Как люди думают, так они и живут

Сократа нельзя считать совсем наивным человеком либо зряшным парадоксалистом, что не видел либо цинично игнорировал тот очевидный факт, что многие люди действуют во вред себе. Он отличался необыкновенной проницательностью. Его необыкновенные этические суждения были безжалостным диагнозом, удостоверявшим и растолковывавшим глубокую испорченность нравов. Да и сама необычность суждений Сократа пребывала в том, что он в отличие от большинства не стал обманывать себя, а трезво посмотрел на нравственную обстановку. Сократ установил: люди говорят о справедливости, мужестве, красивом, считают их самыми серьёзными и полезными вещами в жизни, но они не знают, что это такое. Сократ разговаривает с полководцем Лахетом о мужестве. Лахет не имеет возможности заявить, что такое мужество. Он разговаривает с самым известным наставником юношества Протагором о добродетели. Протагор не имеет возможности ответить на несложные вопросы, которые связаны с воспитанием добродетели. Неугомонный Сократ пробует у самых, и казалось бы, подходящих для этого людей определить кроме этого о вторых понятиях, образующих верховный ценностный последовательность людской сознания. Любой раз его ожидает разочарование. Получается так, что люди живут, как будто бы во сне, не отдавая себе ясного отчета в собственных словах либо поступках. Эта слепота в вопросах добродетели и есть, согласно точки зрения Сократа, обстоятельством страшной деформированности нравов, пребывающей в том, что люди заботятся больше о деньгах и теле, а не о душе. Жертвами сократовой аналитики становятся те, в ком «нет добродетели, а он лишь говорит, что она имеется» (1, 99).

Показывая лживость ходячих представлений о добродетели, Сократ обнажает порочность, внутреннюю фальшь практикуемого афинянами образа судьбы. Вопрошая афинян, Сократ в один момент укоряет их. Не просто так его собеседники не только путаются, противоречат самим себе, они еще и злятся на него, подобно тому, как дети, находящиеся в сладостном сне, злятся на строгого воспитателя, что толчками будит их по утрам. Сократа на протяжении споров неоднократно «колотили и таскали за волосы», в итоге он был казненным; его обвинителями стали люди смертельно на него обиженные: «Анит был в обиде за политиков и ремесленников, Ликон — за риторов, Мелет — за поэтов, потому что Сократ высмеивал и тех, и других, и третьих»[47]. Приведем два примера сократовских бесед, показывающих, как исследование этических неприятностей связано с критикой моральной практики. Это — беседы с софистами Гиппием о красивом и с Полом о честном, излагаемые Платоном в диалогах «Гиппий больший» и «Горгий».

В завязке диалога «Гиппий больший» обозначаются исходные нравственные установки участников спора — Гиппия и Сократа. Гиппий есть обычным софистом — платным преподавателем философии; он пытается к признанию, славе, измеряет мудрость числом заработанных на протяжении обучения денег и вычисляет себя исходя из этого критерию самым умным. Он аттестует сам себя наилучшим преподавателем добродетели в этот самый момент же согласится, что менее всего имел успех в Лакедемоне, где, по неспециализированному признанию, добродетель пользуется громаднейшим почетом, — обычный пример того, как логическое несоответствие выясняется нравственным осуждением. Гиппий заносчив, очень самоуверен, он больше сосредоточен на том, как он выглядит, чем на том, что он говорит. Сократ, наоборот, предельно скромен; его вовсе не интересует, что о нем поразмыслят и какие конкретно житейские пользы ему может принести философия, он сосредоточен лишь на истине. Он иронизирует над удачами софистов, каковые применяют мудрость, дабы получить большое количество денег и противопоставляет им наивную простоту древних, каковые бесплатно помогали истине. Сократ признает высокие личностные качества собеседника, но весьма настороженно относится к содержанию его суждений. Не без некоего лукавства он так обозначает собственный место по отношению к Гиппию: «…я буду тебе возражать, дабы получше выучиться» (1, 159). Чему же он выучился?

Сократ задаёт вопросы: «Что же это такое — красивое?» Гиппий не попадает в философский суть вопроса и думает, словно бы речь заходит о том, какой предмет возможно назвать красивым. Он отвечает: «Красивое — это красивая женщина». Возражая на это, Сократ легко обосновывает, что с таким же успехом красивым возможно было бы назвать красивую кобылицу, красивую лиру либо красивый горшок. Потом он подводит к мысли, что любая из этих вещей, будучи красивой, есть одновременно с этим ужасной. Красота вещей относительна. Кроме того самый красивый горшок некрасив если сравнивать с красивой девушкой. Кроме того самая красивая женщина ужасна если сравнивать с всевышними. Сократ принуждает Гиппия к выводу, в соответствии с которому красивое нельзя сводить к отдельным его проявлениям. Нужно узнать, что оно имеется само по себе, какова его сущность. Начинается следующая стадия спора: даются неспециализированные определения красивого как подходящего, пригодного, нужного, приятного для зрения и слуха. Сократ подталкивает, провоцирует Гиппия к этим определениям, а после этого раскрывает их несостоятельность, вынуждая собеседника дать согласие с тем, что они несостоятельны.

Духовно измотанный Гиппий в итоге раздражается и обрывает беседу следующими словами: «Но что же это такое, по-твоему, Сократ, дружно забранное? Какая-то обрывки и шелуха речей, как я на данный момент лишь сказал, порванные на небольшие части. Замечательно и полезно что-то иное: мочь выступить с хорошей, прекрасной речью в суде, совете либо перед иными властями, к каким ты ее держишь; убедить слушателей и уйти с призом, не ничтожнейшей, но величайшей — спасти самого себя, собственные деньги, друзей. Вот чего направляться держаться, распростившись со всеми этими словесными безделицами…» (1, 185). Сократ собственной интеллектуальной дотошностью, как говорится, режет по живому. Он покушается на то, что дорого практически всем — на жажду «спасти самого себя, собственные деньги, друзей». За интеллектуальной неряшливостью Гиппия (а Гиппий — кумир толпы) скрыта вызывающая большие сомнения нравственная позиция. Безобразие жизненных целей несовместимо со знанием подлинной сущности красивого.

С софистом Полом Сократ спорит по двум вопросам: что предпочтительней: 1) совершить несправедливость либо самому испытать ее?; а если она совершена, то 2) остаться безнаказанным либо понести кару? По первому вопросу Пол уверен в том, что «люди, творящие несправедливость, наслаждаются счастьем» (1, 289) и потому творить несправедливость предпочтительней. В подтверждение он приводит судьбу македонского царя Архелая, что на пути к прикоснусь коварно убил собственного дядю, родного и двоюродного братьев и по окончании всего этого занимает так завидное положение, что многие афиняне с радостью поменялись бы с ним местами. По второму вопросу Пол кроме этого придерживается расхожего мнения, что предпочтительней избежать наказания. Предположим, говорит он, что кто-то, хотя стать тираном, совершил правонарушение и достиг желанной цели. И задаёт вопросы: неужто ему было бы лучше, если бы его правонарушение не удалось и, вместо того дабы стать тираном, он подвергся ожесточённым наказаниям — ему выжгли глаза, подвергли вторым пыткам, в его присутствии мучили его родных и какое количество. д. Сократ придерживается по обоим вопросам иных позиций: по первому — «если бы выяснилось неизбежным или творить несправедливость, или переносить ее, я предпочел бы переносить» (1,287); по второму — «человек несправедливый и преступный несчастлив при всех событиях, но особенно несчастлив, в случае если уходит от возмездия и остается безнаказанным» (1, 292).

Обосновывая собственный первый тезис, Сократ задаёт вопросы оппонента, что есть более некрасивым (постыдным) — причинять несправедливость либо терпеть ее? И приобретает естественный ответ: причинять несправедливость считается делом более ужасным, чем стать жертвой несправедливости. Потом, через цепь рассуждений в полном согласии с Полом он приходит к заключению: что-то считается ужасным по причине того, что оно сопряжено или со страданиями, или со злом (вредом), или с тем и вторым совместно. И дальше:

«Сократ. Разберем вначале… больше ли страдают те, кто чинит несправедливость, чем те, кто ее переносит.

Пол. Это уже ни за что, Сократ!

Сократ. Страданием, значит, первое не превосходит второе?

Пол. Нет, само собой разумеется.

Сократ. Значит, если не страданием, то и не страданием и злом совместно.

Пол. Думается, так.

Сократ. Остается, значит, второе.

Пол. Да.

Сократ. Другими словами зло.

Пол. Похоже, что так.

Сократ. Но в случае если причинять несправедливость — большее зло, чем переносить, значит, первое хуже второго.

Пол. Разумеется, да…

Сократ. А большее зло и большее безобразие ты предпочел бы меньшему? Отвечай смело, Пол, не опасайся — ты ничем себе не повредишь. Нормально доверься разуму, как будто бы доктору, и отвечай на мой вопрос «да» либо «нет».

Пол. Нет, не предпочел бы, Сократ.

Сократ. А второй какой-нибудь человек?

Пол. Пологаю, что нет, по крайней мере по окончании для того чтобы рассуждения.

Сократ. Значит, я правильно сказал, что ни я, ни ты и по большому счету никто из людей не предпочел бы чинить несправедливость, чем терпеть, по причине того, что чинить ее — хуже.

Пол. По всей видимости, так» (1, 295–296).

Столь же убедителен Сократ и при рассмотрении второго вопроса. В этом случае он получает предварительного согласия собеседника по двум тезисам — что честное неизменно замечательно и что «какое воздействие совершается, такое же в точности и испытывается» (1, 298). И потом:

«Сократ. Нести кару — значит что-то испытывать либо же функционировать?

Пол. Обязательно испытывать, Сократ.

Сократ. Но испытывать под чьим-то действием?

Пол. А как же в противном случае? Под действием того, кто наказывает.

Сократ. А кто наказывает по заслугам, наказывает справедливо?

Пол. Да.

Сократ. Справедливость он творит либо несправедливость?

Пол. Справедливость.

Сократ. Значит, тот, кого наказывают, страдает по совести, неся собственный наказание?

Пол. По всей видимости, так.

Сократ. Но мы, думается, дали согласие с тобою, что все честное — замечательно?

Пол. Да, само собой разумеется.

Сократ. Значит, один из них совершает красивое воздействие, а второй испытывает на себе — тот, кого наказывают.

Пол. Да.

Сократ. А раз красивое — значит, и благое? Так как красивое или приятно, или полезно.

Пол. Обязательно.

Сократ. Значит, наказание — благо для того, кто его несет.

Пол. Похоже, что так» (1, 298).

Спор резюмируется следующим образом:

«Сократ. На чем же, приятель мой, мы с тобой разошлись? Ты утверждал, что Архелай радостен, не смотря на то, что и совершает величайшие несправедливости, оставаясь наряду с этим совсем безнаказанным, я же сказал, что, напротив, будь то Архелай либо каждый из людей, если он совершит несправедливость, а наказания не понесет, он самый несчастный человек на свете и что в любых ситуациях, кто чинит несправедливость, несчастнее того, кто ее терпит и кто остается безнаказанным — несчастнее несущего собственный наказание? Так я сказал?

Пол. Да.

Сократ. И сейчас уж доказано, что сказал верно?

Пол. По-видимому» (1, 303).

Находившийся наряду с этим напряженном диалоге Калликл обратился к Сократу со следующими многозначительными словами: «Сообщи мне, Сократ, как нам вычислять — действительно ты сейчас говоришь либо шутишь? Так как если ты важен и все это действительно, разве не выяснилось бы, что людская наша жизнь перевернута вверх дном и что мы во всем поступаем не как нужно, а напротив?» (1, 305). Калликл весьма совершенно верно обнажает социально-критическую нацеленность философской любознательности Сократа: обосновывая, что афиняне не так думают, он обосновывает, что они не так живут.

Реакция людей на Тимати в Петербурге! / Пранк


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: