К вопросу об отрешенности

МАРТИН ХАЙДЕГГЕР

Из беседы на проселочной дороге о мышлении

Перевод с издания: Heidegger Martin Gelassenheit. Gunther Neske.

Pfullingen, 1959. S. 31—73.

© А. С. Солодовникова, перевод, 1991

К вопросу об отрешенности

Ученый — У

Преподаватель — Уч

Гуманитарий — Г[1]

У: В прошедший раз мы пришли к тому, что вопрос о сущности человека — это не вопрос о человеке.

Уч: Я только заявил, что необходимо узнать, в обязательном порядке ли вопрос о его сущности — это вопрос о нем самом.

У: Пускай так, все же непостижимо, как возможно найти сущность человека, отвернувшись от него.

Уч: И мне это неясно, исходя из этого я и пробую узнать, накакое количество это вероятно либо, возможно, кроме того нужно.

У: Как? Заметить сущность человека, без оглядки на него!

Уч: Почему бы и нет? В случае если как раз мышление отличает человека, то, само собой разумеется, сущность его природы, в частности природы мышления, возможно разглядывать, только отвернувшись от мышления.

Г: Но так как мышление, осознаваемое традиционно как представление, есть особенного рода хотением, волением, вот и Кант кроме этого осознаёт мышление, характеризуя его как самопроизвольность. Мыслить — значит желать, а хотеть — значит мыслить.

У: Тогда утверждение, что сущность мышления это что-то, хорошее от мышления, свидетельствует, что мышление это что-то иное, чем хотение.

Уч: Вот из-за чего на Ваш вопрос, чего же я фактически желаю от отечественного размышления о сущности мышления, я и ответил: я желаю не-хотения.

У: В это же время выражение это думается нам двусмысленным.

Г: Не-хотение свидетельствует все еще хотение, еще одно хотение, правда такое, в котором действует отрицание, и отрицание это направлено на само хотение и отказывается от него. Так не-хотение свидетельствует — с радостью отказываться от хотения. Помимо этого, выражение не-хотение свидетельствует что-то, что остается совсем за пределами любой воли[2].

У: А потому оно ни при каких обстоятельствах не может быть выполнено и достигнуто волением.

Уч: Но вероятно мы подойдем к нему ближе, в случае если будем хотеть не-хотения в первом смысле слова.

Г: А Вам видно отношение между первым и вторым смыслами не-хотения?

Уч: Мне оно не просто видно, но я обязан согласиться, что с того времени как я пробую помыслить, что же движет отечественный разговор, это отношение прямо-таки лезет мне в глаза[3], только что не окликает меня.

У: Верно ли высказать предположение, что одно не-хотение находится к второму в следующем отношении: Вы желаете нехотения в смысле отказа от хотения, дабы через это нехотение мы взяли доступ[4] к искомой сущности мышления, которое не есть хотение, либо по крайней мере приготовились бы к этому.

Уч: Вы правы, клянусь всевышними, сообщил бы я, если бы они не ускользнули от нас, более того, Вы нашли что-то значительное.

Г: Если бы кому-нибудь из нас по большому счету подобало раздавать похвалы и если бы это не было неприятно стилю отечественных бесед, то я бы на данный момент заявил, что вы своим толкованием неясности не-хотения превзошли и нас, и себя самого.

Уч: То, что мне это удалось, заслуга не моя, а наступившей в это же время ночи, которая подчиняет сосредоточению добровольно.

Г: Она оставляет нам время для размышления, замедляя отечественный ход.

Уч: Вот из-за чего мы все еще так далеки от обитания человека.

У: А я все безогляднее доверяю тому вожатому, что, защищая, незаметно берет нас за руку, либо лучше сообщить за слово, в этом беседе.

Г: И нам необходимы это эта охрана и водительство, по причине того, что разговор отечественный делается все тяжелее.

известный: В случае если под тяжёлым Вы осознаёте то непривычное, которое пребывает в том, что мы отвыкаем от воли2.

Г: От воли, Вы рассказываете, а не просто от хотения…

У: И говоря так Вы выдвигаете волнующее и наглое требование.

Уч: Ах, если бы у меня была настоящая отрешенность[5], тогда бы я скоро был избавлен то этого отвыкания.

Г: По крайней мере, потому, что мы отучимся от хотения, мы поможем пробудить отрешенность.

Уч: Скорее не проспать ее.

Г: Но из-за чего не пробудить ее?

Уч: По причине того, что сами мы у себя отрешенность не пробудим.

У: Так, обстоятельство отрешенности приходит откуда-то извне.

Уч: Не обстоятельство, а позволение[6].

Г: Не смотря на то, что я еще не знаю, что свидетельствует слово отрешенность, но догадываюсь приблизительно так: отрешенность пробуждается, в то время, когда отечественной сущности позволяется6 вступить4 в что-то, что не есть хотение.

У: Вы все время рассказываете о позволении[7], так что появляется чувство, что подразумевается некая пассивность. И все же я пологаю, что речь заходит вовсе не о том, дабы бессильно скользить[8] по плоскости либо отдаться течению волн[9].

Г: Быть может, в отрешенности таится воздействие, высшее, чем все дела мира и происки рода человеческого.

Уч: Чье высшее воздействие все же не активность.

У: Тогда отрешенность лежит — в случае если возможно сказать о лежании — за пределами различения активности и пассивности…

Г: По причине того, что отрешенность и не принадлежит к области воли.

У: Что мне думается сложным, так это переход из хотения в отрешенность[10].

Уч: Как же в противном случае, в случае если сущность отрешенности все еще сокрыта от нас.

Г: А сокрыта сущность отрешенности в первую очередь оттого, что отрешенность мыслят в пределах воли, — как это происходит у ветхих мастеров мышления, к примеру, у Мейстера Экхарта.

Уч: У кого, однако возможно многому поучиться.

Г: Само собой разумеется, но то, что мы назвали отрешенностью, все же, по-видимому, не свидетельствует отбрасывания безнравственного себялюбия и отказа от собственной воли для воли божьей.

Уч: Да, это что-то второе.

У: Чего для нас не должно означать слово отрешенность, во многих отношениях мне светло, но одновременно с этим я все меньше и меньше осознаю, о чем мы говорим. Так как мы пробуем выяснить сущность мышления. Какое отношение отрешенность имеет к мышлению?

Уч: Никакого, в случае если мы постигаем мышление посредством принятого до сих пор понятия — в качестве представления. Все же быть может, что сущность мышления, которую мы ищем, впущена4 в отрешенность.

У: Как я ни желаю, не могу я представить себе эту сущность мышления.

Уч: Это-то ваше обыкновение и ваше хотение мыслить представляя и мешают.

У: Но что же мне тогда делать?

Г: И я себя об этом задаю вопросы.

Уч: Делать ничего не нужно — остается только ожидать.

Г: Это нехорошее утешение.

Уч: Да мы и не должны ожидать никакого утешения — нехорошего ли, хорошего ли. Вот погрузившись в печальное горе — что бы мы еще сами имели возможность бы сделать?[11]

У: Не так долго осталось ждать я уже совсем прекращу осознавать, где я и кто я.

Уч: Этого и мы все не знаем, когда перестаем себя обманывать.

Г: Но все же у нас имеется собственный путь?

Уч: Очевидно, в то время, когда же мы забываем его через чур скоро, мы отказываемся от мышления.

У: Но о чем же мы должны думать, дабы совершить переход и вступить в до сих пор не испытанную сущность мышления?

Уч: О том, откуда лишь и может случиться таковой передвижение.

Г: У Вас получается, что возможно было бы покинуть и прошлое толкование сущности мышления?

Уч: А Вы забыли, что я сказал в отечественном прошлом беседе о том, что революционно?

У: Мне думается, что забывчивость особенно страшна в таких беседах.

Г: Сейчас, в случае если я верно осознаю, мы должны заметить сообщение того, что мы назвали отрешенностью, с обсуждаемой сущностью мышления, не смотря на то, что мы чуть привычны с данной отрешенностью, а основное не знаем, куда ее направляться поместить.

Уч: Именно это я и имею в виду.

У: В прошедший раз мы разглядывали мышление как трансцендентально-горизонтальное представление.

Г: Это представление помещает перед нами то, что имеется, к примеру, деревьева в дереве, кувшинова в кувшине, чашкова в чашке, каменного в камне, растительного в растении, звериного в звере, как ту перспективу[12], в которую мы заглядываем, в то время, когда что-то одно противостоит нам в виде[13] дерева, что-то второе в виде кувшина, что-то в виде чашки, очень многое в виде камня, очень многое в виде растения и очень многое в виде зверя.

У: Горизонт, что вы еще раз обрисовали,— это поле зрения[14], которое окружает возможность вещи.

Уч: Он, горизонт, превосходит внешний вид предметов13.

Г: Горизонт равно как и трансцендентность переходит за границы восприятия предметов.

Уч: Так, мы определяем то, что именуется горитрансцендентностью и зонтом, словами превышает и переходит границы…

Г: каковые отсылают нас назад к предметам и к представлению предметов.

Уч: Так трансцендентность и горизонт видны только с нашего представления и высоты предметов и выяснивются только в отношении к ним.

Г: Из-за чего Вы делаете на этом ударение?

Уч: Дабы так выделить, что нам еще просто не встретилось то, что разрешает горизонту быть тем, чем он есть.

У: О чем Вы думаете, говоря это?

Уч: Мы говорим, что мы заглядываем в горизонт. Следовательно, поле зрения14 есть чем-то открытым, но открытость эта позвана не тем, что мы смотрим в него.

Г: Кроме этого и не мы помещаем в это открытое внешний вид13 предмета, вид, что воображает нам возможность12 поля зрения14…

У: а напротив, внешний вид предмета выходит нам навстречу.

Уч: Так, разумеется, что горизонтность — это только лишь одна, обращенная[15] к нам сторона некоего открытого[16], окружающего нас, открытого, которое заполнено возможностями12 видов13 того, что отечественному представлению думается предметом.

У: Итак, горизонт — это еще что-то, помимо этого, что он имеется горизонт. В соответствии с тем, что было сообщено, это что-то есть вторым самому себе и исходя из этого тем самым, что оно имеется. Вы рассказываете, что горизонт — это окружающее нас открытое. Но что такое это открытое само по себе, кроме того, что оно может являться отечественному представлению как горизонт?

Уч: Для меня оно выступает как край[17], что собственными чарами возвращает все, что ему в собственности, в том направлении, где оно покоится.

Г: Я не уверен, что я хоть что-то осознаю в том, о чем вы рассказываете.

Уч: Я также не осознаю, в случае если под словом осознавать вы имеете ввиду свойство воображать предлагаемое нам как бы укрытым среди привычного и тем самым находящимся в безопасности. Тогда и мне не достаточно чего-то привычного, в которое я бы имел возможность поместить то, что я пробовал сообщить об открытом как о крае.

У: Возможно, это потому и нереально, что названное Вами краем и будет тем самым, что в первую очередь предоставляет все укрытия.

Уч: Приблизительно это я и имею ввиду, но не только это.

Г: Вы говорили о каком-то крае, в котором все возвращается к себе. Строго говоря, край для всего этого — это несколько край среди многих вторых, но Край всех краев.

Уч: Вы правы, речь заходит об этом Крае.

У: И чары этого Края — это власть[18] его сущности, «крайствование»[19], в случае если мне позволительно так именовать это.

Г: Как говорилось, Край будет то, что встречает нас, но так как и о горизонте мы говорили, что из очерченной им перспективы выходит нам навстречу внешний вид предметов. В случае если сейчас мы осознаем горизонт исходя из Края, то постигнем сам Край как выходящий нам навстречу.

Уч: Так мы обрисуем Край через его отношение к нам, как мы только что сделали с горизонтом, тогда как мы-то ищем, чем будет нас окружающее Открытое само по себе. В случае если мы сейчас говорим, что это Край, и говорим это с целью, которую только что оговорили, то слово это должно означать еще кое-что второе.

У: Более того, выхождение нам навстречу не будет его главной чертой, а уж подавно и самой основной. Что свидетельствует это слово — Край?

Г: Его ветхая форма — «Gegnet» — свидетельствует открытый простор[20]. Возможно ли из этого что-нибудь определить относительно сущности того, что мы имели возможность бы именовать Краем?

Уч: Край собирает, как если бы ничего не происходило, всякое ко всякому и все друг к другу в покоящееся нахождение в самом себе. Крайствование19 — это собирание и снова укрытие для просторного покоенья[21] всего в течение отпущенного ему времени[22].

Г: Итак, Край сам по себе в один момент будет временем и простором. Он пребывает в просторе покоенья. Он простирается[23] во времени того, что вольно повернулось к себе. Дабы выделить данный суть, мы имели возможность бы говорить «Gegnet» вместо привычного имени «Край».

Уч: Gegnet — это пребывающий простор, что все собирает. Он открывает себя так, что в нем открытое останавливается и задерживается, разрешая всему открываться[24] в собственном покое.

У: Как мне видно, Gegnet скорее удаляется, чем выходит нам навстречу…

Г: так что и вещи, каковые появляются в Gegnet больше не имеют свойства[25] предметов.

Уч: Они нам не только больше не противостоят[26], они по большому счету больше не стоят.

У: Лежат они, что ли? Как в том месте обстоит с ними дело?

Уч: Да, лежат, в случае если мы под этим подразумеваем тот отдых, что упоминался, в то время, когда шла обращение о покоеньи[27].

У: Но где они отдыхают? И в чем состоит данный отдых?

Уч: Они отдыхают в возврате ко времени22 простора20 собственной самопринадлежности.

Г: Какой же возможно покой и отдых в этом возвращении, которое все же будет перемещением?

Уч: А вот и может,— в том случае, если покой — это средоточие[28] любого перемещения и господство18 над ним.

У: Обязан согласиться, что я не в полной мере могу представить себе все то, что вы рассказываете о Крае, о просторе и о времени22, о возвращении и покоеньи.

Г: Быть может, это по большому счету нельзя представить, потому, что в представлении все делается предметом, что противостоит нам в определенном горизонте.

У: Тогда мы по-настоящему не можем обрисовать то, что назвали?

Нет. Любое описание показывает именуемое предметно.

Г: Однако именуемое разрешает себя назвать и так думать о себе, названном…

Уч: в том случае, если мышление не будет больше представлением.

У: Но чем же тогда оно должно быть?

Уч: Быть может, мы на данный момент близки к тому, дабы быть разрешёнными войти4 в сущность мышления…

Г: ожидая его сущность.

Уч: В то время, когда мы ждем[29] его сущность — да, но не ожидая, поскольку ожидание связывается с понятием и с представляемым. А в то время, когда мы ожидаем, то это выжидание не направлено на объект.

У: Но в то время, когда мы ожидаем, мы постоянно ждём чего-то.

Г: Само собой разумеется, но когда мы представим что-либо и остановимся на том, чего мы ожидаем, мы в конечном итоге больше ничего не ожидаем.

Уч: В то время, когда мы ожидаем, мы оставляем открытым то, чего мы ожидаем.

Г: Из-за чего?

Уч: По причине того, что отечественное выжидание впускается4 в само открытое…

Г: в простор дальнего…

Уч: в чьей близости оно находит собственный время22, в котором оно остается.

У: но оставаясь, оно возвращается.

Г: Само открытое будет тем, чего мы имели возможность бы по-настоящему лишь ожидать.

У: Но само открытое имеется Gegnet…

Уч: в который мы, ожидающие, впущены, в то время, когда мы мыслим.

У: Тогда мышление — это вхождение в близость дальнего.

Г: Нам выпало на долю храброе определение его сущности.

У: Я только сопоставил все, что мы только что назвали, ничего себе не воображая.

Уч: Все же Вы что-то помыслили.

У: Скорее я в действительности ожидал чего-то, не зная чего.

Г: Но как Вы обучились внезапно ожидать?

У: Как я на данный момент светло в первый раз вижу, я уже давно, целый разговор, ожидал прихода сущности мышления. Но выжидание само стало яснее для меня на данный момент, а к тому же, вероятно, в пути мы все стали более ожидающими.

Уч: Имеете возможность ли вы сообщить, как это так?

У: Я бы рад, в случае если мне не будет угрожать опасность, что Вы станете придираться к словам.

Уч: В отечественных беседах мы этого в большинстве случаев не делаем.

Г: Скорее мы стараемся двигаться среди слов вольно.

Уч: Так как слово не воображает и не имеет возможности ничего представлять, но оно о-значает что-то, т. е. обнаруживает что-то как пребывающее в просторе20, допускающем сказ[30].

У: Я обязан сообщить, из-за чего я начал4 ждать и в каком направлении мне удалось уяснить сущность мышления. Я постарался освободиться[31] от всякого представления — так как выжидание входит в открытое, ничего не воображая. А раз Gegnet открывает открытое, то я постарался, освободившись от представления, предоставить[32]оставаться одному Gegnet.

Уч: Следовательно, в случае если я верно понял[33], Вы пробовали войти4 в отрешенность.

У: Честно говоря, об этом-то я именно и не думал, не смотря на то, что перед этим обращение шла об отрешенности. К тому, что я начал4 ждать так, как мы говорили, меня побудило[34] не представление отдельных обсуждаемых предметов, а скорее сам ход[35] отечественного беседы.

Г: Чуть ли возможно отыскать лучший повод[36] для достижения[37] отрешенности.

Уч: Особенно, в случае если предлог данный так неприметен, как безмолвный движение беседы, ведущего нас.

Г: Но это указывает, что он выводит нас в путь, что оказывается ничем иным, как отрешенностью…

Уч: которая имеется что-то наподобие спокойствия.

Г: С этого места мне внезапно стало яснее, как это движение выходит из спокойствия и все же остается разрешённым войти4 в него.

Уч: Тогда отрешенность будет не только методом, но и движением.

Г: Куда идет данный необычный путь? И где покоится соответствующее ему перемещение?

Уч: Где же, как не в Gegnet, в отношении к которому отрешенность и есть тем, что она имеется.

У: Наконец, я обязан возвратиться назад и задать вопрос: а по большому счету была ли это отрешенность, тем, во что я пробовал попасть4?

Г: Данный вопрос ставит нас в затруднительное положение.

Уч: Но на отечественном пути мы всегда оказываемся в таком положении.

У: Как это так?

Уч: А так, что в случае если мы обозначили что-то каким-то словом, это имя на нем ни при каких обстоятельствах ярлыком не висит.

У: То, что мы назвали каким-то словом, было до того безымянным. Это правильно и для того, что мы назвали отрешенностью. Что же сейчас нас направит и разрешит оценить, как прекрасно имя соответствует обозначаемому?

Г: Либо, возможно, каждое обозначение остается произсвободным актом по отношению к безымянному?

Уч: Но точно ли установлено, что безымянное по большому счету существует? Имеется большое количество для того чтобы, что мы не можем сообщить30 только вследствие того что нам не приходит на ум имя, находящиеся в собствености предмету.

Г: Но в силу какого именно называния предмет будет владеть именем?

Уч: Быть может, эти имена случились не от какого-либо называния. Они обязаны существованием такому называнию, в котором в один момент высваиваются[38] именуемое, имя и названное.

У: То, что Вы рассказываете о назывании, мне пока остается под вопросом.

Г: Быть может, это связано с сущностью слов.

У: Но я осознал то, что Вы сообщили об обозначении и о том, что нет ничего безымянного.

Г: А ведь мы имели возможность бы проверить это утверждение и для имени «отрешенность».

Уч: Либо уже удостоверились в надежности.

У: Как это так?

Уч: Что это такое, что Вы назвали отрешенностью?

У: Но разрешите, не я, а Вы употребили это имя.

Уч: Как и Вы, я в столь же малой степени важен за называние.

Г: Кто же это тогда был? Ни один из нас?

Уч: Возможно, нет. Так как в крае, в котором мы пребываем, лишь тогда все в лучшем порядке, в то время, когда за называние никто не отвечает.

У: Таинственный край, в котором не за что отвечать.

Уч: Так как это край слов, что только сам перед собой держит ответ.

Г: Нам остается только слушать ответ, соответствующий слову.

Уч: Этого достаточно, даже в том случае, если мы говорим что-то, что будет только пересказом услышанного ответа…

У: тогда не имеет значения, первый ли это пересказ и кто его делает, тем более, что человек довольно часто сам не знает, кому он пересказывает собственный сказ.

Г: Исходя из этого давайте не будем спорить, кто первый ввел в беседу слово отрешенность, давайте лучше подумаем, что это такое, что мы так назвали.

У: Как говорит мой опыт, это выжидание.

Уч: Следовательно, это не что-то безымянное, но что-то уже названное. Что такое это выжидание?

У: Потому, что оно относится к открытому, а открытое — это Gegnet, постольку мы можем заявить, что выжидание — это некое отношение к Gegnet.

Уч: Быть может, это кроме того единственное отношение к Gegnet, поскольку выжидание впускается в Gegnet и наряду с этим впуске37 дает ему господствовать по-настоящему как Gegnet.

Г: Тогда некое отношение к чему-либо будет настоящим отношением, если оно будет вестись в собственной сущности того, к чему это отношение ведется.

Уч: Отношение к Gegnet — это выжидание, а ожидать свидетельствует — приобретать доступ4 в открытое Gegnet.

Г: Следовательно: входить[39] в Gegnet.

У: Это звучит так, как если бы до этого мы были за пределами Gegnet.

Уч: Это так и одновременно с этим не так. Мы не были и быть не имел возможностили вне Gegnet, поскольку мы — мыслящее бытие, т.е. бытие, которое одновременно с этим и трансцендентально воображающее, мы пребываем в горизонте трансцендентности. Но все же горизонт — это только сторона Gegnet, обращенная к нашему представлению. В качестве горизонта Gegnet окружает нас и показывает нам себя как горизонт.

Г: Мне думается, как горизонт Gegnet скорее закрывает[40] себя.

Уч: Само собой разумеется, но мы все равно находимся в Gegnet, в то время, когда трансцендентально воображая, мы переходим через горизонт. И все же мы вне его, поскольку мы еще в Gegnet как в такой не вошли4.

У: Это и происходит, в то время, когда мы ожидаем.

Уч: Как Вы уже сообщили, в то время, когда мы ожидаем, мы отпущены31 от отечественного трансцендентального отношения к горизонту.

У: Эта избавленность[41] от него — только первый момент отрешенности, она не постигает и уж, само собой разумеется, не исчерпывает сущности отрешенности.

Г: А из-за чего нет?

Уч: По причине того, что для настоящей отрешенности необязательно, дабы ей предшествовало такое спасение от горизонтальной трансцендентности.

Г: В случае если настоящая отрешенность пребывает в соответствующем отношении к Gegnet и в случае если такое отношение определяется полностью тем, к чему оно имеется отношение, то настоящая отрешенность обязана покоиться в Gegnet и из него приобретать перемещение к самому Gegnet.

Уч: Отрешенность приходит из Gegnet, поскольку она пребывает в том, что человек остается отпущенным5 для Gegnet, и притом самим Gegnet. Он отпущен ему в собственном бытии, поскольку он изначально в собственности Gegnet. Он в собственности Gegnet, по причине того, что он изначально приспособлен[42] для него, и притом самим Gegnet.

Г: В действительности, выжидание — само собой разумеется, если оно сущностно, т.е. все определяет — основано на том, что мы принадлежим тому, чего мы ожидаем.

Уч: Из опыта выжидания, причем выжидания самооткрытия Gegnet, и в отношении к такому выжиданию возможно говорить о выжидании как об отрешенности.

Г: Исходя из этого выжидание Gegnet названо адекватно.

У: Но в случае если до этого господствующей сущностью мышления было трансцендентально-горизонтальное представление, от которого отрешенность избавляется, благодаря принадлежности Gegnet, то сейчас мышление преобразовывается из представления в выжидание Gegnet.

Уч: Все же сущностью этого выжидания будет отрешенность для Gegnet. Но потому, что как раз Gegnet дает отрешенности принадлежать себе, т.е. в себе покоиться, то сущность мышления покоится, в случае если так возможно сообщить, во властвовании[43] Gegnet в отрешенности.

Г: Мышление — это отрешенность для Gegnet, по причине того, что его сущность покоится во властвовании над отрешенностью.

Уч: Но, следовательно, вы утверждаете, что сущность мышления определяется не самим мышлением и не выжиданием самим по себе, но чем-то вторым, нежели самим собой, в частности Gegnet, что сущностится и правя43 сбывается[44].

У: Я могу проследить все, что мы сообщили об отрешенности, Gegnet и властвовании, но наряду с этим я себе ничего не могу представить.

Г: Вы и не должны ничего воображать, если Вы помыслите сообщённое в соответствии с его сущностью.

У: Вы имеете в виду, что мы ожидаем в соответствии с поменянной сущностью мышления.

Г: Ожидаем призыва[45] Gegnet, дабы он разрешил войти отечественную сущность в Gegnet, т.е. в собственную принадлежность.

Уч: Но в случае если мы уже приспособлены42 для Gegnet?

У: Разве нам это окажет помощь, в случае если мы по-настоящему-то не годимся?

Уч: Мы и годимся, и не годимся.

У: Опять нескончаемое колебание взад-вперед между да и нет.

У: Мы как бы подвешены между да и нет.

Уч: Отечественное нахождение в этом промежутке и имеется выжидание.

Г: Сущность отрешенности содержится в том, что в отрешенности Gegnet43 руководит43 человеком для Gegnet. Мы прозреваем сущность мышления как отрешенность.

Уч: Дабы опять забыть отрешенность так же скоро.

У: Ее, которую я испытал как выжидание.

Уч: В случае если поразмыслить, то окажется, что мышление ни за что не будет отрешенностью для нее самой. Отрешенность для Gegnet будет мышлением только как призыв45 отрешенности, впускающий отрешенность в Gegnet.

Г: Но Gegnet дает и вещам покоиться в собственном времени простора. Как же мы можем назвать власть43 Gegnet по отношению к вещам?

У: Это не может быть призыв45, так как призыв — это отношение Gegnet к отрешенности, а отрешенность обязана укрывать в себе сущность мышления, поскольку вещи сами не мыслят.

Уч: Как обнаружилось в отечественном прошлом беседе о пребывании кувшина в просторе Gegnet, вещи раскрываются как вещи, благодаря власти43 Gegnet. Но одна власть Gegnet будет обстоятельством вещей в столь же малой степени, как не будет правильно да и то, что Gegnet — обстоятельство отрешенности. Так же как Gegnet в собственной власти не есть горизонтом для отрешенности, так не будет он горизонтом и для вещей, испытываем ли мы их как предметы либо же как стоящие за предметами «вещи-в-себе».

У: То, что Вы рассказываете, думается мне таким решающим, что я желаю постараться закрепить это в ученой терминологии. Я, само собой разумеется, знаю, что мысли застывают в ней, но она же и возвращает им ту многозначность, которая неизбежно свойственна обиходным выражениям.

Уч: По окончании данной ученой оговорки вы имеете возможность нормально сказать по-ученому.

Г: В соответствии с вашему изложению, отношение Gegnet к отрешенности не есть ни причинно-следственной связью, ни трансцендентально-горизонтальным отношением. В случае если сообщить меньше и в более неспециализированной форме, то отношение между Gegnet и отрешенностью нельзя мыслить ни как онтическое, ни как онтологическое…

Уч: а лишь как призыв45.

У: Совершенно верно так же отношение между Gegnet и вещами не будет трансцендентально-горизонтальным, как не есть оно и каузальная зависимость. Так, это отношение кроме этого не будет ни онтическим, ни онтологическим.

Г: Но, разумеется, отношение Gegnet к вещи кроме этого и не призыв45 — призыв относится к сущности человека.

Уч: Но как же тогда мы должны назвать отношение Gegnet к вещам, при котором он дает им пребывать в нем самом в качестве вещей?

У: Gegnet обусловливает вещь для вещи — овеществляет[46] ее.

Г: Тогда оптимальнее назвать это отношение овеществлением[47].

У: Но овеществлять — это не вызывать и не делать возможным в трансцендентальном замысле…

Уч: а лишь овеществлять.

У: Что означает овеществлять, мы еще должны обучиться мыслить…

Уч: обучаясь испытывать сущность мышления…

Г: а следовательно выжидая призыва и овеществления.

У: Для внесения ясности в это множество взаимоотношений такое называние полезно. Все же неопределен отношение, которое касается меня больше всего. Я имею в виду отношение человека к вещи.

Г: Из-за чего Вы так упорно интересуетесь этим отношением?

У: Ранее мы стали освещать отношение между Яи предметом, исходя из фактического отношения мышления в физических науках к природе. Отношение между Яи предметом, довольно часто именуемое субъектно-объектным отношением, которое я считаю самым неспециализированным, разумеется, является только одним из исторических вариантов отношения человека к вещи, потому, что вещи смогут стать предметами…

Уч: кроме того уже стали ими — перед тем, как достигли[48] собственной сущности.

Г: То же самое случилось и с историческим превращением людской сущности в Я-кость[49]…

Уч: что случилось совершенно верно так же перед тем, как сущность человека смогла возвратиться к себе…

У: само собой разумеется, в случае если мы не начнём рассматривать в качестве окончательной такую чеканку сущности человека как animal rationale — разумное животное…

Г: что вряд ли вероятно по окончании сегодняшнего разговора.

У: Я не решаюсь разделаться с этим вопросом через чур скоро. Но что еще мне стало очевидным: в отношении Я к предмету скрыто что-то историческое, что-то принадлежащее к истории людской сущности.

Уч: Потому, что сущность человека взяла собственную чеканку не от человека, но от того, что мы именуем Gegnet и его призывом, и происходит[50] история, прогреваемая Вами как история Gegnet.

У: Так далеко за Вами я еще не могу последовать. Я доволен уже и тем, что устранена неясность в отношении между Яи предметом, благодаря пониманию исторического характера этого отношения. В то время, когда я высказался в пользу методологического нюанса анализа математического естествознания, Вы заявили, что это рассмотрение должно быть историческим.

Г: Против этого Вы весьма возражали.

У: Теперь-то я вижу, что подразумевалось. Проект эксперимент и математики коренятся в отношении человека как Як вещи как объекту.

Уч: Более того, они-то и составляют это отношение и развертывают его исторический темперамент.

У: В случае если каждое рассмотрение, направленное на историческое, именуется историческим, то вправду, методологический анализ физики будет историческим.

Г: Тут понятие исторического свидетельствует метод знания и понимается обширно.

Уч: Возможно, понимается как направленное на историческое, которое состоит не в произошедших событиях и не в действиях людей.

Г: И не в культурных достижениях человека.

У: Но в чем же тогда?

Уч: Историческое покоится в Gegnet и в том, что сбывается50 как Gegnet, что отправляя себя человеку, осуществляет власть над его сущностью.

Г: Эту сущность мы чуть ли еще испытали, в случае если, само собой разумеется, она не исполнилась целиком и полностью в рациональности животного.

У: В таком положении мы можем только ожидать сущности человека.

Уч: Ожидать в отрешенности, в которой мы принадлежим Gegnet, все еще скрывающему собственную сущность.

Г: Отрешенность для Gegnet мы прозреваем как искомую сущность мышления.

Уч: В то время, когда мы приобретаем доступ к отрешенности, мы желаем нехотения!

У: В конечном итоге отрешенность — освобождение себя от трансцендентального представления и так отказ от хотения горизонта. Таковой отказ происходит не от хотения, а вдруг предлогом для для того чтобы вхождения в принадлежность Gegnet и должны быть следы жажды, то следы эти в этом впуске исчезают и в отрешенности стираются совсем.

Г: Но как соотнесена отрешенность с тем, что не есть хотение?

Уч: По окончании всего, что мы сообщили о нахождении в продолжающемся просторе, о позволении покоиться в возвращении, о власти Gegnet, с большим трудом возможно сказать о Gegnet как о воле.

Г: Уже то, что призыв Gegnet и овеществление и причинение и всякое произведение в собственной сущности исключают друг друга, показывает, как решительно чуждо все это сущности воли.

Уч: По причине того, что каждая воля желает функционировать и хочет действительности в качестве собственного элемента.

У: Если бы кто-нибудь нас сейчас услышал, то у него легко бы создалось чувство, что отрешенность парит в недействительности и так в ничтожестве и, будучи сама лишенной силы функционировать, есть безвольным позволением всего на свете и в собственном основании отказом от воли к судьбе!

Г: Вы вычисляете нужным противостоять этому превратному толкованию отрешенности, продемонстрировав, как в ней царит что-то, наподобие решимости и энергии?

У: Да, я имею в виду это, не смотря на то, что и осознаю, что все эти имена неверно обозначают отрешенность как сообразную с волей.

Г: Тогда нужно мыслить, к примеру, слово решимость так, как это делается в «Бытии и времени» — как преднамеренную открытость здесь-бытия для открытого…

Уч: которое мы мыслим как Gegnet.

Г: В случае если в соответствии с греческим методом сказать и мыслить мы познаем сущность истины как несокрытость[51], то мы отыщем в памяти, что Gegnet, возможно,— это сокрытое сбывание[52] истины.

У: Тогда сущность мышления, в частности отрешенность, для Gegnet, будет решимостью к сбывающейся истине.

Уч: В отрешенности возможно сокрыта такая выдержка[53], которая основана легко на том, что отрешенности становится все яснее ее личная сущность, и отрешенность, выдерживая53 ее, стоит на этом.

Г: Это было бы поведение, при котором не важничаешь, но планируешь в себе, дабы продолжать собственный ведение в отрешенности.

Уч: Совершённая с таковой выдержкой отрешенность была бы восприятием призыва Gegnet.

У: Это поддерживаемое терпение53, благодаря которому отрешенность покоится в собственной сущности, было бы тем, чему имело возможность бы соответствовать высшее хотение, и все же ему оно не должно соответствовать. Для этого спокойствия отрешенности в себе самой, что дает ей принадлежать прямо призыву Gegnet…

Уч: и кроме этого некоторым образом овеществлению…

Г: для данной выдержки в себе покоящейся принадлежности Gegnet у нас все еще нет слова.

Г: Вероятно слово стояние-внутри имело возможность бы кое-что назвать. У одного моего привычного я как-то прочёл пара строчков, каковые он где-то списал. Они содержат объяснение этого слова. Я их запомнил. Они звучат так[54]:

Стояние-внутри[55]

Не что-то одно подлинное,

Но целая для восприятия

Сбывающаяся истина

Для просторного постоянства[56]

Приглашает мыслящее сердце

В простое долготерпение

Единственного великодушия

Добропорядочного вспоминания.

Уч: Тогда стояние-внутри отрешенности для Gegnet было бы подлинной сущностью самопроизвольности мышления.

Г: И как направляться из цитированных строчков, мышление будет вспоминанием, родным добропорядочному.

Уч: Стояние-внутри отрешенности для Gegnet будет само благородство.

У: Мне думается, что эта немыслимая ночь соблазнила вас обоих — помечтать.

Уч: Само собой разумеется, в случае если под мечтаньем вы осознаёте выжидание, в котором мы становимся более ожидающими и незаполненными.

Г: Беднее снаружи, но богаче для случая.

У: Прошу вас, сообщите мне в собственной необычной незаполненности вот что еще: как именно отрешенность возможно близка добропорядочному?

Г: Добропорядочный это тот, кто имеет происхождение.

Уч: Не только его имеет, но в этом происхождении и пребывает его сущность.

У: Настоящая же отрешенность состоит вот в чем: человек в собственной сущности в собственности Gegnet, т. е. покинут ему.

Г: Не по случаю, а — как мы это скажем — в первую очередь остального.

У: Изначально, с того начала, о котором мы в действительности не можем мыслить…

Уч: по причине того, что сущность мышления начинается в том месте.

У: Так в незапамятном[57] сущность человека покинута Gegnet.

Г: Вот из-за чего мы кроме этого сходу добавляем: и притом им самим.

Уч: Gegnet приспособил[58] сущность человека для собственной власти.

У: Итак, мы прояснили отрешенность. Но все же мы еще кое-что потеряли обдумать и меня это сразу же поразило: почему сущность человека приуготована[59] для Gegnet?

Г: Разумеется, сущность человека покинута Gegnet вследствие того что она так сущностно в собственности Gegnet, что без сущности человека Gegnet не имеет возможности сбываться так, он сбывается.

У: Это тяжело помыслить.

Уч: Быть может, этого по большому счету нельзя помыслить, в случае если мы все еще желаем воображать это, в частности насильно поместить перед нами как предметно существующее отношение между предметом, именуемым предметом и человеком, называемым Gegnet.

У: Быть может, это так. Однако не остается ли, не смотря на то, что мы и обратили на это внимание, еще непреодоленная трудность в утверждении о сущностном отношении сущности человека к Gegnet? Мы только что охарактеризовали Gegnet как сокрытую сущность истины. В случае если для краткости мы поставим вместо Gegnet слово истина, то предложение об отношении между Gegnet и сущностью человека будет звучать так: сущность человека передана в собственность истине, по причине того, что истина испытывает недостаток в человеке. Но разве отличительное свойство истины, а именно в отношении к человеку, не содержится в том, что истина независимо от человека имеется то, что она имеется?

Г: Вы тут затрагиваете трудность, которую мы сможем обсудить только по окончании того, как мы объясним фактически сущность истины и определим яснее сущность человека.

Уч: Мы сейчас на пути и к тому, и к второму, однако я бы постарался перефразировать утверждение об отношении истины к человеку, дабы стало еще яснее, о чем мы должны еще поразмышлять, в случае если мы разглядим это отношение само по себе.

У: Но то, что

Обладатели счастья в обеих мирах


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: