях химических, тепловых, электрических и магнитных сил. В биологии представления о неизменных видах сменились на противоположные – виды организмов рассматривались как изменяющиеся, появляющиеся один из другого в ходе эволюции. Развитие математики в XIX столетии, которое связано с открытием неевклидовых геометрий и применением аксиоматического способа в его формальном и формализованном вариантах, остро поставило проблему существования фундаментальных математических объектов, выяснения оснований их включения в их соотнесения и структуру науки с действительностью.

Финиш XIX — начало XX в. знаменовали новую эру революционных преобразований в естествознании. Она была начата двумя серьёзными открытиями в физике и биологии — открытием генов как носителей наследственности, поменявших прошлую совокупность представлений о живой природе, и открытием сложности и делимости атома, которое стало причиной отказу от прошлых представлений об атоме как неделимом и несложном «первокирпичике» материи.

Неприятность обоснования основных принципов и понятий науки

Второй позитивизм пробовал урегулировать вопросы обоснования фундаментальных научных абстракций в русле уже сложившейся методологической программы. Он полагал, что эти неприятности будут решены, в случае если последовательно ликвидировать из науки метафизические суждения.

Фаворитами второго позитивизма были Эрнст Мах (1838—1916) и Рихард Авенариус (1843—1896). Особенное влияние на естествоиспытателей оказали работы Э. Маха, что был известным и хватает авторитетным в то время ученым, внесшим вклад в разработку многих направлений физики (теоретической и экспериментальной механики, оптики, акустики и др.).

Р. Авенариус был доктором наук Цюрихского университета и занятия философией кроме этого тесно сочетал с разработкой конкретных напсихологии — и ук биологии.

Оба фаворита второго позитивизма думали, что источником заблужтрудностей и дений в науке есть ее «нагруженность метафизикой». Дабы не повторять неточностей, которые связаны с включением в фундаментальные представления науки разных вымышленных флогистона типа и сущностей теплорода, необходимо последовательно очистить от метафизических положений не только теоретическое знание, но и научный опыт. Мах отмечал, что умелые факты довольно часто интерпретируются учеными с позиций неявно завлекаемой метафизики (в то время, когда ученый разглядывает эти опыта как проявление тех либо иных скрытых сущностей). Это, согласно точки зрения Маха, ведет к заблуждениям в науке, мешает ее прогрессу. Критика опыта, нагруженного метафизикой, объявлялась серьёзной задачей «хорошей философии». В соответствии с данной задачей Авенариус и Мах довольно часто именовали собственную философию эмпириокритицизмом. Этот термин потом стал применяться для обозначения второго позитивизма.

Разбирая историю науки, Э. Мах, за О. Контом, отмечал, что на ранних этапах наука была тесно связана с метафизикой. Вначале она развивалась в рамках теологической натурфилософии. В это время складывались представления о наличии порядка в природе, установленного творцом, и о законах, каковые снабжают данный порядок. Правила неизменности количества материи, перемещения, неразрушимости энергии, ньютоновские идеи об безотносительном пространстве и времени кроме этого появлялись в контексте теологической натурфилософии. После этого, начиная с Ньютона, в науке неспешно утверждается механическое воззрение на природу Мах разглядывал механицизм как одну из разновидностей метафизики. Он быстро критиковал механицизм, и эта критика обнаружила отклик в умах некоторых естествоиспытателей финиша XIX — начала XX в. Мах оценивал механицизм как «неестественную догадку», которая получила метафизический статус и превратилась в необычную мифологию, основанную на «фантастических преувеличениях»8.

Во всех этих критических оценках, каковые Мах направил механицизму, рациональные моменты переплетались с неправомерными допущениями. Мах справедливо отмечал невозможность и ограниченность механицизма свести к механическим перемещениям все изучаемые наукой процессы. Его критика представлений механической картины мира об полном пространстве и времени предвосхищала последующие идеи теории относительности. Кроме того в маховской критике атомизма имелись рациональные моменты. Они были частично справедливы по отношению к представлениям механической картины мира, в которой постулировалось существование неделимых атомов как

«первокирпичиков» материи. Представления о неделимых атомах были идеализациями, и их онтологический статус (отождествление с реальностью), само собой разумеется, имел собственные границы. Эти представления трудились до сих пор, пока наука имела дело с диапазоном энергий, в которых вправду нереально было найти делимость атома. Идеализация неделимого атома была допустима а также нужна для описания процессов в этом энергетическом диапазоне. Механика и физика XVII—XIX вв. в настоящих опытах не выходила за рамки таких процессов. И лишь в конце XIX в. наука близко подошла к систематическому изучению сотрудничеств, в которых обнаружилась делимость атома и его структурность. Критика Махом механистических представлений об атоме в этом отношении была методологически оправдана. Неоправданным было распространение данной критики на саму идею атомизма. Мах вычислял метафизической мифологемой не только механистическую концепцию атома, но и сами представления об атомистическом строении вещества. Убеждение в настоящем, физическом существовании атомов, их взаимодействий и движений Мах сравнивал с верой в шабаш колдуний. Идеи атомистики он допускал лишь в качестве вспомогательного условного соглашения, разрешавшего обрисовывать некую область опыта, но не как чёрта физического мира.

В этом и состоял подход Э. Маха к проблеме обоснования фундаментальных принципов и научных абстракций. Он продолжал линию, уже намеченную в первом позитивизме Дж.С. Миллем и не выходившую за рамки юмистской традиции. Мах постулировал, что единственной базой и реальностью научного познания выступают элементы опыта (явления). Причем явления он толковал как чувственные эти, ощущения. Научные законы Мах трактовал как экономный метод описания ощущений, воображающих эти наблюдения. В научном изучении эти сведенья, в соответствии с Маху, и имеется элементы чистого опыта, не нагруженного никакой метафизикой. Целью же научного познания есть накопление умелых данных, и отыскание таких законов и понятий, каковые давали бы наиболее экономное описание элементов опыта.

Теоретические законы, понятия и представления Мах рассматривал как сжатую сводку умелых данных, как метод их упорядочивания. По мере расширения опыта происходит смена теорий. Прошлые теории отбрасываются и заменяются новыми, более экономно описывающими опыт. Мах сравнивал теории с сухими страницами, каковые отпадают «по окончании того, как в течение известного времени давали возможность дышать организму науки»9. В случае если умелые факты представлены в науке прямыми описаниями, конкретно фиксирующими наблюдения, то теории выступают косвенными описаниями наблюдений. Они нужны постольку, потому, что мы не можем удержать в памяти все многообразие наблюдений, их заменяют теоретические описания. Принципиально важно лишь использовать такие описания, каковые соотносятся с умелыми данными. Махистская концепция теоретических знаний как сжатого и экономного описания опыта перекликалась с идеями Дж.С. Милля и развивала их. Э. Мах отстаивал принцип «экономии мышления», что выдвигал в качестве методологического регулятива науки. Содержание этого принципа включало два нюанса. Первый, в соответствии с позитивистской традицией, потребовал исключить из теоретических описаний ссылки на метафизические сущности, второй — дабы из всех вероятных теоретических описаний опыта выбиралось самоё экономное.

Принцип экономии мышления высказывал феноменалистскую трактовку теоретических знаний. Надеялось, что в теории нет никакого нового содержания по отношению к элементам опыта. Но тогда трудно осознать, из-за чего теория владеет предсказательной силой. Кроме того если сослаться в духе первого позитивизма на то, что имеется в виду не только актуальный, но и возможно вероятный опыт, то это не решает неприятности. Утверждение, что теории способны обрисовывать потенциально вероятный опыт (опыт будущего), по смыслу тождественно тривиальной констатации, что теории способны предвещать. Вместе с тем принцип экономии мышления содержал и кое-какие рациональные моменты. Первый его нюанс перекликался с принципом, взявшим наименование «бритва Оккама». Вильям Оккам (философ XIII в.) выдвинул данный принцип против схоластики, требуя не умножать сущности сверх необходимости. Галилей, создавая в XVII в. основы механики, много раз применял «бритву Оккама» в споре с идеями перипатетиков, каковые канонизировали физику Аристотеля и космологию Птолемея.

Но, в отличие от «бритвы Оккама», Э. Мах придал требованию «не умножать сущности сверх необходимости» экстремальную трактовку. Он по большому счету запрещал объяснение через сущность. Любую апелляцию к сущности Мах объявлял метафизическим мифом. Такая трактовка быстро снижала методологическую сокровище принципа «экономии мышления» как средства критики вненаучных спекуляций.

Второй нюанс этого принципа включал в собственный содержание проблему выбора между различными теориями. Эта неприятность стала деятельно обсуждаться в методологии науки XX в. Но уже в XIX в. она обозначилась в развитии естествознания. Ее проявлениями были соперничество феноменологической термодинамики с молекулярно-кинетической теорией тепловых процессов и соперничество электродинамики Ампера – Вебера с электродинамикой Фарадея – Максвелла.

Показательно, что во время разработки теории электромагнитного поля Дж.К. Максвелл достаточно долгое время переформулировал и полевых терминах уже узнаваемые в электродинамике Ампера – Вебера законы. Он придал им новую математическую форму, но оба варианта электродинамики до поры до времени обрисовывали одну и ту же область фактов. Новые факты были обнаружены уже по окончании формулировки Максвеллом совокупности фундаментальных уравнений электромагнитного поля, в то время, когда были открыты предсказанные им электромагнитные волны.

Постановка неприятности выбора теории кроме того в неявном виде была методологически перспективной. Во втором нюансе принципа «экономии мышления» эта неприятность уже обозначилась, и был намечен вероятный подход к ее ответу. Речь заходит о параметрах принятия теории, дополнительных к требованию ее эмпирической проверки.

Позднее, уже в начале XX в., А. Эйнштейн отмечал, что научная теория обязана удовлетворять двум параметрам: быть обоснованной опытом и владеть внутренним совершенством. Критерий внутреннего совершенства в понимании Эйнштейна означал, что необходимо стремиться найти маленькое количество правил, разрешающих объяснять и обрисовывать громадное разнообразие явлений. В методологии науки данный внеэмпирический критерий принятия теории время от времени обозначался как принцип простоты.

В концепции Э. Маха требование применять из всех вероятных теоретических описаний самоё экономное включало кое-какие черты этого принципа. Но как раз в этом пункте в концепции возникали принципиальные трудности. Внеэмпирические регулятивы построения теории косвенно свидетельствовали о том, что теорию недостасовершенно верно разглядывать как сжатую сводку умелых фактов, что в ней имеется содержание, несводимое к несложной совокупности эмпирических описаний. А это, строго говоря, противоречило махистской трактовке теории.

проблема преодоления и Критика эмпириокритицизма наивно-реалистической гносеологии

При попытках решить настоящие методологические неприятности науки позитивизм довольно часто сталкивался с задачей: или отказываться от радикального эмпиризма и феноменологизма, или не подмечать логические несоответствия в собственной концепции. В громаднейшей мере это относится к предложенной Э. Махом концепции действительности. Она была обоснованием и продолжением феноменалистских представлений о познании. В соответствии с Маху, элементы опыта (ощущения) и их функциональные отношения являются единственную действительность, которую возможно допустить, в случае если последовательно проводить принцип устранения метафизики. Элементы опыта Мах заявил элементами мира. «Не вещи (тела), а цвета, тоны, давления, пространства, времена (что мы обыкновенно именуем ощущениями) сущность настоящие элементы мира»10. Э. Мах подчеркивает: «Для нас материя не есть первое данное. Такими первичными данными являются, скорее, элементы (каковые в известном определенном смысле являются ощущениями)»11. Функциональные отношения между элементами мира позволяют сконструировать два типа процессов — физические и психические. Потому, что оба этих типа порождают комбинации одних и тех же элементов, постольку сами элементы не являются ни физическими, ни психологическими. Они нейтральны. Э. Мах полагал, что таким методом он ликвидирует ветхие споры между идеалистами и материалистами. Первые полагали первичным материю (физическое), вторые — психическое. Но потому, что и физическое и психологическое выстроены из одних и тех же нейтральных элементов мира, постольку тщетенно ставить вопрос, что из них первично, а что вторично. Эмпириокритицизм заявил себя новой (научной) философией, преодолевающей односторонности как материализма, так и идеализма. Но кроме того первичный критический анализ данной концепции обнаруживал ее внутреннюю противоречивость. Постулировав, что действительность — это ощущения и их комбинации, Э. Мах воспроизводил идеи философии Дж. Беркли и Д. Юма, т.е. один из вариантов той самой метафизики, которую он стремился исключить из научного познания.

В.И. Ленин и Г.В. Плеханов, осуждая махизм, очень подчеркивали это событие. Трактовка Махом вещей как комплексов ощущений практически текстуально совпадала с главным тезисом субъективного идеализма Дж. Беркли.

Принцип нейтральности элементов мира Мах связывал с функциями восприятий и ощущений быть средством биологического приспособления организма к среде. Он отмечал, что в ощущениях и восприятиях нельзя отделить то, что относится к внешнему, а что к внутреннему миру организма.

Эту же точку зрения отстаивал и развивал Р. Авенариус. Он рассматривал познание как особенный нюанс жизнедеятельности, органично включенный в нее. Авенариус трактовал жизнь как процесс накопления и расходования энергии. С его точки зрения стратегия выживания связана со рвением организмов сократить издержки энергии в ходе адаптации к среде, экономно расходовать собственные энергетические запасы.

Эту чёрта судьбы Авенариус определял как принцип наименьшей траты сил. Потому, что познание выступает нюансом жизни, постольку, в соответствии с Авенариусу, данный принцип распространяется и на познавательные процессы. Тут он выступает в форме принципа экономии мышления.

Организм в собственном поведении всегда трансформирует внешнее во внутреннее, а внутреннее во внешнее. Акты поведения выступают в один момент актами понимания мира. В людской жизнедеятельности, в соответствии с Авенариусу, интегрировано, слито то, что связано с внешней средой, да и то, что связано с людской активностью. В опыте неизменно имеется интегральное единство субъективного и объективного, физического и психологического.

Такое единство Р. Авенариус характеризует как «принципиальную координацию «Я и мира». Мысль принципиальной координации согласовывалась с концепцией нейтральных элементов мира Э.Маха. Она подчеркивала, что опыт представляет собой изначальную действительность, в которой нет расщепления на объект и субъект. Такое расщепление, в соответствии с Авенариусу, появляется в следствии некритического восприятия индивидами чужого опыта. Опыт любого индивида не ограничивается лишь личным чувственным опытом, он расширяется за счет научения, восприятия опыта вторых людей. Но в этом ходе, по Авенариусу, чужой опыт, что выступает таким же единством внутреннего и внешнего, как и личный, воспринимается и оценивается как что-то внешнее. В следствии появляется представление о внешнем объективном и внутреннем субъективном, каковые после этого преобразуются в противопоставление объекта и субъекта, души и тела, сознания и материи. Чувственный опыт начинает разглядываться как состояние души, как психологическое. При таком подходе, подчеркивает Авенариус, усвоение опыта вторых людей истолковывается как необычное вкладывание (вбрасывание) чужих ощущений и восприятий в мою тело и душу. Истолкования для того чтобы рода Авенариус обозначает термином «интроекция» (от лат. intro — вовнутрь, iacere — бросать). Позднее данный термин начал применяться в психоанализе, обозначив включение в психику индивида взоров, мотивов, образов, установок вторых людей. Авенариус очень плохо оценивал идею интроекции, разглядывал ее как недопустимое расщепление интегрального людской опыта на внутреннее и внешнее, субъективное и объективное, духовное и телесное. Следствием интроекции, со-гласно Авенариусу, являются мифологические и метафизические объяснения, начиная с традиции первобытного анимизма (что наделял волей, мыслями и чувствами все вещи и явления окружающего мира) и заканчивая метафизическими представлениями о материальных и духовных субстанциях как базе явлений. С этих позиций Авенариус осуждал представления о сознании как функции мозга. Он расценивал эти представления в качестве недопустимого проявления ин-троекции, порождающей противопоставление духовного и телесного.

Критики эмпириокритицизма, в том числе и в.И. Ленин, справедливо отмечали, что принципиальная координация Р. Авенариуса, как и махистская концепция «элементов мира», вовсе не выводит эмпириокритицизм за идеализма полемики и рамки материализма. Утверждая, что единственной действительностью выступает чувственный опыт (ощущения, восприятия), а все другое бытие представляет собой производное от ощущений, эмпириокритицизм, желал он этого либо не желал, солидаризировался с позицией субъективного идеализма. А эта позиция, со своей стороны, приводила к несоответствиям с достижениями науки. Ленин очень подчеркивал это событие. Исходя из Авенариуса и идей Маха, запрещено без конфликта с наукой ответить на вопросы: «Существовала ли природа до человека?» и «Мыслит ли человек при помощи мозга?» Наука давала однозначный ответ на эти вопросы. Но принципиальная координация постулировала, что природная среда не существует вне Я, а тезис о том, что мышление имеется функция мозга, кроме этого отвергался Авенариусом.

Появляется вопрос: отчего же эмпириокритицизм, ориентированный на то, дабы стать философией науки, пришел к таким выводам, и было ли что-то, заслужившее внимания в его теории познания?

Хорошим в эмпириокритицизме было его критическое отношение к наивно-реалистической теории познания, рвение преодолеть появляющиеся в ней несоответствия.

Эта теория познания постулировала, что познавательное отношение субъекта к объекту выступает как зеркальное отражение в сознании особенностей, отношений и связей внешних вещей. Считалось, что познание начинается с живого созерцания, которое рассматривалось как такое действие вещей на органы эмоций, из-за которого появляются чувственные образы вещей (ощущения, восприятия, представления). Постулировалось, что эти компоненты чувственного опыта зеркально отображают в сознании отдельные особенности вещей (ощущения) и вещи как целостные совокупности особенностей (восприятия и представления), благодаря чему человек может адекватно ориентироваться во внешнем мире.

Эта привычная для здравого смысла схема познания, лежащая в основании созерцательно-материалистических концепций, была критикована еще в XVIII столетии Беркли и Юмом. Напомним их аргументацию.

Допустим, мы взяли в чувственном опыте образ некоего предмета. Пускай это будет стол. Мы имеем в опыте чувство цвета, формы, твердости и т.д. и данный комплекс ощущений обозначаем словом «стол». Задача пребывает в том, дабы доказать, что данный комплекс есть копией настоящего предмета. Как это возможно сделать? Для этого необходимо сравнить восприятия и ощущения предмета с самим предметом. Единственным методом для того чтобы сравнения возможно лишь опыт. Но какое количество бы раз мы ни осуществляли опыт, мы будем приобретать их комбинации и ощущения. Мы будем сравнивать ощущения, полученные в начальном опыте, с ощущениями в последующих опытах, т.е. сравнивать комплексы ощущений между собой, но не с предметом. Беркли, обобщая это рассуждение, подчеркивал, что мысль возможно сравнена лишь с идеей, и нет для того чтобы эмпирического процесса, в котором мысль могла быть сравнена с вещью.

Из этого Беркли сделал вывод, что в теории познания не нужно постулировать существование вещей как материальных образований вне отечественного чувственного опыта. Логичнее вычислять, что первичной реальностью являются ощущения, а вещи — это комбинации, комплексы ощущений, обозначаемые словесным знаком. В предложенной Беркли и Юмом концепции познания их оппоненты сразу же нашли множество уязвимых мест. Эта концепция при логически последовательном ее развертывании приводила к солипсизму — утверждению, что реально существуют лишь мои ощущения, чувственный опыт Я, а все другое, среди них и другие познающие субъекты, имеется комплексы моих ощущений. Но в то время как отличить подлинные комплексы от фальшивых, от галлюцинаций и как растолковать наличие неспециализированного предметного содержания чувственного опыта многих людей? Это предметное содержание снабжает коммуникацию и согласованные действия людей, их чувственный опыт есть не только субъективным, но и интерсубъективным.

Эмпириокритицизм воспроизводил очень многое из того, что уже было сообщено Беркли и Юмом, и сталкивался с теми же парадоксами солипсизма, каковые появлялись как следствие трактовки ощущений в качестве первичной действительности. На этом заострял внимание В.И. Ленин в книге «эмпириокритицизм и Материализм» (1909). Но, осуждая позитивистскую гносеологию, он противопоставлял ей теорию отражения, трактованную в духе созерцательного материализма. Только в более поздних работах Ленин изменяет эту трактовку, подчеркивая деятельностно-практическую природу познания и принципиальную значимость для разработки гносеологии идеи К. Маркса о том, что объект дан познающему субъекту не в форме созерцания, а в форме практики. Но во время написания собственной книги, посвященной критике эмпириокритицизма, он отстаивал идею познания как копирования, фотографирования, зеркального отражения внешних вещей. Разумеется, что эта точка зрения была противоположна традиции юма и Беркли. Но из того факта, что берклианско-юмистская традиция столкнулась с значительными трудностями, вовсе не вытекало, что противоположная ей созерцательно-материалистическая точка зрения полностью верна и не имеет недостатков. Их-то и зафиксировали Беркли и Юм. Они, по существу, продемонстрировали, что в случае если исходить из трактовки познания как созерцания вещей внешнего мира, то тогда нельзя обосновать ни то, что восприятия и ощущения имеется образы вещей, ни само существование вещей вне сознания. И это был результат, что определял сдвиг неприятностей в теории познания. Строго говоря, логически из этого следовал вывод, что необходимо появляться от созерцательного подхода к познанию. Действительно, данный вывод ни Беркли, ни Юм, ни их последователи не сделали. Они сделали второй, в неспециализированном-то, нелогичный вывод, что не нужно сказать о действительности вне ощущений и что предметный мир направляться разглядывать как комбинации элементов чувственного опыта.

Но неприятности, которые связаны с обнаружением парадоксов наивно-реалистической теории познания, не смотря на то, что в явном виде и не были зафиксированы, все же были обозначены. И с этим не было возможности не принимать во внимание.

Дабы решить эти неприятности, необходимо было по-новому подойти к трактовке отношения субъекта к объекту. Чувственное созерцание и в целом познавательное отношение субъекта к объекту нужно было разглядывать не как первично данное, а как включенное в более широкий контекст людской жизнедеятельности.

Эмпириокритицизм постарался сделать определенные шаги в этом направлении, в то время, когда отмечал, что чувственный опыт выступает аспектом судьбы. Было рациональное содержание и в его тезисе об интегральном единстве внутреннего и внешнего в элементах чувственного опыта. Данный тезис был направлен против трактовки ощущений и восприятий как зеркального образа внешних объектов. И таковой подход имел собственные основания. Темперамент восприятия внешних объектов действительно выяснен не только особенностями этих объектов, но и особенностями нервной органов системы и наших чувств, организовавшихся на протяжении биологической и социальной эволюции. С позиций современных научных данных это положение подкреплено многочисленными фактами.

Адаптация высших животных и человека к окружающей среде связана со свойством нервной совокупности моделировать окружающую среду, получать и обрабатывать идущие из нее информационные сигналы. Мы живем в мире макропроцессов и макрообъектов, и для биологического приспособления принципиально важно выделить их устойчивые состояния. Это достигается за счет того, что моделирование таких состояний осуществляется в нервной совокупности при помощи электронно-ионных обменов, которые протекают со скоростями, намного превышающими большинство трансформаций окружающих нас макрообъектов.

Восприятие таких объектов, их состояний и свойств строится нервной совокупностью так, что множество их настоящих трансформаций не фиксируется в соответствующих чувственных образах. Допустим, мы имеем зрительное восприятие стола. Мы видим его как предмет с твёрдыми границами. Но на уровне микропроцессов таких границ нет. Происходит диффузия молекул древесины и лакокрасочного слоя стола в окружающую его воздушную среду. Солнечный свет, что отражается от предмета, выбивает электроны в поверхностном слое его молекул (фотоэффект). Может происходить обмен между электронами атомов и ионами окружающей среды и стола. Но все эти трансформации не фиксируются в чувственном восприятии. Они протекают с этими скоростями и в таких пространственно-временных диапазонах, которые не улавливает отечественная нервная совокупность. Для биологической адаптации к среде эти трансформации не имеют важного значения. Принципиально важно воспроизводство в процессах трансформации определенного, относительно устойчивого макрообъекта. Восприятие как образ для того чтобы объекта выясняется не зеркальным отражением и копией, а определенной схематизацией действительности. Информация о внешней действительности тут соотнесена с изюминками приспособительной активности организма и изюминками исторической эволюции, породившей опредроблённое строение органов эмоций и динамику нервной совокупности.

Схематизирующую его детерминацию и природу восприятия собственныйствами нервной совокупности возможно проиллюстрировать при помощи следующего мысленного опыта. Представим себе человекоподобное существо, у которого в отличие от нас обработки сигналов и скорость передачи в нервной совокупности на пара порядков меньше. Мысль для того чтобы мысленного опыта была навеяна мне рассказом одного писателя-фантаста*. Сюжет этого рассказа пребывал в следующем. В среднеазиатской пустыне археолог нашёл старый, засыпаемый песками город. На главной площади находились две многометровые женщины и скульптуры мужчины. У археолога было ощуще&не;ние, что это какие-то необыкновенные, не похожие ни на что неподвижные фигуры, сделанные из малоизвестного материала. Он отколол кусочек этого материала от стопы одной из фигур. Позже возвратился в Москву, начал исследовать данный пример. В ходе химических опытов материал самоуничтожился. Следующая экспедиция не смогла отыскать город со необычными скульптурами. Высказали предположение, что он и его скульптуры были засыпаны песком. Позже была война. Меньше, через много лет археолог решил еще раз посетить эти места. Ему удалось найти старый уничтоженный город. Но в то время, когда он сравнил скульптуры на площади с их фотографией, которую он сделал много лет назад, то с кошмаром убедился, что скульптуры поменяли позы. У дамы появилась мина боли, и она склонилась над поврежденным пальцем стопы. Мужчина принял угрожающую позу и начал добывать из-за поясницы какой-то предмет (малоизвестное оружие). И тогда археолог понял, что это вовсе не скульптуры, а живые существа, антроподобные инопланетяне из малоизвестных миров.

У меня по окончании прочтения этого рассказа появились вопросы: а как принимали бы мир эти фантастические существа, у которых передача сигнала по нервной ткани идет пара лет? Что заметило бы такое существо в окружающем его мире? Возможно, оно воспринимало бы перемещение барханов подобно тому, как мы принимаем волны на море, и песчаная пустыня для него была бы чем-то наподобие последовательности волн на поверхности воды. Саженец дерева (прутик с несколькими листьями) и разросшееся за пара лет из него дерево с развесистой кроной не различались бы им и не воспринимались как различные предметы. Скорее, в его восприятии это был бы какой-то один предмет как инвариант серии состояний развивающегося дерева. Если бы такое существо следило за судьбой какой-то семьи, то за пара лет, в каковые его нервная совокупность обрабатывала данные о внешней среде, у отца семейства имел возможность появиться и подрасти похожий на него сын. Существо выделило бы устойчивые генетические показатели этих двух индивидов и имело возможность бы принимать их как один объект — носитель этих показателей.

К сообщённому о схематизирующей функции чувственных образов возможно добавить следующее. Они у человека не только выяснены его биологической активностью, но и зависят еще от социальных факторов. Отечественные восприятия формируются под действием предшествующего накопленного опыта и тех либо иных ожиданий, на каковые настраивает данный опыт. У взрослого человека формируется комплект своеобразличных эталонов распознавания объектов. Восприятие конструируется из предварительной комбинации этих эталонных образов, каковые проецируются на объект, а после этого конкретизируются и уточняются за счет уже яркого действия объекта на отечественные органы эмоций. Большая часть людей видят тени на асфальте от деревьев, домов вторых предметов как серо-тёмные. Но живописец показывает нам, что ни многоцветные. У него более многообразные эталоны цветораспознавания предметов. Кое-какие мастера, трудящиеся в красильных производствах, различают в пара сотен раза больше оттенков одного цвета, чем простой человек. Профессия формирует у них более узкие и дифференцированные восприятия цветов. Все эти и другие «отчисленные физиологии восприятия и факты психологии свидетельствуют о сложном сотрудничестве внутреннего и внешнего, субъективного и объективного в формировании чувственного опыта.

Эмпириокритицизм акцентировал познание чувственного опыта как единства внутреннего и внешнего, и за это его осуждать не следует. Критика должна быть направлена его интерпретации связи «утреннего и внешнего в элементах чувственного опыта. Из самого факта данной связи не нужно вывод, что сделали Авенариус и Мах, что восприятия и ощущения должны рассматриваться как нечто первично данное, что не имеет смысла ставить вопрос об их отношении к внешним объектам. Наоборот, в случае если чувственный опыт разглядывать как нюанс процессов жизнедеятельности, то данный вопрос в обязательном порядке появляется. Чувственный опыт является средством ориентации в среде. В нем фиксируется информация об устойчивых, повторяющихся состояниях среды, каковые выражаются в восприятиях в форме предметных образов.

Эмпириокритицизм не смог до конца последовательно совершить собственный тезис о включенности чувственного опыта в процессы человеческой жизнедеятельности и исходя из этого не смог преодолеть узкие рамки на данный момент-юмистской традиции.

Подобно обстояло дело и с идеями Авенариуса о «принципиальной координации», и с его отказом разглядывать сознание как функцию мозга. Тут также были рациональные моменты, не смотря на то, что выводы в целом приводили к справедливой критике.

В то время, когда живой организм адаптируется к внешней среде, он деятельно выделяет в данной среде биологически нужные, биологически вредные и нейтральные факторы. Высокоразвитые организмы в поведенческих реакциях стремятся овладеть первыми, избегая вторых и ориентируясь по нейтральным факторам как сигналам, сопутствующим биологически ответственным. Одинаковая природная среда для различных организмов может быть разной. У каждого из них имеется собственная экологическая ниша. В этом смысле возможно сказать о среды и принципиальной координации организма. Но конечно же из этого не нужно, что природа не существует объективно, до и независимо от познающего субъекта.

Несомненно да и то, что сознание есть функцией мозга. Данный вывод обоснован бессчётными данными науки. Он нужен для понимания сознания, но недостаточен. Принципиально важно еще учитывать особенности людских коммуникаций, яркого и опосредованного общения, сотрудничества личного и коллективного опыта, вне которых сознание не появляется. С современных позиций возможно говорить о сотрудничестве двух типов программ, в соответствии с которыми начинается отечественное сознание, — личных, представленных нейродинамическими кодами мозга и, более обширно, нервной системой каждого человека, и надындивидуальных, представленных кодами культуры. Содержанием последних выступают программы поведения, деятельности и общения людей. В них закрепляется и передается из поколения в поколение накапливаемый социальный опыт. Он бывает репрезентирован совокупностью идей, знаний, сокровищ, вер, деятельности и образцов поведения и т.п.

2.19 Позитивизм — часть 1 — Философия для бакалавров


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: