Концепция христианских архетипов

В случае если мы будем разглядывать проблему с точки зрения теологии, то появится вопрос, какова часть допустимого в рамках религиозного мышления экспериментализма? В случае если вычислять, что истины христианства изложены в нескольких ясных утверждениях, имеющих вечную сокровище, то не так уж

[518]

большое количество останется на долю социологического мышления. В этом случае источник неточности возможно отыскан только посредством социологического анализа. В случае если стать на эту позицию, то социология будет нужной только как инструмент для выяснения того, из-за чего кое-какие группы не в состоянии осознать истину, которой владеет человек. В случае если же подняться на противоположную позицию и вычислять, что главные христианские истины не изложены в форме твёрдых правил, а даны в конкретных парадигмах, только показывающих направление, в котором нужно искать истину, то тогда остается простор для творческого вклада в каждую новую эру. История тогда будет заключаться в материализации той христианской сущности, соответствующей трансформации социальных условий, в которых вызваны к судьбе поколения людей. Характерно, что архетипы христианских установок сформулированы не в виде абстрактных заповедей, а раскрываются в притчах, повествующих о жизни и учении Христа. Притча ни при каких обстоятельствах не дает чистый абстрактный принцип примерного поведения, она обращается к нам через конкретный образ, воплощающий в себе историческую и социальную обстановку происходящего. Это, но, не свидетельствует, что эта ситуация будет всегда неизменной, потому что христианин должен воплощать намерения Христа в различных жизненных обстановках. До тех пор пока исторические трансформации довольно несложны, достаточно здравого смысла для приспособления сознания архетипов к новой обстановке. Но чем сложнее делается общество, тем больше социологического знания необходимо для понимания настоящего смысла изменяющихся правильного объяснения и исторических условий нормативного образа. Преимущество усвоения наследуемой нормы в идиоматике конкретных образов, а не в терминах абстрактных правил, содержится в том, что это оказывает помощь нам избежать формализма. Каждая рациональная формулировка принципа ведет к заблуждению, поскольку предполагает логическую дедукцию, где единственным критерием истины остается разумная логика, в то время как конкретный образ одним штрихом раскрывает перед нами явное поведение, внутреннюю мотивацию, образы конкретных личностей и конкретную социальную обстановку происходящего. Одним словом, притча несет в себе огромное достаток религиозного опыта, который постоянно даёт больше, нежели чисто рациональный и функциональный жизненные нюансы.

До тех пор пока достаток религиозного опыта поддерживается при помощи постоянных ссылок на образы христианского опыта, устраняется вторая опасность социологической мысли, пребывающая в том, что она может выродиться в страсть расистинного целых опыта и членения форм на абстрактные схе-

[519]

мы. Существует громадная отличие между применением методов анализа для лучшего понимания и выяснения предшествующего ему опыта, и анализом, что идет ниоткуда и не ведет никуда. Сейчас нам нужен анализ, разрешающий лучше осознать опыт, потому что ни чистый инстинкт, ни непросвещенная интуиция не окажут помощь нам в текущей обстановке.

В случае если такая трактовка христианской истины верна, в частности что она дана только как направление, а не как твёрдый рецепт, то на ее примере возможно продемонстрировать две ответственные социологические характеристики нормы. С одной стороны, такая истина оставляет громадной простор для адаптации, а с другой — она не разрешает человеку потеряться в нескончаемых возможностях трансформации собственного поведения, что в конечном счете неизбежно должно повести к дезинтеграции общества и личности.

Эта социологическая неприятность самый светло отражается в задаче любого планового общества. Последнее не имеет возможности ни подвергать собственные ключевые принципы бесконечным интерпретациям, ни стать таким догматичным, дабы в нем совсем провалилось сквозь землю экспериментаторское отношение к трансформации. В любом плановом обществе исходя из этого неизбежен университет, подобный университету священства, задачей которого будет следить за поддержанием и установлением определенных главных норм. Иначе, нужно предусмотреть социальные возможности, содействующие формированию полностью свободной мысли, каков бы ни был связанный с этим риск. Мы не должны забывать, что маленькие периоды свободной мысли в истории приходились на время, в то время, когда клерикальные власти теряли необыкновенное право на объяснение смысла людской судьбе и человеческих дел. Свобода мысли и блестящее развитие духа экспериментаторства в Греции разъяснялись тем фактом, что в том месте не имело возможности возникнуть ничего похожего на восточную иерархию. В эпоху ренесанса и либерализма свободная борьба между церковью, группами и религиозными сектами свободных индивидов приводила к брожению в той среде, которая питала науку и содействовала формированию свободной личности.

Англосаксонская модель планирования для свободы не имеет возможности исходя из этого опираться ни на средневековую клерикальную модель, ни на знаки веры тоталитарного страны. Тут планирование состоит прежде всего в обеспечении возможностей и простора для появления разногласий, раскола, свободных роста и социальных образований свободной интеллигенции, но не допускает наряду с этим вырождения свободы в анархию.

[520]

Архетипы: гладко было на бумаге (часть 1 из 2)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: