Книга первая моя жена — ведьма

Я устал скрываться от тарелок. Они меня не слушаются! Я живой человек, что мне сейчас, и из-за стола подняться запрещено? Ей легко сказать, она лишь посмотрит — и все блюдечки стоят по стойке смирно.

— Любимый, в случае если захочешь имеется, за стол. Я договорилась с посудой, все другое они сделают сами…
И сделали же! Стоило опуститься на табуретку, как из настенного коробки со свистом вылетели нож, вилка и ложка и мягко скользнули на скатерть перед побледневшим мной. Позже начищенный половник, фамильярно подмигнув проплывающей тарелке, эффектно плюхнул в нее хорошую порцию борща. Запах — на всю кухню… Тарелка медлено, дабы не расплескать, усаживается между вилкой и ложкой. десертная штрих — ложечка и Последний хлеб сметаны. Мало напоминает известную сцену с варениками из Гоголя, не правда ли? Спрашивается, чем я еще не доволен? Да жене, которая способна так выдрессировать кухонную утварь, нужно монумент при жизни ставить и ноги целовать. Не спорю… Кроме того напротив, я весьма ее обожаю, но итог… Мне взбредает в голову, что руки перед едой нужно мыть. Ничего не попишешь, подзабыл, с кем не бывает… И вот, в то время, когда я поднимаюсь, чтобы направиться в ванную, эта дура тарелка, до краев наполненная дымящимся борщом, внезапно решает, что ее бросили, и срывается следом за мной. То ли она не вычислила скорости, то ли я зацепился тапочкой за складку на линолеуме, но последствия… У меня обварена вся поясница и… пардон, то, что ниже. Супруга вечером плакала в голос и потребовала продемонстрировать ей как раз ту тарелку, чтобы разбить ее сию же 60 секунд. Но злоумышленница, быстро поумнев, сразу после моего крика ринулась мыться и в далеком прошлом замаскировалась на полке с посудой среди собственных фарфоровых товарок. Как я ее определю? По выражению лица? Вот в то время, когда она меня ошпаривала, готов поклясться — лицо у нее было самое вредительское. А сейчас… как их отличишь? Прямых улик нет, взятки ровны.
До тех пор пока супруга нежными пальчиками обильно вымазывала мою заднюю часть прохладной мазью, я жалобно уговаривал ее больше не колдовать в доме. Дело в том, что моя супруга — колдунья. Не пугайтесь… Видите, я говорю об этом совсем буднично и нормально. Колдунья… Да большая часть мужчин иногда бросают таковой эпитет раздраженным половинам, в то время, когда те, в бигуди, застиранных халатах и с остатками вчерашней косметики на помятых лицах, не дают им достойно отметить Сутки Парижской коммуны. Я же постоянно произношу это слово с уважением. Никаких обид, никаких оскорблений, ничего личного, легко колдунья… Не такая уж уникальность, обязан признать. Русь-матушка издревле славилась собственной лояльностью ко всякого рода нечисти. Достаточно отыскать в памяти прекрасный сборник Киевские колдуньи, Брюсова и прозу Жуковского, Гумилева и поэзию Пушкина. Про Гоголя по большому счету молчу, а кто не восхищался дивным романом Булгакова? Многим ли мужчинам досталась такая самоотверженная дама, как Маргарита? Кто хотя бы раз не грезил втайне коснуться губами ее колена и услышать: Королева в восторге…
Мне повезло. Я так считаю. Вывод вторых по этому поводу мне безразлично. В случае если же какой-либо индивидуум начнет особенно очень сильно настаивать, я забуду о собственной врожденной интеллигентности и ударю его по лицу. Он должен быть мне весьма благодарен, потому что в случае если за это возьмется моя супруга… Один тип, торгаш из соседнего винно-водочного киоска, ухитрился схлопотать от нее пощечину — говорят, его до сих пор лечат. Всю щеку расцветил поразительно громадный лишай, и доктора разводят руками, не зная, что с ним делать…
История отечественной любви несложна и романтична. Мы познакомились в библиотеке. Меня пригласили в том направлении на выступление со стихами. Видите ли, я — поэт. В собственном городе человек признанный, узнаваемый, член Альянса писателей. Именно поэтому меня довольно часто приглашают на выступления в различные организации, время от времени кроме того платят, но дело не в этом… Она трудилась в данной библиотеке, встретила меня у входа, проводила в зал, дальше — как в большинстве случаев… Вернее, все простое на этом закончилось. Я взглянуть в се глаза, и мир изменился. Очевидно? Увы… раньше я и сам пребывал в блаженной уверенности, что подобное происходит только в книжках да в кино. Ее глаза карие, очень утепленные и такие глубокие, что я провалился в них с первого же взора. Сам толком не осознавая происходящего, я просматривал все стихи о любви лишь ей. Я отвечал на вопросы из зала так блестяще остроумно, что она все время смеялась, стоя у стенки. Я еле отводил от нее взор, полностью не хотя давать себе отчет в полной нетактичности столь навязчивого разглядывания посторонней дамы… Прошли три продолжительных мучительных года, и вот сейчас мы совместно. О том, что она — колдунья, Наташа согласилась мне в первоначальный же сутки отечественной супружеской жизни.
— И не делай такое снисходительное лицо, — строго заявила она. — Терпеть не могу, в то время, когда ты говоришь со мной как с сумасшедшей либо как с маленькой девочкой, говорящей папе ужасный сон. Да, я — колдунья! Прошу принять это к сведению и относиться без шуток.
— Любимая, ты сохраняешь надежду, что я одумаюсь и быстренько подам на развод?
— Поздно, дорогой! Ни о каком разводе кроме того не грезь. Сейчас я сама ни за что тебя не отпущу. Легко ты имеешь право знать обо мне всю правду, а правда такова: я — колдунья.
— Весьма интересно, — опять улыбнулся я, усаживая ее к себе на колени. Это была отечественная любимая поза для задушевных бесед. Я обнял ее за талию, а она положила руки мне на плечи. — Сейчас говори: в то время, когда, как и, по большому счету, с чего ты увидела в себе первые показатели нечистого духа?
— Я тебя укушу!
— Лишь не за ухо… ай! Не нужно… Я же обожаю тебя!
— Я также тебя обожаю. Не скажи глупостей. Все далеко не так радостно… Ты что-нибудь слышал о передаче дара?
— Что-то весьма смутное. Наподобие как любой волшебник перед смертью обязан передать собственный дар кому-нибудь, да?
— Практически, — без шуток кивнула Наташа. — Как все-таки прекрасно, что ты у меня таковой начитанный, сам все знаешь. Моя бабушка была верховинской украинкой с Закарпатья. В деревне все знали, что она колдунья, и, в то время, когда мы с мамой приезжали к ней на лето, соседские дети дразнили меня ведьмачкой.
— Это плохо… Дети должны быть вежливыми и дружелюбными, а дразниться… ой! Ухо, ухо, ухо…
— Я тебя еще и не так покусаю! — возмущенно фыркнула она, тут же подарив мне утешающий поцелуй. — Ну, прошу вас, отнесись к моим словам без шуток… Так вот, в один раз зимний период бабушка заболела. Мы с папой остались в городе, а мама уехала к ней, но опоздала: бабушка погибла. Соседи говорили, что это была ужасная смерть, она металась, кричала, как будто бы боролась с кем-то, кто душил ее… Уже не помню, какие конкретно в том месте были сложности с похоронами, думается, священник запрещал хоронить ее на кладбище, но наконец-то все уладилось. Мама реализовала дом со всем содержимым в собственность совхоза и весьма злилась, в то время, когда я расспрашивала о бабушке.
— Необычные отношения для дочери и матери.
— Они всегда были напряженными. Бабушка не приняла папу и вычисляла мамин выбор неточностью. Она кроме того не писала нам. Меня обожала безумно, считая, что я весьма похожа на маму, и постоянно дарила подарки. Вот так
— И от бабушкиной любви тебе передалось ведьмовство?
— Дело в том, что, пока мама была на похоронах, на отечественный адрес пришла посылка. Отец сам приобретал ее на почте. По всей видимости, бабушка послала ее сразу же, как заболела, либо чуть раньше. В том месте лежали банки с вареньем, какие-то травы, сушеные грибы на ниточке, помой-му все… По крайней мере, так отец успокаивал разволновавшуюся маму, в то время, когда она возвратилась. Он не знал, что в том месте был презент для меня. Между банками лежала коробочка, я ее схватила и запрятала в карман. Позже закрылась в детской и в том месте взглянула. Это была тяжелая серебряная цепь с необыкновенным крестом из тёмного металла. Я сходу осознала, какая ветхая и прекрасная вещь у меня в руках. Я ее надела и…
— И?
— Не целуйся, ты меня отвлекаешь… Не целуй, тебе говорят!
— Прости, — покаялся я. — Что же было дальше?
— Я утратила сознание. Отец сказал, что он весьма испугался, услышав шум в моей комнате. Но, в то время, когда он привел меня в эмоцию, никакой цепочки на шее не было. А цепь я отыскала уже утром следующего дня в том же кармашке платья.
— Значит, бабушка положила в собственный презент всю ведьмовскую силу и так передала ее тебе?
— Да. В то время, когда мне исполнилось восемнадцать, я почувствовала данный дар.
— Как как раз?
— Я могу взором двигать предметы.
— Рядовой телекинез, — хмыкнул я.
— Могу летать.
— Простая левитация.
— Могу колдовать.
— Другими словами уверять человека в том, что он видит то, чего нет? Подснежники среди зимы, заяц в шляпе, белье из Франции и червонцы с потолка… Очевидный обморок. Девочка моя, ты находишься во власти глубоких заблуждений. Мой долг гражданина и мужа забрать тебя за руку и отвести к хорошему психиатру, а уж в том месте…
Вместо ответа она взором подняла со стола чашку остывшего чая и вынудила ее медлительно вылить содержимое мне за шиворот. С этого момента я ей поверил…

***

Позже она продемонстрировала мне эту цепь, вправду, старое серебро с тёмные, царапинками, тяжелое и холодное. Крест бережно вписывался в верный квадрат, нижняя планка пара изогнута вправо, верхняя — влево, но все равно это, без сомнений, был крест. Металл мне малоизвестный, тёмный, как чугун, но на ладони легче алюминия. Я постарался примерить, но супруга отобрала, покрутив пальцем у виска.
— Может взорваться? — кисло пошутил я.
— Не умничай… Дара в нем уже нет, но рисковать не желаю.
— Опасаешься, что я стану волшебником?
— Дорогой мой, ну о чем ты говоришь?! — Она всплеснула руками и прижалась ко мне. — Ты хоть осознаёшь, каково это — быть волшебником?
— Крибле, крабле, бумс! По окончании чего появляются мелкие зеленые человечки и делают любое мое желание…
— Мелкие зеленые человечки появляются по окончании второй бутылки без закуски. Послушай, ты у меня умница, красивый мужчина мужчина, вдобавок превосходный поэт, я тебя очень обожаю! Не лезь, прошу вас, куда не просят…
Она меня уговорила. Ей по большому счету легко это удается, я голову от ее поцелуев. Любой раз напоминаю себе, кто в доме хозяин, любой раз даю слово в обязательном порядке настоять на своем и… Ей достаточно подойти и взглянуть мне в глаза. Только что веревки не вьет. Из-за чего я так свято уверен, что она меня вправду обожает?
И вот в один раз в зимнюю ночь Наташа провалилась сквозь землю. Это случилось приблизительно через месяц отечественной совместной жизни. Началось с того, что я проснулся от непонятной смутной тревоги — жены рядом не было. Подушка еще хранила запах ее волос, но простыня с той стороны кровати уже была холодной. Я поднялся, нашарив в темноте шлепанцы, отправился в кухню, включил свет — никого… В туалете и ванной ее также не выяснилось. Я ринулся в прихожую — Наташина дубленка висела на вешалке, а зимние ботинки уютно прикорнули в углу. Ничего не осознаю, чертовщина какая-то…
— Дорогой, ты где? — Голос моей жены раздался из спальни, вынудив меня практически подпрыгнуть на месте. Ничего не осознаю… Ее же в том месте не было!!!
— Что с тобой? — сонно мурлыкнула она, в то время, когда я снова залез под одеяло. — Ты же холодный целый! Иди ко мне, я тебя согрею…
Мы жадно прижались друг к другу, и, уже засыпая, я никак не имел возможности осознать, что за необычный запах исходит от ее тёмных волос…
Второй раз это произошло дня через три. У нас не было четкого распорядка, кто в то время, когда поднимается, кто готовит ланч, кто нежится в кровати. В этом случае первым поднялся я, Наташа дремала, свернувшись теплым комочком и натянув одеяло до самого носа. За окном шел снег. Я быстренько влез в брюки, прошлепал на кухню поставить чайник, а возвратившись, присел на краешек кровати, наслаждаясь данной дамой. Мне весьма нравилось наблюдать на нее дремлющую… Такую беспомощную, мило-ранимую и безумно родную. Вот тут-то я снова почувствовал режущий ноздри запах. Оглядевшись, я нечайно склонился над безмятежно посапывающей женой, и… запах усилился! Он шел от ее волос… Резкий, душный запах псины! Нет, чего-то весьма похожего, но иного… более дикого, что ли… Наташа так нежданно открыла глаза, что я содрогнулся.
— А-а-а… это ты… — Она сладко потянулась, выпростав из-под одеяла смуглые округлые руки. — Снова подглядываешь? Ну как тебе не стыдно, заяц… какое количество раз я тебя просила…
— Ты ничего не ощущаешь? — перебил я.
— Хм-м… нет, а что? — Она недоуменно хлопнула ресницами.
— Тут пахнет… собачьей шерстью либо чем-то весьма похожим.
— Да?
— И пахнет от тебя, — пояснил я.
— Сережка, дорогой, ну что ты несешь? — мягко улыбнулась Наташа, забрасывая руки мне на шею. Одеяло скользнуло по ее груди, и я снова почувствовал томительно-сладкое головокружение. — Нет, погоди… Я — в душ!
Она выскользнула из моих объятий, как волна, и через некое время уже кликала меня из кухни. Чайник закипел. Наташа доставала из шкафчика банку кофе. Она только что вылезла из ванны, и ее влажные волосы источали запах зеленых яблок. Ненадолго я забыл о необычном запахе…
Наташа сама заговорила со мной в следующую же ночь, в то время, когда мы, тёплые и усталые, пробовали улечься эргономичнее, дабы хоть какую-то часть данной ночи посвятить как раз сну.
— Что-нибудь не так?
— Любимая, ты у меня легко чудо… Живой пламя! Я ни при каких обстоятельствах не встречал таковой дамы.
— Не выкручивайся. — Она приподнялась на локте, заглядывая мне в глаза. — Ну вот для чего ты так со мной? Я же все вижу… — Что ты видишь?
— Ты снова принюхиваешься к моим волосам.
— Вовсе нет. Легко твоя голова лежит у меня на груди, я вдыхаю и выдыхаю, вот и создается иллюзия…
— Ты уверен, что тебе нужно это знать? — перебила Наташа.
Я пожал плечами, мы помолчали.
— Ты прав. Конечно же ты во всем прав. Раз уж мы совместно, то ты имеешь право знать обо мне все. Я… я сохраняла надежду, что, возможно, ты не увидишь, но… У меня появились определенные неприятности.
— Тогда говори. До тех пор пока мы едины — мы непобедимы! Ай! Ухо… не кусайся!
— Кусалась и буду кусаться! Вредина… Я с ним без шуток говорю, а он от меня дурными лозунгами кубинской революции отмахивается. Не буду сказать!
— Все, все, все… Смилуйся, государыня рыбка! Ты желала поделиться со мной отечественными проблемами.
— Отечественными?
— Конечно, потому что как супруг в собственности собственной жене, так и супруга в собственности супругу, — принципиально важно заключил я.
Наташа поднялась, подошла к окну и отдернула занавеску. На ультрамариновом небе, среди серебряной россыпи звезд, матово отсвечивал розоватый диск лупы.
— Полнолуние…
Я наблюдал на залитое холодным блеском тело моей жены, практически не дыша от немого восторга. Она была так недосягаемо красива, как мраморная статуя Венеры в Эрмитаже, как Источник у Энгра либо Утро у Коненкова. Я бы имел возможность назвать еще кучу имен и произведений искусства, но самое дивное творение самой природы стояло на данный момент передо мной.
— Ты можешь хоть 60 секунд не думать обо мне как о даме?!
— Могу… по окончании девяноста восьми.
— Дурак… лишь попытайся. — Она чуть не прыснула со хохоту, но снова постаралась забрать важную ноту:
— Ты видишь, в небе полная луна. В такие ночи Силы Тьмы берут над нами особенную власть. Я — колдунья, и я тебя обожаю. Исходя из этого я ухожу на большом растоянии, на большом растоянии…
— Ничего не осознаю. Какие конкретно Силы Тьмы? Какая еще власть? Из-за чего и для чего тебе нужно куда-то уходить?
— После этого, что я не всегда могу осуществлять контроль собственные эмоции. После этого, что звериные инстинкты побеждают , а я не могу себе позволить причинить тебе хоть мельчайший вред. Я ухожу в другие миры… И возвращаюсь практически тут же. То, что есть целым днем в том месте, тут занимает меньше 60 секунд. Умение сворачивать время — важный плюс ведьмовства. Раньше мне получалось проделывать это незаметно, сейчас ты начал замечать. Значит, время настало…
— Любимая, иди ко мне… — Я протянул руки в надежде, что она, как неизменно, ринется ко мне в объятия, а уж в том месте… в общем, вдвоем мы сумеем развеять ее депрессию.
— Нет… — Голос Наташи нежданно наполнился пугающей грустью. — Не нужно… пожалуйста. Легко взгляни. Ничего не скажи, ничего не делай, кроме того не двигайся — наблюдай…
Она шагнула в центр помещения, скоро вскинула руки вверх, запрокинула голову и на мгновение замерла в напряженной позе. Позже — неуловимое глазу перемещение, как будто бы бы кувырок либо кульбит через пояснице, и… в отечественной спальне на ковре поднялась волчица! Я утратил дар речи, все тело как будто бы сковало леденящим холодом страха, а дикий зверь втянул ноздрями воздушное пространство, внимательно взглянуть на меня круглыми желтыми глазами, крутанулся на месте и провалился сквозь землю. Прошла поразительно продолжительная 60 секунд, пока Наташа снова не была на прошлом месте. — Сейчас ты видел, сейчас ты знаешь.
Я молчал. Она недоверчиво сощурилась, толкнула меня в плечо, а я повалился с кровати на пол, как пластмассовый манекен. Супруга накинула халатик и ринулась к холодильнику за водкой. Через полчаса действенных растираний мои мускулы пришли в прошлую норму, но сказать я смог значительно раньше. Действительно, не помню, о чем конкретно я тогда так кричал. Думается, ругался… Либо молился?..

***

К вечеру следующего дня, за ужином, мы снова возвратились к прошлой теме. Первым не выдержал я, соглашусь…
— Любимая, это… ну, не весьма больно?
— Нет. — Она сходу осознала, о чем я, и, отставив чашку, забрала мою ладонь в собственные. Ее глаза были нежны и печальны. — Из-за чего ты задаёшь вопросы?
— Так… в большинстве случаев в фильмах кошмаров человека разламывает, корежит, у него изменяются формы, трансформируются кости и мускулы, растут зубы, лезет шерсть… Все это сопровождается ужасными криками, слезами, судорогами. Как это происходит у тебя?
— Возможно, это труднообъяснимо… В полнолуние я чувствую необычный зов, как будто бы сама кровь в противном случае движется в жилах, сердце бьется по-второму, кроме того зрение изменяется. Я вижу узкие миры, чувствую около себя иную сущность вещей, запахов, цвета… Кожа делается таковой узкой, что думается — ветер проходит через меня. Позже мгновенный всплеск боли, сладкой до умопомрачения… Все человеческое исчезает — и я наблюдаю на мир глазами волчицы. Я оказываюсь в другом месте, втором измерении, втором мире, в случае если желаешь…
— Эти… миры, они неизменно различные?
— Да. Либо, вернее, их пара, время от времени попадаешь в одинаковый. Это не редкость лес, пустыня, закинутый город. Я не забываю какие-то смутные обрывки самых сильных впечатлений, по большей части это связано с бегом за кем-то либо от кого-то. Охота, погоня, бой. В то время, когда происходит акт возвращения в прошлое тело, я не успеваю запомнить. Но это постоянно бывает лишь тут, лишь в нашем мире. В том месте я не могу стать человеком, не смотря на то, что уверена — как раз те миры насыщены волшебством до предела. Быть может, нам разрешают в них только посмотреть, но не разрешают в них жить.
— Нам? — мало удивившись, переспросил я.
— Нас пара. Я время от времени вспоминаю собственный бег в свора. Среди настоящих волков были и волки-оборотни. У них совсем второй, по-человечески осмысленный взор. Мы сходу определим друг друга и стараемся держаться подальше. В том месте имеется громадный серебристо-серый волк, его взор наполняет меня кошмаром. Я не могу растолковать из-за чего… Мне думается, что я чувствую исходящее от них зло. Мы различные… Если бы они имели возможность меня догнать, то в обязательном порядке бы убили.
— Любимая, ты уверена, что от этого запрещено никак излечиться?
— Глупый… — Наташа опустила голову, ласково потерлась щекой о мою ладонь и безрадостно закончила:
— Ты думаешь, я не пробовала? Я перепробовала все, кроме того ходила в церковь. Кончилось тем, что один священник убедил меня дать согласие на экзерсизм. Он утверждал, что ночью в церкви методом особых молитв ему точно удастся изгнать из меня дьявола. Я была таковой дурой, что отправилась… В то время, когда наступила полночь, я разделась и поднялась у алтаря, данный тип отправился ко мне, пуская слюну от похоти… Как меня не стошнило?! Позже был мгновенный переход… Возвратившись в собственный тело, я нашла его негромко скулящим под какой-то скамейкой. Он прижимал к груди правую руку, располосованную волчьими клыками…
— И это священник?!
— Он также человек, не следует его осуждать.
— Знаешь… — Я замолчал, не в состоянии четко сформулировать обуревавшие меня эмоции. — Я весьма желаю тебе оказать помощь. И весьма за тебя нервничаю… не бегай в том месте… где попало.
— Родной мой, дорогой, единственный… Ни при каких обстоятельствах за меня не переживай, я же колдунья.
— Ты — моя супруга, — строго напомнил я. — Не будешь слушаться — применю физическую силу!
— Прямо на данный момент? — кокетливо изогнулась она.
— Слушай, а мне как-нибудь запрещено с тобой?
— Нет. Ни-ког-да! Кроме того думать об этом не смей.
— А что? Ты — колдунья, я переквалифицируюсь в волшебники. Из-за чего тебе возможно, а мне запрещено?
— Так, Сергей, слушай меня пристально. — Ее голос заметно похолодел, а в глазах мелькнули недобрые искорки. — Если ты меня обожаешь, если ты желаешь, дабы мы были радостны, — давай слово мне ни при каких обстоятельствах не лезть в Чёрные миры!
— Обещаю. А что такое Чёрные…
Тут она поднялась с табуретки и поцеловала меня. Около часа мы были весьма заняты… Смутно не забываю, о чем она еще просила; я, само собой разумеется, все давал слово. Да Боже мой, разве вероятно отказать таковой даме?! Меня легко напрягало, что я так легко забыл собственные клятвы, либо, вернее, сами клятвы-то я не забывал, а вот по поводу чего… Но, иначе, поскольку неизменно возможно переспросить. Если бы я лишь знал, как не так долго осталось ждать…
Проснувшись утром, я негромко поднялся с кровати, дабы не разбудить еще спящую жену. Поставив чайник, я состоялся в ванную, умылся, почистил зубы, выйдя, снова завернул на кухню забрать все нужное для романтичной подачи кофе в постель. Но, по всей видимости, шум воды либо скрип двери разбудил Наташу. Она уже открыла глаза и сладко потягивалась, в то время, когда я вошел.
— Хорошее утро, дорогой… — Договорить она опоздала: посмотрев на ее лицо, я выронил поднос. Чашки вдребезги, сахар рассыпался по полу, сгущенное молоко медлительно вытекало из сохранившейся розетки… Губы моей жены были перепачканы подсохшей кровью!
Она все осознала. Подхватив халат, опрометью ринулась в ванную, а через пару мин. через плеск воды мне послышались сдавленные рыдания. У меня самого был таковой шок… Я действительно задумался о том, каково культурному человеку в конечном итоге связать собственную жизнь с настоящей колдуньей. Происходящее начинало легко функционировать на нервы, а вдруг честно, то я в первый раз почувствовал показатели скользкого, безоглядного страха… Позже мне стало стыдно. Мои покойные родители ни при каких обстоятельствах не простили бы собственному мальчику трусости. Сон разума рождает чудовищ…, по известному офорту Гойи. Разберись, а уж позже опасайся, в случае если и в самом деле имеется чего. В конечном итоге ни один мир не в состоянии продемонстрировать нам таких ужасающих монстров, которых рисует отечественное же воображение. Не знаю, как я должен был поступить в разрешённой ситуации: устроить допрос с пристрастием, все забыть обиду и забыть навеки, , срочно развестись, послать ее в монастырь на покаяние либо в научный университет для важного изучения… Не знаю. светло было одно — ей не хорошо. Я отправился в ванную. Она сидела на холодном кафельном полу, закрыв руками лицо, и негромко по-девчоночьи плакала. Я сел рядом, силой подтянул ее к себе, и на моей груди она разрыдалась еще более бурными слезами. Быть может, я что-то сказал, как-то пробовал утешить… Все слова забылись, вряд ли они были серьёзными и многозначительными. Те, у кого на руках хоть раз безоглядно плакала любимая дама, меня осознают. Возможно сказать все, что угодно, значение имеют не сами слова, а их тональность. Я убаюкивал ее собственной неуклюжей лаской, и скоро Наташа притихла, только время от времени судорожно-жадно вздыхая. Мне не хотелось ее расспрашивать. Если она так рыдала, то, значит, положение в действительности куда хуже, чем я имел возможность бы предполагать…
Она отводила взор, как будто бы опасаясь прямо взглянуть мне в глаза. Я легко поставил ее в ванну и вынудил принять теплый душ. Сам растер полотенцем, обернул в махровую простыню и на руках унес в кухню. Она все время молчала, но, в то время, когда я постарался усадить ее на табурет, дабы налить чаю, негромко попросила:
— Не отпускай меня, мне страшно… Тогда я с опаской сел сам и попытался комфортнее устроить ее на моих коленях.
— Поведай, тебе легче станет.
— Но ты же видел… ты же сам все видел…
— Не нужно. Не повышай голос и не плачь больше. Я не кину тебя одну. Лишь, прошу вас, поведай мне все…
— Я… я же практически ничего не помню… — сбивчиво заговорила она, шмыгая распухшим от слез носом. — В том месте был город… мы куда-то бежали сворой.
Позже я отстала, мне почудился запах страха из дверей какого-либо дома. Я вошла… город в далеком прошлом закинут, в том месте никто не живет, но тут появлялась девочка. Маленькая, весьма дистрофичная и бледная, лет пяти… Она испугалась и закричала. Думается, на ее крик пришли другие волки, те… оборотни.
— Что было дальше?
— Не знаю… не помню… я не имела возможности… Боже мой, неужто на моих губах была ее кровь?!
Наташа наблюдала на меня совсем сумасшедшими глазами, а я не знал, что ей ответить. Возможно, она сохраняла надежду на то, что я большой, умный и сильный, что все само собой как-то исправится, сладится, изменится, в случае если еще крепче прижаться ко мне, то все опять станет прекрасно. Я гладил ее по голове, как ребенка, которому приснился ужасный сон.
— Сережа! У тебя дрожат руки…
— Я знаю, любимая… не обращай внимания, это нервы.
— Ты… из-за меня?
— Само собой разумеется. Я, возможно, ни при каких обстоятельствах не смогу не принимать твои неприятности близко к сердцу. Я переживаю за тебя…
— на следующий день луна отправится на убыль.
— не сильный утешение… А что мы будем делать в следующем месяце?
— Не знаю…
— Послушай, — внезапно отыскал в памяти я. — Но так как астрономически полнолуние продолжается только одну ночь, в случае если быть правильным, кроме того пара часов. Из-за чего же-ты преобразовываешься в волчицу уже практически семь дней?
— Это зов. До тех пор пока глаз человека видит полную луну — Силы Тьмы берут собственный. В большинстве случаев как раз семь дней каждого месяца мы получаем возможность перекидываться в зверя. Не смотря на то, что я… о чем говорю? Какая возможность? Возможно поразмыслить, го кто-нибудь задаёт вопросы отечественное вывод… Чужая воля бессердечно превращает меня в волка и выбрасывает в неизвестный мир. Любимый, — Наташа снова внимательно вгляделась мне в глаза, ее черты исказились болью, — я не имела возможности убить ребенка! Ты веришь мне?
— Верю.
Я не лгал ни ей, ни себе. Где-то глубоко в подсознании зрела жёсткая уверенность, что моя супруга ни в чем не виновата. Да, кровь… Да, на ее губах… Да, она — колдунья. Но она моя супруга, и я буду последним подонком, отказывая ей в защите и помощи. Что-то не так в том неизвестном мире. Разберемся без суеты…

***

— Не отпускай меня в том направлении, хорошо? — по-детски наивно просила Наташа. Мы так же, как и прежде сидели нa кухне. Она уже успокоилась, слезы высохли на щеках, и лишь припухшие веки выдавали, сколько ей было нужно сейчас плакать. Я вынудил ее мало покушать, дотянувшись из холодильника остатки рыбного салата и помидоры. Помидоры по большому счету были ее слабостью. Она говорила, что в один раз, просматривая книгу, в течение полутора часов неторопливо съела целое ведро ярко-красных яблок любви. Думаю, это было правдой, в дни ее нехорошего настроения я брал хотя бы один помидор и сходу становился в ее глазах самым превосходным мужем на свете. По окончании кофе она еще раз повторила:
— Я не желаю в том направлении больше, я опасаюсь…
— Девочка моя, нас никто не сможет разлучить. Мы что-нибудь придумаем. В обязательном порядке должен быть метод как-то избавиться от этого проклятия. Давай найдем по биолиотекам, я прочел массу умных книг, что-то подобное в том месте точно виделось, легко нужно отыскать в памяти и отыскать. Данной ночью я крепко-накрепко прижму тебя к себе и ни за что не отпущу!
— А вдруг я превращусь в волчицу?
— Тогда я тебя поцелую, и проклятие не добрый колдуньи развеется как дым!
Она улыбнулась совместно со мной:
— Ах, Сережка, какой же ты все-таки родной…
— Стараюсь… налить еще чашечку?
— Ага, с лимоном, пожалуйста.
Я поднялся у нее за спиной, зажег газ и… заметил застрявший в Наташиных волосах клочок серой шерсти. Волчья? Не раздумывая, я извлёк его и кинул в пламя горящей конфорки! Шерстинки мгновенно сгорели, оставив в воздухе удушливый запах…
— Что ты сделал?
— В том месте у тебя зацепились пара волосков волчьей шерсти и…
— Ты их сжег?! — Наташа мгновенно быстро встала с табуретки, схватила меня за грудки и совсем сумасшедшим голосом закричала:
— Что же ты наделал?! Дурак… Господи, какой же ты дурак! Это… этого запрещено… Ты так как погубил меня, осознаёшь?! Я — колдунья, оборотень, а ты сжег мою шерсть…
— Глупости! Успокойся, пожалуйста. Уверяю тебя, ничего ужасного не случилось. на данный момент я открою форточку, и целый запах уйдет…
— Зов… снова зов… — Она отвела взор, ее слова становились все тише и тише. — Ты опоздал… вернее, мы опоздали… Сережа, Сереженька, Сережка мой… прощай, любимый!
В ту же 60 секунд она провалилась сквозь землю. Легко как словно бы ни при каких обстоятельствах и не стояла рядом. Я обмер… Все случившееся было через чур нереальным чтобы в это возможно было поверить. Не имел возможности же я в действительности воспринять действительно непонятное исчезновение собственной жены лишь по причине того, что какой-то клочок собачьей либо волчьей шерсти сгорел в светло синий пламени газовой конфорки? Это… довольно глупо, в итоге! Мне совсем не радуется отождествлять себя с недалеким Иваном-царевичем, быстро сжёгшим лягушачью шкурку в русской печи. Тем более что ему-то, выясняется, только три дня подождать нужно было. А в моем случае сроки значения не имели.
В какой-то тупой растерянности я опустился на табурет и просидел так не меньше часа. Все мысли неуклонно сводились к одному — ее тут нет. Дальше — больше… Я начал нервничать. Что, в случае если в ее исчезновении вправду виноват лишь я? Где она? Куда пропала? В то время, когда сейчас возвратится и возвратится ли по большому счету? Из-за чего она со мной простилась?.. В том же отупелом состоянии я прошел к холодильнику, дотянулся начатую бутылку водки и возвратился к столу. За ним уже сидели двое. Белый и тёмный. Оба с крылышками, у одного на манер лебединых, у другого — типа нетопыря. На лицо совсем однообразные, как близнецы, различались только причёской и цветом волос. Белый — с шикарными льняными кудрями, художественно спадающими на плечи. Волосы тёмного гладко зачесаны назад, открывая громадные залысины у висков, и перехвачены резинкой на затылке. Оба в долгих одеждах, у одного серебристо-белая парча, у другого — мокрый шелк иссиня-тёмного цвета. Мне было все равно, я уже во все верил. Такое не редкость в двух случаях: или переутомление мозгов, или пьяные галлюцинации. Скорее первое, поскольку еще не выпивал наподобие…
— Водочка? Разливаем на троих! — с ходу внес предложение тёмный.
— На двоих, — исправил белый. — Я выпивать не буду и ему не рекомендую. Такая мерзость…
— Не слушай его! — подмигнул мне тёмный. — Давай хряпнем по маленькой. Кровь разогреем, а данный зануда пускай питает зависть к…
— Фармазон! Тебе должно быть стыдно! У человека горе, а ты на что его толкаешь? Ох и любите вы все прибирать к рукам заблудшие души… стоит бедолаге хоть один раз споткнуться — ты уж тут как тут!
— Слушай, Циля… — угрожающе нахмурился тот, что с хвостиком. Лишь сейчас я обратил внимание на мелкие рожки у него на лбу.
— Анцифер! Прошу обращаться ко мне по полному имени, — культурно, но твердо настойчиво попросил его оппонент, и нимб над его головой засиял, как неоновая реклама. Я набрался воздуха, развернулся и направился в помещение. В то время, когда в твою квартиру свободно приходят линия с ангелом обсудить личные неприятности — еще полбеды, но если ты пробуешь с ними общаться — это уже шизофрения. Благодарю, я до тех пор пока в собственном уме…
— Эй, ты куда?
— Вот видишь, до чего человека довел…
— Ну хорошо, сам уходишь, бросаешь гостей, оптимален хозяин… но бутылку-то для чего уносить?! — Стыдись!
— А чего? Он же сам ее дотянулся, чего же сейчас зажиливать?!
— Сергей Александрович! — Тот, что в белом, догнал меня на пороге помещения и просящим прощения тоном попросил:
— Вы уж не злитесь на нас, возвратитесь, пожалуйста. Простите, Христа для, что без приглашения, но так как, иначе, и события чрезвычайные. Вы вот переживаете весьма, а психика у поэтов такая ранимая… Не приведи Господи, руки на себя наложите, как же возможно?
— Возможно, возможно!.. — донеслось с кухни. — Валяй, Серега, не трать времени на болтовню. Семь бед — один ответ! Все равно тебе с твоими грехами Рая не видно как собственных ушей, редактора стихи зажимают, важная поэзия в упадке, народ больше чернуху просматривает — для чего жить? Иди ко мне. Давай выпьем, а позже я тебе покажу, как петлю со скользящим узлом на гардины ладить.
Это меня добило. Я весьма незлобивый и добропорядочный человек, но в то время, когда личные галлюцинации перешагивают все границы и начинают над вами же издеваться…
— А не пошли бы вы оба?..
— Что?! — Они так удивились, что. у белого захлопали ресницы, а у тёмного поднялся дыбом хвостик. Какое-то время мы втроем внимательно рассматривали друг друга.
— Циля?
— Анцифер!
— Не имеет значения, отбросим формальности… По-моему, он в нас не верит.
— Ничего необычного, у человека громадное горе…
— Ха! Да он первый мужчина в мире, вычисляющий исчезновение собственной жены горем… Второй бы на его месте уже отплясывал румбу от счастья!
— Какой ты все-таки циник, Фармазон!
— Но так как она же колдунья?!
— И что с того? Он ее супруг, а как сообщено в Писании: Супруга да спасется мужем своим… Сергей Александрович, ну пройдемте же на кухню. В том месте у вас уютно, я, согласиться, и чайничек успел поставить. Фармазон, отключи, слышишь — свистит?!
— Ну на фига ему чай? Циля, давай…
— Мое имя — Анцифер!!! — суровым, но узким голосом взревел тот, что в белом, а нимб над его головой принял цвет раскаленного железа. — Я требую от тебя, нечистый дух, соблюдения и должного уважения элементарных норм вежливости!
— Ша! Хорошо, хорошо… не горячись! — примиряюще поднял руки вверх тёмный. — Что я для того чтобы сообщил? Ну прекрасно, я жутко прошу прощения… Все довольны? Легко мне также хочется оказать помощь человеку, он же так и не производит из рук эту несчастную бутылку. А ну, поставь ее на стол!
— Парни, у меня супруга пропала, — нежданно для самого себя сообщил я. Близнецы сходу прекратили пререкания. Белый усадил меня на табуретку, а тёмный, завладев наконец желаемой водкой, быстренько раздобыл рюмочки, заботливо разлил на троих а также ухитрился успеть намазать бутерброды.
— Разрешите представиться — Анцифер. Яркий дух, прообраз ангела-хранителя, некая чистая и возвышенная субстанция вашей собственной души.
Я был через чур удивлен исчезновением Наташи, дабы хоть для вежливости изобразить некое подобие удивления. Исходя из этого .
— Фармазон! — хлопнул меня по плечу второй. — Все то же самое с точностью до напротив. Чёрный я… Все, что имеется в вашей душе нечистого, низменного и порочного, в моей высокой компетенции. Ну, так чего ожидаем, Александрыч? Давайте-ка все по маленькой в честь знакомства.
Я машинально чокнулся с ними, опрокинул рюмочку и закашлялся. Водка не моя стихия, в холодильнике ее держали только как растирание от простудных болезней. Анцифер выпивал медлительно и деликатно, не забыв себя осенить крестным знамением. Фармазон же, напротив, тяпнул с удальством и лихостью, сказавшим о громадном опыте. Я взглянуть на одного, на другого… ангел и Чёрт, добро и зло, тень и свет, белая горячка и водка. С одной-то рюмки? Я обхватил голову руками…
— Может, споем? — внес предложение тёмный.

***

Андрей Белянин «Моя супруга колдунья» #1


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: