Кого ты хочешь привлечь?

Заберём, к примеру, одежду; обратившись к Церкви, отказываемся от штанов, декольте, мини-юбок, но носим о-очень долгое, изощряемся в платочках, шарфах, покрывалах… меняем стиль, и всё с той же придирчивостью рассматриваем себя в зеркале: как я выгляжу? Из-за чего? Одежда придает уверенность…в чем? В том, что я… ну… привлекательна. Кого ты желаешь привлечь? Св. Иоанн Златоуст гремел на эту страстишку, именовал ее тяжёлым грехом, думал, что модницы “расставляют силки” и причислял их к блудницам, будь они и девы.

— Выхожу из автомобиля, — говорит м. С. — и встречаю восхищенный взор малышки лет четырех-пяти: “Ой, тетя, какая вы нарядная!”.

Так что и монашеская одежда, в действительности прекрасная, к тому же еще и возносящая над толпою, может играть роль, противоположную собственному назначению. Но в случае если “случайный взор из-под платка” (выражение Александра Блока) разжигает любителя приключений, то взор из-под апостольника… ну все равно что евангельская жена-прелюбодейка, спасенная Христом от побиения камнями, тут же изобразила бы, “как ей сродно, как увлекательно паденье” (Афанасий Фет), делая “глазки” Самому Преподавателю.

Испытываешь неловкость, в то время, когда старуха-схимница выкапывает из-под кровати толстый альбом с бархатной розой на обложке и, победоносно сияя, предъявляет фотографию завитой раскрашенной матрешки в неестественной позе. Определить запрещено, но само собой разумеется догадываешься, что это она полстолетия назад, и нечайно думаешь: чем же полны ее воспоминанья, либо, по-ихнему, помыслы? Неужто и доселе она отождествляет себя с той, в альбоме?

Чтение мемуаров известных дам открывает непреложную закономерность: память, случается, подводит касательно времени и пространства, но и в девяносто лет шепетильно сохраняет комплименты, полученные в течение судьбы — может, не все, но уж по крайней мере касающиеся тех особенностей отечественной богатой натуры, в которых мы не в полной мере уверены. А те, каковые не пишут мемуаров?

  • Нет, я — нет, — отмахивается Р., — в то время, когда льстят, я постоянно спрашиваю: вам от меня чего-нибудь нужно? Сообщите прямо!
  • Ух ты, какое кокетство! — поддевает Р. собеседница.

Кокетство… ну, кокетство описанию не поддается; оно, как мастерство, неопределимо, неповторимо и, в то время, когда нужно, неразличимо теми, на кого направляются его отточенные стрелы; кружева, бисер, импровизация, врожденный талант мгновенно выбирать подходящие к случаю средства: беззаботный лепет либо, напротив, как бы вымученная скупая обращение с намеком на невыразимую грусть; беззащитная детская ухмылка либо похожий на блеск меча металлической взор из-под неожиданно вскинутых ресниц; наивное щебетанье либо многозначительное молчание, знак преждевременной мудрости, в которой сто-олько печали. Не всегда данный неисчерпаемый арсенал является призывом к флирту; он используется во всем разнообразии, дабы, как согласилась одна красивая инокиня, “дело сделать”: взять нужную бумагу, пройти без очереди, приобрести недороже, добиться разрешения, выклянчить пожертвование… Шустрым монастырским сборщицам и экономкам, стоящим (благословляет же кто-то!) с нищенским ящичком среди Вавилона, победа приносит чувство глубокого удовлетворения, потому что, по признанию одного из Карамазовых, что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. Но, коль мы не иезуиты, цель средств не оправдывает, и мутный осадок от рискованной игры загаживает душу; пускай факта греха нет, ни кроме того пожелания — грязь остается, поскольку относительно с мужчиной дама значительно драматичней принимает душевное осквернение, кроме того в полной мере избежав физиологического.

Само собой разумеется, эти предостережения имеют суть, в случае если мы стремимся не к видимому лишь благочестию, а к состоянию невинной невинности, т. е. к идеальной свободе от власти порока, неложному целомудрию, подлинной чистоте сердца, потому что иное дело быть воздержным и иное — чистым, — учит преп. Иоанн Кассиан.

“В даме преобладает кровь, в ней с утончённостью и особенною силою действуют все душевные страсти, в основном же тщеславие, лукавство и сладострастие; последнею прикрываются две первые”. Так припечатывает нас святитель Игнатий.

Intirmior vaza

И без того все дамы наперечет: Наполовину — как бы Бессловесные твари, Наполовину же — потемки, преисподняя.

(Шекспир, “Король Лир”)

В то время, когда преграды нет…

Нет, без мужиков никак запрещено, — отрезала С. Н. Она сделала данный серьёзный вывод по окончании пожара в дачном поселке, которому была свидетельницей и в определенном смысле участницей* — О речи и доме не шло, дабы выручать его — полыхнул как спичка в такую жару, — но в том месте остался дедушка! И все мы ужасались и рыдали, что он в том месте внутри, и кричали, ну, Юлька за иконой сбегала, и мы с ней около дома носились, Люська яйца пасхальные в пламя бросала… А мужики!. . Я, само собой разумеется, от слёз и волнения ничего не принимала, но возмущалась, как они медлят, практически еле двигаются, по ведерку воду носят! И внезапно наблюдаю — уже деда вываливают из окна! Выясняется, они ведерками пролили коридорчик в огне и кто-то смог в том направлении нырнуть… осознаёшь, наподобие не сговаривались, но так как любой поднялся на своем месте, и по порядку, тихо… О, позже уже всплыла в памяти потрясающая подробность: отечественный сосед полковник пришел в перчатках, с своим вёдром и топором! Знал заблаговременно, с чем ходят на пожар, воображаешь?!

Нельзя не согласиться с тем, что так функционировать, по замыслу (ну в том месте стратегия, тактика) — мы не могут: чувство “удушливой волной” мгновенно смывает крупицы здравого смысла и несет нас неизвестно куда, ввергая в водоворот страсти и потопляя в ее ненасытной пучине — но, если не встретит преграды; быть может, злоба Иезавели поддалась бы укрощению в начале, имей темперамент ее супруг Ахаав; а сварливость Ксантиппы могла быть умерена, не будь Сократ так поглощен философией, а жестокость Салтычихи исцелилась бы одним равносильным противодействием. Потому что страсть отечественная как правило разумно уравновешивается практичностью: возможно по-трепыхаться, но в меру, чтобы не пораниться, а подчинение сильному нас не роняет и гармонии не нарушает.

Но в то время, когда преграды нет… У нас же в случае если любовь, то безумная, в случае если горе, то безнадёжное, в случае если тоска, то печальная, в случае если хохот, то безудержный… Целый безпредел — либо бес-предел? Почтенная мама троих детей от в полной мере успешного венчанного брака внезапно вознамерилась всё кинуть и устремиться за “любимым”, которого, по миновании данной напасти, вспоминала с брезгливым удивлением:

— Как я имела возможность? Наваждение!

НавОждение? А пресловутая “женская обида”: “Мой дорогой, что тебе я сделала1.” — и с обрыва в омут либо под поезд; помнится, Анне Карениной везде какой-то необычный мужик мерещился; не “лукавый” ли “гражданин”? К. подавилась рыбьей костью и попала в клинику Склифосовского, в палату с “неудачницами”-самоубийцами, искалечившими пищевод и горло уксусной либо второй кислотой; все восемь в один шип (голос-то пропал) свидетельствовали, что слышали шепот подстрекателя: “выпей, выпей, выпет; кое-какие на балконе находиться не смогут — “прыгни, прыгни, прыгни”… Infirmior vaza, немощной сосуд—сообщено не только об анатомических различиях; дама, тесно связанная с природой из-за функции восстановления судьбы, так же, как природа, беспомощна, она подвластна стихиям в ней самой и вне ее (о. А. Ельчани-нов); приходится дать согласие с язвительным замечанием какого-либо женоненавистника о том, что в даме чувствование и мышление составляют одно целое; воля, самоконтроль, рассудительность — для нас это неинтересные слова, обозначающие тяжёлые вериги, так чужие, что их и примерять неинтересно. Сильный пол может себя поберечь: отгородиться от депрессивной чувства, переключившись на работу либо спортивные упражнения, ну и утешиться испытанным мужским методом, напившись до полусмерти. Мы же предпочитаем с мазохистским любо-страстием расковыривать собственные раны, искать объяснения, пробуя нащупать во тьме душевного хаоса потерянную опору и все глубже утопая в океане непрощаемой — собственной! — неутолимой боли и вины. Безсмысленно и очень страшно для нас пробовать залить горе вином; при активном содействий “лукавого гражданина” дамы спиваются весьма скоро: острые сначала терзания совести дают предлог для новых и новых возлияний, а по времени совсем парализованная кошачья живучесть и воля научают существовать, приспособившись к любому позору.

Скриптонит — Кого ты желаешь сделать


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: