Клайв стейплз льюис. пока мы лиц не обрели

Пересказанный миф

Перевод с английского И. КОРМИЛЬЦЕВА

От переводчика

Это последнее громадное произведение видного британского писателя и

апологета христианства Клайва С. Льюиса (1898 — 1963). Многие считают, что

и наилучшее. Не смотря на то, что мир Льюиса так разнообразен (как говорит один

критик, автор имел возможность бы трижды поменять собственный литературное имя и никто бы из

почитателей не додумался, что и Хроники Нарнии и Легко христианство

написаны одной рукой), что всякие хвалебные оценки тут вряд ли уместны.

Существует прекрасная легенда: Льюис писал эту книгу, в то время, когда его супруга Джой

(сама история их взаимоотношений в полной мере имела возможность бы стать второй легендой) умирала от

рака, и просматривал ей готовые главы. В то время, когда была написана и прочтена последняя

глава, произошло чудо — заболевание отошла. Эта легенда не случайна — так как в

До тех пор пока мы лиц не получили речь заходит об искуплении Любовью. И об искуплении

Любви.

В действительности роман был написан весной 1954 года, еще в радостные для

Льюиса и Джой времена, а сам миф о Психее и Амуре заворожил Клайва (как и

многих художников и других писателей до него), в то время, когда он был еще школьником:

он наткнулся на краткий пересказ данной чарующей истории, листая

Мифологический словарь Уильяма Смита. Много раз он возвращался к этому

сюжету: пробовал написать то балладу, то поэму а также пьесу, но постоянно бросал

собственный труд на середине. Возможно, чтобы эта книга получила собственный

лицо, необходимо было самому столкнуться лицом к лицу с Любовью.

Посвящается Джой Дэвидмен

Глава первая

Cтех пор как я стала старая женщина, месть всевышних более не страшит меня. Разве

всевышние в силах повредить мне? У меня нет ни мужа, ни сына, ни приятеля, на

которых имел возможность бы обрушиться их бешенство. Моя иссохшая плоть по привычке хочет,

дабы ее мыли, питали и не по разу в сутки облачали в нарядные одежды, но мне

не жаль моего тела — всевышние властны забрать у него жизнь, в то время, когда им

хочется. Я уже позаботилась о наследнике — корона моя перейдет к

сыну моей сестры.

Вот из-за чего я не страшусь бешенства всевышних, и вот из-за чего я решилась написать

эту книгу, потому что человек, которому имеется что терять, ни при каких обстоятельствах не осмелится

написать подобную. В книге данной я буду обвинять всевышних: прежде всего

того, что обитает на Седой горе. Как будто бы перед строгим судьей, я поведаю

без утайки обо всем том зле, что данный всевышний причинил мне. Увы! Нет в мире

для того чтобы суда, что разглядывал бы тяжбы между смертными людьми и богами,

а всевышний Горы — я точно знаю — не ответит на мои обвинения. страдания и Болезни,

которыми он волен меня наградить, — разве это хороший ответ? Я пишу на

греческом языке, которому меня научил мой наставник. Может произойти, что

какой-нибудь странник из Греции посетит отечественный дворец, прочтет эту книгу и

перескажет ее у себя на родине, где людям не возбраняется вести свободные речи

кроме того о бессмертных всевышних. И может статься, тамошние мудрецы разберутся,

честны ли мои обвинения, и удалось ли бы оправдаться всевышнему Седой горы,

снизойди он до ответа.

Меня кличут Оруаль, и я старшая дочь Трома, царя Гломского. Город отечественный

Глом расположен на левом берегу реки Шеннит, в дне пути на северо-запад от

Рингаля, селения у южных пределов отечественного царства. Сам город отстоит от

берега на расстояние, которое дама проходит за треть часа; ближе к реке

строить запрещено, потому что Шеннит по весне разливается. Летом же она пересыхает, и

на илистых берегах, поросших камышом, во множестве гнездятся дикие утки. На

том же удалении от Шеннитского брода, что и город, но на втором берегу реки

стоит священный Дом Унгит. За ним на северо-востоке начинаются отроги Седой

горы. Всевышний данной горы, возненавидевший меня, приходится Унгит сыном. В доме

матери он, но, не живет — Унгит в том месте неизменно одна. Она восседает в дальнем

углу храма, окутанная мраком, и ее практически не видно. Лишь летом, в то время, когда свет

большого солнца попадает в капище через дымовые отверстия, богиню возможно

разглядеть. Она из тёмного камня, и у нее нет ни головы, ни рук, но это

могущественная богиня. Мой ветхий преподаватель, которого прозвали Лисом,

утверждал, что греки кличут ее Афродитой, но я решила покинуть все имена так,

как они звучат на отечественном языке.

Я начну повествование с того дня, в то время, когда погибла моя мать и мне обрили

волосы на голове, как велит обычай. Лис (но, тогда он еще не жил у нас)

сказал, что данный обычай позаимствован нами у греков. Батта, отечественная нянька,

вывела нас за ограду дворца, в сад, устроенный на склоне бугра. До тех пор пока она

брила голову мне и Редивали, младшей сестре моей, дворцовые рабыни толпились

около, причитая и бия себя в грудь — так они оплакивали смерть царицы.

Редиваль была младше меня на три года: вторых детей, не считая нас, у царя тогда

не было. В перерывах между рыданиями рабыни щелкали орешки, хихикали и

перешептывались. В то время, когда сверкнула золотые кудри и бритва Редивали упали на

почву, все рабыни набрались воздуха и сообщили: Ах, какая жалость! В то время, когда же стали

обривать голову мне, ни одна из них не проронила ни слова. Но больше всего

мне запомнилось, как холодна была выбритая кожа на моей голове и как солнце

пекло мне открытый затылок, в то время, когда мы с Редивалью копались в грязи на берегу

реки вечером того же дня.

Отечественная нянька Батта была большая дама со яркими волосами и неотёсанными

громадными руками. Папа приобрел ее у торговцев с Севера. В то время, когда мы изводили ее

собственными проказами, она ворчала:

— Ну погодите! Вот приведет ваш папа в дом новую царицу, тогда определите!

Поживете с мачехой, наедитесь прогорклого сыра заместо медовых пряников, да

напьетесь кислого молока заместо красного вина…

Но опоздала еще во дворце показаться новая царица, как наша жизнь уже

изменилась. В тот сутки, не забываю, стоял страшный холод. Редиваль и я кроме того надели

сапожки (в большинстве случаев мы ходили босиком либо в легких сандалиях). Мы катались по

льду на заднем дворе в ветхой части дворца, в том месте, где стенки сложены из

бревен, а не из камня. От двери стойла и до громадной навозной кучи все

заледенело, но лед был неровным от отпечатков копыт, застывших луж молока и

свежих коровьих лепешек, так что кататься нам пришлось тяжело. В этот самый момент на двор

вышла Батта; кончик носа ее пламенел от мороза. Она крикнула нам:

— А ну-ка, замарашки! Умойтесь и идите к Царю. У него для вас кое-что

имеется,чтобы мне провалиться! Не так долго осталось ждать у вас начнется совсем вторая жизнь!

— Неужто мачеха приехала? — задала вопрос Редиваль.

— Нет, куда хуже! — ответила Батта, утирая Редивали шнобель краем собственного

фартука. — Ну и дастся вам шлепков, щипков и зуботычин! Вот уж

наплачетесь всласть!

После этого она отвела нас в новую часть дворца, в том направлении, где стенки все из

побеленного кирпича, а на каждом углу — дворцовые стражи, облаченные в

доспехи. В Столб вой зале, у очага, над которым висят звериные шкуры и

охотничьи трофеи, стоял на папа и с ним еще трое. Эти люди в одежде путников

были нам привычны; трижды в год они являлись во дворец с товарами. Торговцы

укладывали в мешок весы, на каковые отвешивают серебро, и мы осознали, что

только что состоялась сделка. Один из них сворачивал цепь, на которой водят

пленников. Мы заметили находившегося рядом низенького щупленького человечка и

осознали, что отечественный папа приобрел нового раба. На нога раба были язвы от колодок,

но в остальном он никак не был похожим тех рабов которым мы привыкли. Глаза

у него были совсем голубые, а волосы — в том месте, где : еще не прикоснулась седина, —

рыжие.

— Не так долго осталось ждать в моем доме покажется наследник, — сообщил, обращаясь к рабу, отечественный

папа. — Я желаю, грек, дабы ты передал ему всю премудрость твоего народа. А

покамест можешь поучить вот этих (тут он продемонстрировал на меня с Редивалью). В случае если

ты сумеешь вбитьхоть что-нибудь в голову девке, то ты и правильно преподаватель.

Перед тем как отослать нас, папа прибавил: — Займись прежде всего

той, что постарше. Может, она хоть будет умной — ни на что второе она не годна.

Я не осознала, что именно имел в виду папа, но уже привыкла к тому, что

люди неизменно говорят обо мне как-то необычно.

Я полюбила Лиса (такое прозвище дал греку мой папа) так, как не обожала

той поры никого другого. Возможно было ожидать, что человек, рожденный в Греции

свободным, но попавший на войне в плен и реализованный в рабство варварам,

должен был отчаяться. Отчаяние вправду временами завладевало Лисом, и,

может бы значительно чаще, чем я, маленькая девочка, имела возможность подметить. Но я

ни при каких обстоятельствах не слышал дабы он роптал на судьбу, ни при каких обстоятельствах не слышала, дабы он

хвастал, как это дела другие рабы, высоким положением, которое занимал у

себя на родине. Он довольно часто у шал себя высказываниями наподобие Всю землю — одна

деревня, и мудрец в нем нигде изгнанник либо же Вещи сами по себе ни плохи,

ни хороши — мы лишь мним таковыми. Но я полагаю, что бодрость духа он

сохранял не благодаря этим рассуждениям, а вследствие того что был очень

любознателен. Я ни при каких обстоятельствах не встречала другого человека, что задавал бы

столько вопросов. Он как будто бы желал знать все свете не только о отечественной стране,

языке отечественного племени, отечественных предках и богах, кроме того о деревьях и цветах,

растущих в отечественном краю.

Вот как оказалось, что я поведала ему об Унгит, о девушках, каковые

жили в ее доме, о подарках, каковые невесты приносят богине, и о том, что,

в случае если страну постигает какое-нибудь бедствие, мы перерезаем горло жертве на

алтаре богини окропляем Унгит людской кровью. Он содрогнулся, в то время, когда

услышал это, и чтото пробормотал в сторону, но после этого сообщил вслух:

— И все-таки она — Афродита, не смотря на то, что в ней больше сходства с Афродитою

вавилонян, чем с отечественной богиней. Послушай, я поведаю тебе про Афродиту

греков.

Тут голос его стал глубоким и ласковым, и он поведал мне, как греческая

Афродита влюбилась в царевича Анхиза, пасшего стада отца на склонах горы

Ида. Ко богиня спускалась по травянистым кручам к пастушьей хижине, львы,

рыси, прочие твари и медведи подползали к ее ногам, покорные, как собаки, а

после этого расходились парами и предавались амурным утехам. Но Афродита скрыла

собственную божественную природу и явилась в хижину Анхиза в образе смертной

дамы и возлегла с ним на ложе. На этом, как мне показалось, Лис желал

закончить рассказ, но, поддавшись очарованию предания, поведал, что было

дальше: Анхиз, проснувшись, заметил Афродиту — богиня стояла в дверях хижины,

скинув с себя обличье смертной дамы. Тогда царский сын осознал, с кем он

совершил эту ночь. Он в кошмаре закрыл глаза руке вскричал: Лучше убей меня

сходу!

— Само собой разумеется, ничего этого в действительности не было, — поспешил прибавить он.

— Все это выдумки поэтов, дитя мое. Такое противоречит природе вещей.

Но и того, что он сообщил, хватило мне, дабы додуматься: не смотря на то, что богиня

греков прекраснее, чем отечественная Унгит, она так же ожесточённа.

Таков уж был Лис — он как будто бы стыдился собственной любви к поэзии. (Все это

сказки, дитя мое! — не уставал повторять он.) Мне приходилось много

корпеть над тем, что он именовал философией, чтобы уговорить его

почитать мне стихи. Так, понемногу, я познакомилась с песнями греков.

Превыше всего мой преподаватель ставил стих, которое начиналось словами

Труд человеку стада добывает и каждый достаток (Гесиод. дни и Труды.

(Дерев. В.Вересаева). Сафо. (Перев. В.Вересаева), но я знала, что он кривит

душой. По-настоящему он нервничал, в то время, когда читал В стране, где в

ветках яблонь шумит прохлада либо же:

Плеяды и Луна скрылись, А я все одна в кровати…

В то время, когда он пел эту песню, глаза его сверкали, а в голосе почему-то

звучала неподдельная жалость ко мне. Лис обожал меня больше, чем мою сестру,

по причине того, что Редивали не нравилось учение, и она всегда осыпала Лиса

насмешками и издёвками и довольно часто подговаривала вторых рабов против отечественного

учителя.

Летом мы в большинстве случаев занимались в саду, сидя на маленькой лужайке в тени

грушевых деревьев; в том месте мы и попались как-то раз на глаза Царю. Очевидно,

мы тут же быстро встали на ноги, скрестили руки на груди и опустили глаза долу.

Так было положено встречать повелителя рабам и детям. Царь дружелюбно

похлопал Лиса по пояснице и сообщил:

— Радуйся, грек! Волей всевышних тебе не так долго осталось ждать доведется учить наследника!

Возблагодари небо, потому что не довольно часто несложному греческому бродяге выпадала столь

великая честь.Мой будущий тесть — великий человек. Тебе-то до этого,

само собой разумеется, и дела нет. В величии ты осознаёшь не больше вьючного осла. Все

оборванцы — и греки бродяги,правильно?

— Разве не одинаковая кровь течет в жилах у всех людей, хозяин? —

задал вопрос Лис.

— Одинаковая кровь? — изумился Царь, выпучив глаза. После этого он грубо

захохотал и сообщил: — Пускай я сдохну, в случае если это так!

Вот и вышло, что не Батта, а сам Царь известил нас о скором появлении

мачехи. Мой папа весьма удачно посватался. Ему отдавали в жены третью дочь

царя Кафадского, самого могущественного властителя в отечественных почвах.

(Теперь-то я знаю, из-за чего властитель Кафада снизошел до нас. Единственное,

что не перестает меня удивлять, — как сам царь Гломский не увидел, что

сосед дал согласие на данный брак не от хорошей судьбы.)

Свадьбу сыграли весьма не так долго осталось ждать, но в моей памяти изготовление к ней

тянулись целую вечность. Дворцовые ворота выкрасили в красный цвет, в

Столбовой зале по стенкам развесили новые шкуры, а за брачное ложе мой папа

заплатил куда больше, чем имел возможность себе позволить. Ложе было сделано из редкого

дерева, которое привозят с Востока. Говорили, что оно владеет чудесными

особенностями и что из каждых пяти детей, зачатых на нем, четверо — мальчики.

(Все это сказки, дитя мое! — сообщил мне Лис. — Такие вещи зависят от

естественных обстоятельств.) Сутки свадьбы приближался; во дворец сгоняли целые

стада, двор был уже залит бычьей кровью и завален шкурами, а бойне все,

казалось, не будет финиша. На кухне варили и жарили мясо, но нам, детям, не

получалось кроме того толком поглазеть на эти увлекательные изготовление, потому

что Царь вбил себе в голову, что Редиваль и я совместно еще с двенадцатью

девочками из добропорядочных семейств должны будем петь свадебный гимн. И не

простой, а греческий, на зависть всем окрестным царям.

— Но, хозяин… — пробовал спорить Лис со слезами в глазах.

— Грек, ты обязан научить их! — неистовствовал папа. — Напрасно я, что ли,

набивалтвое греческое брюхо мясом и вином? Я желаю греческих песен, значит,

они у меня будут!Никто не заставляет тебя учить их греческому. Для чего им

осознавать слова — основное, дабы пели погромче. Берись за дело без

промедления, в другом случае я велю порезать твою шкуру на ремни!

Это была безумная выдумка. Позднее Лис неоднократно сказал, что он совсем

поседел, пробуя научить дикарей греческому пению.

— Я был рыжим, как лис, — вздыхал он, — а стал седым, как барсук.

В то время, когда мы наконец разучили гимн от начала до конца, папа пригласил во

дворец Жреца Унгит, дабы тот послушал, как мы поем. Я опасалась Жреца, но

совсем не так, как опасалась собственного отца. Кошмар внушал мне запах, что

источал Жрец. Это был запах святости, запах храма, запах жертвенной крови

(в большинстве случаев голубиной, но время от времени

— людской), запах горелого жира, паленых волос и прогорклого

ладана. Это был запах Унгит. Еще страшнее были одежды Жреца, сделанные из

звериных шкур и сушеных рыбьих пузырей, а на груди у служителя Унгит висела

ужасная маска в виде птичьей головы. Казалось, что клюв растет у этого

человека прямо из сердца.

Очевидно, он не осознал ни слова, музыка также покинула его равнодушным.

Он задал вопрос лишь, будем ли мы петь с покрытыми лицами либо нет.

— Ну и вопрос! — вскрикнул папа, звучно захохотав по собственному

обыкновению.

— Неужто ты думаешь, что я желаю насмерть перепугать невесту? — и с

этими словамион ткнул пальцем в мою сторону. — Само собой разумеется, они покроют лица. И

я сам позабочусь, дабы нигде ничего не просвечивало.

Одна из девушек захихикала, и, думается, как раз тогда я в первоначальный раз

осознала, что появилась уродиной.

Затем я начала бояться будущей мачехи еще пуще прошлого. Мне

казалось, что из-за моего уродства она будет обходиться со мной строже, чем

с Редивалью. Дело было не только в том, что нам сообщила Батта: и от вторых

мне доводилось слышать ужасные рассказы о мачехах. В ту ночь, в то время, когда мы

столпились под портиком дворца и пели гимн, стараясь петь, как учил нас Лис,

— страшные вещи, каковые творили мачехи с падчерицами в этих сказках,

проносились у меня в голове. Мы ничего не видели, ослепленные броским светом

факелов, а Лис бегал перед нами, кивая нам в знак одобрения либо вздымая

руки, в то время, когда мы делали что-то не так. Снаружи доносились приветственные

крики, после этого принесли еще факелов, и мы заметили, что невесту поднимают с

колесницы и ведут во дворец. Она была укутана в покрывала еще плотнее, чем

мы, и я смогла осознать лишь, что это — маленькая дама, практически ребенок.

Страхи мои от этого стали лишь посильнее, поскольку у нас говорится, что

маленькая змея жалит злее. После этого, не переставая петь, мы проводили невесту на

брачное ложе и в том месте сняли с нее покровы.

Сейчас я осознаю, как она была хороша собой, но тогда я этого не

увидела. Я лишь осознала, что невеста испугана еще больше, чем мы сами. Ее

мелкое личико не высказывало ничего, не считая кошмара. Я додумалась, что она

заметила моего отца, в то время, когда тот вышел навстречу свадебному поезду к воротам,

встретилась с ним неотёсанное лицо, замечательное тело, услышала его громкий голос, и все ее

девичьи страхи разыгрались тут же с новой силой.

Мы сняли с невесты бесчисленные одежды, отчего она стала еще меньше,

покинули ее дрожащее бледное тело на царской постели и выскользнули из

опочивальни, ощущая на себе взор ее огромных испуганных глаз. Пели мы в

тот вечер, нужно сообщить, плохо.

Глава вторая

Я не могу поведать практически ничего о второй жене моего отца, по причине того, что

она не прожила в Гломе и года. Она понесла сразу же по окончании свадьбы, отчего

Царь пришел в наилучшее размещение духа. Встречая Лиса, он никак не имел возможности

удержаться, чтобы не поболтать с ним о еще не появившемся царевиче. Любой

месяц папа приносил Унгит богатые жертвы. Я не знаю, как ладил он с Царицей,

и лишь в один раз мне удалось подслушать их разговор. Я сушила волосы на

солнце по окончании купанья, выставив голову в окно, выходившее в сад. Царь и

Царица сейчас прогуливались под окном.

— Похоже, девочка моя, меня крупно надули, — сказал папа. — Мне

сообщили,что тесть мой утратил уже два либо три города, не смотря на то, что сам он пишет мне,

что дела идут идеально. С его стороны было бы честнее сообщить мне

сходу, что лодка идет ко дну, перед тем как приглашать прокатиться.

Так или иначе, люди говорили, что Царица томится от тоски по собственной

южной отчизне и еле переносит отечественную жёсткую зиму. Она бледнела и сохла, и

я совсем убедилась в том, что мачеха не воображает для меня никакой

угрозы. Напротив, первое время дочь Кафадского царя сама весьма опасалась меня,

но позже привыкла а также полюбила робкой сестринской любовью. Она по большому счету

казалась мне скорее сестрой, чем мачехой.

В то время, когда настал сутки родов, никому из нас не разрешили лечь в постель.

Поверье гласит, что, в случае если в доме будут дремать, душа появившегося младенца не

сможет проснуться и он погибнет. Мы собрались в большой комнате, между

опочивальней Царицы и Столбовой залой. На потолке плясали отблески факелов,

неизменно шипевших и меркнувших от ужасного сквозняка, по причине того, что в доме были

настежь открыты все двери. Двери нельзя закрывать, в противном случае может затвориться

чрево роженицы. Среди залы разожгли громадный костер. Любой час Жрец Унгит

девять раз обходил около очага и что-то бросал в пламя. Папа сидел

без движений в собственном кресле. Он кроме того ни разу не пошевелился за ночь.

Я сидела рядом с Лисом.

— Дед! — шепнула я ему. — Мне страшно!

— Не нужно опасаться того, что в природе вещей… — также шепотом

ответил он мне.

Должно быть, затем я задремала и проснулась лишь оттого, что

около меня дамы выли и били себя в грудь, как это они делали, в то время, когда

погибла моя мать. Все кругом переменилось, пока я дремала. Костер погас, кресло

Царя опустело, дверь опочивальни наконец закрыли, и оттуда уже не

раздавались стоны и ужасные крики. По всей видимости, пока я дремала, совершили

жертвоприношение, по причине того, что на полу была кровь, а Жрец Унгит деловито

обтирал собственный священный нож. Я была сама не собственная по окончании тяжелого сна, и мне

почему-то пришло в голову пойти и посетить Царицу. Но опоздала я дойти до

двери, как меня настиг и остановил Лис.

— Дочечка! — тихо сказал он. — Не нужно, я прошу тебя. Ты сошла с ума.

Так как Царь…

Сейчас дверь распахнулась и на пороге показался мой папа. Лицо его

ужаснуло меня, оно было бледным от дикой гнева. Я прекрасно знала, что, в то время, когда

лицо Царя краснеет от бешенства, он может кричать и топать ногами, но ничего

ужасного не последует. Но в случае если от бешенства он становился бледным, кому-то это

имело возможность стоить жизни.

— Вина! — сообщил он негромким голосом, что также было плохим знаком.

Перепуганные рабы вытолкнули вперед мальчика-слугу, любимца моего отца.

Отрок, одетый в шикарное платье (мой папа одевал слуг очень богато), был,

пожалуй, кроме того бледнее повелителя и своего господина. Он схватил кувшин вина

и царскую чашу и устремился с ними к моему отцу, но поскользнулся в луже

крови, зашатался и выронил из рук собственную ношу. Стремительнее молнии Царь выхватил из

ножен маленький меч и вонзил его под ребра неловкому слуге. Мальчик упал

в лужу крови и вина, в предсмертных судорогах толкнул кувшин, и тот с

грохотом покатился по неровному полу. (Ни при каких обстоятельствах до этого я не подмечала, что

пол в отечественном дворце так не хорошо вымощен; став царицей, я срочно повелела

вымостить его заново.

На мгновение мой папа уставился на окровавленный меч; взор его

казался удивленным. Позже он негромко подошел к Жрецу Унгит и вкрадчиво задал вопрос:

— Что ты сейчас попросишь у меня для собственной богини? Пускай она лучше

вернет мне то, что у меня забрала. Либо, может, ты мне заплатишь за целый мой

хороший скот?

После этого, помолчав, он добавил:

— Сообщи мне, прорицатель, что ты будешь делать, в случае если я повелю

раскрошить твою Унгит молотом в порошок, а наковальней сделаю твое тело?

Но Жрец оставался бесстрастно-спокойным — казалось, он совсем не опасается

Царя.

— Унгит слышит тебя, повелитель, кроме того на данный момент, — сообщил он. — Унгит

ничего не забывает. Ты уже сообщил достаточно чтобы проклятие легло на

целый твой род.

— Мой род? — переспросил Царь. Он не повысил наряду с этим голоса, но видно

было, что его всего трясет от бешенства. — Ты говоришь о моем роде?

В данный миг невнимательно он увидел лежавший на полу труп мальчика.

— Кто сделал это? — задал вопрос он, оборачиваясь к нам. Рассмотрев в толпе

меня и Лиса, он не выдержал и наконец закричал голосом таким громким, что,

казалось, крыша вот-вот упадёт на отечественные головы.

— Девки, девки, девки! — рычал он. — Мало мне их, так всевышние отправили еще

одну! Будет ли этому финиш, я задаю вопросы? Неужто бабьих душ на небе как

дождевой воды?Ты… ты… ты… я… — и, задыхаясь от гнева, он схватил

меня за волосы и рванул так, что я отлетела в второй финиш залы и в том месте упала.

Я не начала плакать: бывают такие мгновения, в то время, когда кроме того ребенок осознаёт, что

лучше не подавать голоса. В то время, когда я пришла в сознание, я заметила, что мой папа уже

вцепился в горло Лису и трясет приложив все возможные усилия бедного грека.

— Ветхий мошенник! — кричал папа. — какое количество времени ты кушал мой хлеб,

атолку от тебя меньше, чем от собаки! на следующий день же отправишься на рудники,

лентяй! семь дней протянешь — да и то польза!

Никто не проронил ни слова. Тогда Царь в бешенстве воздел руки к небу,

страшно затопал ногами и закричал еще громче прошлого:

— Да что вы на меня все уставились, подлые рожи! У меня от вас на душе

тошно! Прочь из этого! Вон! Дабы ни одного не видел.

Мы выбежали из залы, толкаясь и падая в дверях.

Я и Лис выскользнули через мелкую калитку, выходившую на огород, и

были снаружи. Уже светало, накрапывал небольшой дождик.

— Дед, — сообщила я, всхлипывая, — бежим! Прямо на данный момент, пока они не

пришли за тобой!

Старик покачал головой.

— Я через чур стар, — сообщил он. — На большом растоянии мне не убежать. А что делает

отечественный Царь с беглыми рабами — не мне тебе растолковывать.

— Но они пошлют тебя на рудники! Бежим, я убегу вместе с тобой. В случае если

нас поймают, я сообщу, что я тебя подговорила. Стоит нам появляться в том месте, и они

нас уже не догонят!

С этими словами я продемонстрировала на кряжистую вершину Седой горы, темневшую в

тусклом свете дождливой зари.

— Не скажи ерунды, дочечка, — ответил преподаватель и погладил меня по

головке, как мелкую. — Они поразмыслят, что я похитил тебя, дабы реализовать в

рабство. Нет, в случае если уж бежать, так в такую страну, где им меня не поймать. Ты

задолжала мне оказать помощь.Послушай, у реки растет трава с красными пятнышками на

стебле. Мне нужен ее корень.

-Это яд?

— Очевидно. Ах, дитя, да не плачь ты так! Разве я не сказал тебе,

что человек вправе расстаться с судьбой при определенных событиях?

Разве я не растолковывал тебе, что это не противоречит природе вещей? Мы должны

наблюдать на нашу жизнь как на…

— Говорят, что те, кто поступает так, в том месте, в стране мертвых, осуждены

всегда барахтаться в вонючей грязи.

— Ну что ты! Это все безжалостные предрассудки. Разве я не растолковывал тебе,

что по окончании смерти мы распадаемся на составные элементы? Неужто я рожден на

свет лишь чтобы…

— Я знаю, я знаю все это, дед! Но разве ты не веришь хоть чуточку

во все, что говорят о нижнем мире и богах? Я знаю, что веришь — в противном случае отчего

ты дрожишь?

— Увы, это дрожит моя не сильный плоть и предает мою богоравную душу! Какая

жалкая слабость перед хорошим финишем! Но хватит об этом — мы лишь теряем

попусту время.

— Послушай! — внезапно вскрикнула я. — Что это такое?

Мне было так страшно, что я вздрагивала от любого шороха.

— Это скачут кони, — сообщил Лис, напряженно всматриваясь во мокрую

мглу.- Вот наездники подъехали к главным воротам. Если судить по одежде, это послы

из Фарсы. Вряд ли их визит улучшит Царю настроение. Вот что, дочечка… о

Зевс! Поздно,уже через чур поздно!

Окончательные слова преподаватель промолвил, услышав, как во внутренних покоях

кличут:

— Лиса, Лиса к Царю, безотлагательно!

— Им кроме того нет потребности волочь меня волоком — я сам приду, — сообщил Лис и

поцеловал меня, как это принято у греков, в лоб и глаза.

— Прощай, дочечка! — сообщил он мне, но я все равно отправилась за ним. Я не

знала, что мне делать при встрече с отцом — умолять его на коленях,

проклясть либо убить.В то время, когда мы вошли в Столбовую залу, мы заметили в том месте большое количество

незнакомых людей. Увидев Лиса в проеме двери, Царь закричал:

— Эй, Лис, иди ко мне! У меня для тебя полно работы!После этого он увидел меня

и прибавил:

— А ты, образина, проваливай на женскую половину, в противном случае от одного твоего

вида вино прокисает прямо в кружках!

Я не помню, дабы мне когда-нибудь еще в жизни (если не сказать о

делах божественных) доводилось прожить весь день в таком страхе, как тогда.

Я не знала, как относиться к окончательным словам Царя: с одной стороны, они

звучали так, как будто бы бешенство его поумерился, с другой — он имел возможность разгореться в

любое мгновение с новой силой. Помимо этого, я знала, что время от времени папа не редкость

твёрд, кроме того в то время, когда не испытывает бешенства: иногда ему доставляло наслаждение

поизмываться над жертвой, легко выполняя сказанную им в порыве бешенства

угрозу. Ему случалось и прежде отправлять на рудники ветхих домашних слуг.

Но мне не удалось на долгое время остаться наедине с моими страхами, по причине того, что

пришла Батта и начала обривать голову мне и Редивали, как она это делала в

сутки смерти моей матери. Батта поведала нам, цокая языком от упоения, как

Царица погибла родами (о чем я знала уже с утра) и как она родила живого

ребенка, девочку. Бритва прикоснулась к моей голове, и я поразмыслила, что, в случае если

Лиса отправят на рудники, это будет траур и по нему. Мои волосы падали на пол,

тусклые, прямые и маленькие, и ложились рядом с золотыми кудрями Редивали.

Вечером пришел Лис и сообщил мне, что о речи и рудниках нет — по крайней

мере до тех пор пока. То, что мне прежде было в тягость, внезапно выяснилось спасением: все

чаще и чаще Царь заставлял Лиса прерывать занятия с нами и отправляться в

Столбовую залу, по причине того, что папа мой неожиданно уразумел, что грек может

вычислять, просматривать и писать (вначале лишь по-гречески, но скоро он выучился

писать и на языке отечественного народа), и, что лучшего советчика не отыскать во

всем Гломе. В тот самый памятный сутки Лис помог моему отцу заключить с

послами Фарсы таковой соглашение, о котором Царь не смел и грезить. Лис был

подлинным греком: в том месте, где мой папа имел возможность сообщить лишь да либо нет, Лис

сказал да, которое ни к чему не обязывало, и нет, которое было слаще,

чем мед. Он умел вынудить не сильный поверить в отечественное размещение, а сильного

— в отечественное несуществующее превосходство. Лис был через чур нужным рабом, дабы

отправлять его на смерть в рудники.

На третий сутки тело Царицы предали огню, и мой папа дал имя ребенку. Он

назвал дочь Истрою.

— Прекрасное имя, — сообщил на это Лис. — Легко прекрасное имя. Ты уже

знаешь достаточно по-гречески, так сообщи, как ее кликали бы на моем языке.

— В Греции ее кликали бы Психеей, дед, — сообщила я.

Младенцы во дворце ни при каких обстоятельствах не переводились; у нас было полно детей

незаконнорождённых отпрысков и дворцовых рабов моего отца. Время от времени папа в

шутку ворчал:

— Похотливые распутники! Порою мне думается, что данный дворец в собственности

не мне, а Унгит! Вот заберу и перетоплю всех выблядков, как слепых котят! —

но в действительности он испытывал кроме того что-то наподобие уважения к тому рабу,

которому получалось обрюхатить половину отечественных рабынь, в особенности в то время, когда у тех

рождались мальчики. (Девочки, в случае если Царь не брал их в собственный гарем, в большинстве случаев по

достижении зрелости продавались на сторону либо посвящались Унгит и уходили

жить в ее дом.) Я относилась прекрасно к Царице, возможно сообщить, обожала ее,

исходя из этого, когда Лис развеял мои страхи, я отправилась взглянуть на

ребенка. Так оказалось, что в маленькое время кошмар покинул меня и на место

его пришла радость.

Ребенок был весьма большим; кроме того не верилось, что его мать была таковой

хрупкой и маленькой. У девочки была прекрасная кожа, как будто бы излучавшая сияние,

отсвет которого озарял тот угол помещения, где стояла колыбелька. Малютка

дремала, и было слышно, как ровно она дышит. Нужно заявить, что мне ни при каких обстоятельствах

больше не доводилось видеть для того чтобы спокойного младенца. Позади ко мне подошел

Лис и взглянул через мое плечо.

— Пускай меня назовут дураком, но, клянусь всевышними, я в самом деле начинаю

верить, что в жилах вашего рода течет кровь небожителей, — тихо сказал он. —

Это дитя подобно новорожденной Елене.

Заботиться за ребенком поручили Батте и кормилице, рыжеволосой мрачной

даме, которая (как, но, и Батта) через чур довольно часто прикладывалась к

кувшину с вином. Я отослала ее, чуть представилась возможность, и отыскала для

ребенка кормилицу из свободнорожденных, жену одного крестьянина, здоровую и

порядочную даму. Я перенесла ребенка в собственную помещение, и он оставался в том месте

вместе с нянькой ночью и днем. Батта с наслаждением переложила заботу о

девочке на отечественные плечи. Царь знал обо всем, но ему было все равно. Лишь Лис

сообщил мне:

— Дочечка, побереги себя, не изводи столько сил на ребенка, даже в том случае, если

он красив, как бессмертные всевышние!

Но я лишь засмеялась ему в лицо. Думается, я ни при каких обстоятельствах больше в жизни

так много не смеялась, как в те далекие дни. Беречь себя! Да один взор на

Психею заменял мне ночной сон и придавал мне сил. Я смеялась вместе с

Психеей, а Психея смеялась целый сутки напролет. Она обучилась смеяться уже на

третьем месяце судьбы, а лицо мое начала узнавать на втором (не смотря на то, что Лис в это

так и не поверил).

Так начались лучшие годы моей жизни. Лис души не чаял в ребенке, и я

додумалась, что давным-давно, в то время, когда грек был еще свободным человеком, у него

также была дочка. Сейчас он в самом деле ощущал себя дедушкой. Мы проводили

все время втроем — я, Лис и Психея. Редиваль и прежде не обожала общества

Лиса и приходила на уроки лишь из страха перед Царем. Сейчас, в то время, когда Царь

как будто бы и думать забыл о том, что у него три дочери, Редиваль была

предоставлена самой себе. Она растянулась, грудь у нее налилась, долгие ноги

ребёнка округлились — она хорошела на глазах, но было ясно, что ей ни при каких обстоятельствах

не стать такой же прекрасной, как Психея.

Красота маленькой Психеи — нужно сообщить, у каждого возраста имеется собственная

красота — была той редкой красотой, которую признают с первой же встречи

любой мужчина и каждая дама. Красота Психеи не потрясала, как некое диво,

— до тех пор пока человек наблюдал на мою сестру, ее совершенство казалось ему самой

естественной вещью на свете, но стоило ему уйти, как он обнаруживал, что в

его сердце остался сладкий, неизгладимый след. Как обожал сказать отечественный

преподаватель, красота девочки была в природе вещей; это была та красота,

которую люди втайне ожидают от каждой дамы — да что в том месте! — от каждого

неодушевленного предмета, — но не встречают очень редко. В присутствии

Психеи все становилось красивым: в то время, когда девочка бегала по лужам, лужи

казались прекрасными, в то время, когда она стояла под дождем, казалось, что с неба льется

чистое серебро. Стоило ей подобрать жабу — а она питала необычную любовь к

самым неподходящим для любви тварям, — и жаба также становилась красивой.

Годы шли друг за другом своим простым чередом, случались, разумеется, и

зимы но я их не помню — в памяти остались лишь весны и лета. Мне думается,

что в те годы миндаль и вишня зацветали раньше и цвели продолжительнее, чем сейчас, и

кроме того неисто вый ветер не имел возможности оборвать их розовые, как кожа Психеи, лепестки.

Я наблюдала в глаза сестры, голубые, как вода ручья и весеннее небо, и

жалела, что я не супруга Царя и не мать Психеи, жалела, что я не мальчик и не

могу влюбиться в нее, жалела, что я довожусь ей лишь единокровной сестрой,

жалела, что она — не моя рабыня, по причине того, что тогда я имела возможность даровать ей

богатство и свободу.

Лис пользовался к тому времени у Царя таким доверием, что, в то время, когда папа

не нуждался в его одолжениях, преподаватель имел возможность гулять с нами где угодно а также далеко

от дворца. Довольно часто мы проводили летние дни на вершине бугра к юго-востоку от

Глома, откуда раскрывался красивый вид на целый город и на вершину Седой

горы. Мы до того прекрасно изучили ее зазубренный гребень, что знали в том месте каждую

каждую расселину и скалу, не смотря на то, что никто из нас ни при каких обстоятельствах не бывал так на большом растоянии от

города. Психея влюбилась в Гору с первого взора.

— В то время, когда я вырасту, — сказала она, — я стану великой царицей и выйду

замуж за самого великого царя, и он выстроит мне дворец из хрусталя и золота

на вершине данной горы.

Лис захлопал от восхищения в ладоши и вскричал:

— Ты будешь красивее Андромеды, красивее Елены, красивее самой

Афродиты!

К.С. Льюис — До тех пор пока мы лиц не получили 1ч.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: