Концов удаление от реальности достигает астрономических степеней — там и

творится окончательный вариант описания мира.

Чуть ли не со времен античности мы открыли в собственном мышлении два довольно часто

употребляемых процесса — синтез и анализ. Вряд ли какое рассуждение

(не только научное, но и повседневно-бытовое) обходится без них. Анализ,

как мы знаем, создаёт разложение объекта (уже изначально условного) на

элементы по придуманной разумом схеме, а синтез сводит эти эфемерные

частички воедино снова же условным, умственным методом. Кроме того на примере

лишь трех указанных способов мышления (абстракции, синтеза и анализа)

легко подметить, в каком искаженном пространстве пребывает отечественный ум.

Мы, само собой разумеется, не знаем для себя иного функционирования в мире. в один раз

заведенный механизм не имеет пути к отступлению. Он непременно прагматичен

и разрешает преобразовывать среду для отечественных (уже во многом неестественных)

потребностей. Все бы прекрасно, но ужасный факт содержится в том, что

восприятие и разум связаны между собой в единый, идеально слаженный

организм. И в следствии мы не только мыслим принимаемое, но и

принимаем мысленное, причем последний процесс в далеком прошлом уже стал

главным. О том, каким как раз образом работа разума обусловливает

восприятие, думали в новое время философов и сотни психологов. В самом

неспециализированном виде, но весьма ясно, систематизировали эти сведенья отцы

нейролингвистического программирования Гриндер и Бэндлер. Они свели

эффекты интеллектуальных операций к трем явлениям: генерализации,

искажению и опущению. Генерализация, говорят они, это процесс, в

котором элементы либо части модели, отрываются от исходного опыта,

породившего эти модели, и начинают репрезентировать в целом категорию, по

отношению к которой этот опыт есть только частным случаем. Опущение

разрешает нам избирательно обращать внимание на одни параметры опыта,

кроме рассмотрение вторых. А искажение смещает восприятие чувственных

данных так, дабы они соответствовали заблаговременно принятым

интеллектуальным предпосылкам. Все это ведет к большим

психотерапевтическим последствиям, делая нас всех в какой-то мере

шизофрениками. Свойство выйти из-под власти разума парадоксальным

образом возвращает нас к трезвости и позволяет вправду

постигать. На первых порах дон Хуан довольно часто упрекал Кастанеду в зависимости

от этого условного и ограниченного инструмента. Ты обожаешь смирение

бедного, — негромко сообщил он. — Ты склоняешь голову перед разумом. (IV, 25).

Но не нужно осознавать разум как аппарат, поддерживающий только

рационалистский либо материалистический образ мира. За продолжительные столетия собственного

существования интеллект доказал, что владеет огромными свойствами и

недюжинной фантазией. Все религиозные теории, оккультные философии,

самые утонченные мифы являются его особенно претенциозными конструкциями.

Все духовные учителя в той либо другой степени заигрывают с разумом,

преобразовываясь в архитекторов собственного, обожествленного Космоса. Тем же

страдают духовидцы и экстрасенсы, пробующие истолковать, разложить по

полочкам проблески настоящих откровений, изрядно перепутанные со

сновидением, галлюцинацией либо мечтой. С данной точки зрения они только снаружи

побеждают в сравнении с первобытными волшебниками, потому что совершенно верно так же создают

иллюзию, лишь пользуясь наряду с этим более сложными, интеллектуально

отягощенными образами. Фактически же они чаше всего проигрывают: аморфное

описание мира нецивилизованного провидца разрешает ему больше подмечать в

мире Действительности и лучше трудиться с увиденным, а наивные сказки, которыми

он потчует собственных соплеменников, бывают не столь уж важной помехой. Так

что ужас культурных народов перед дикими соседями, о котором упоминает

Тайлор, быть может, не лишен оснований.

Роль разума в сотворении человеческого тоналя тяжело преувеличить.

Благодаря ему мы получили противоречивый, но, непременно, полезный опыт. В

первую очередь разум отнять у нас связи с Действительностью и научил мучиться.

Абстрактное (другими словами, мир — в — себе, по терминологии дона Хуана)

утратило для нас собственную сокровище, поскольку разум не смог нацепить на него те

ограниченные символы, что кажутся уму смыслам. Нагваль Элиас в большинстве случаев сказал

мне, что все люди отошло от абстрактного, не смотря на то, что когда-то мы,

должно быть, были весьма близки к нему. Оно непременно было той силой,

которая поддерживала нас. Позже случилось что-то, что отвратило нас от

абстрактного. Сейчас мы не можем возвратиться к нему назад. В большинстве случаев он сказал

мне, что ученику требуются годы, для получения возможности возвратиться к

абстрактному, другими словами осознать, что язык и знание смогут существовать

независимо друг от друга.

Дон Хуан повторил, что сутью отечественного затруднения в том, дабы возвратиться

назад к абстрактному, есть отечественный отказ принять возможность знания без

слов либо кроме того мыслей. (VIII, 47)

Настоящее знание лишь тогда подлинно, в то время, когда не искажено никаким

вмешательством интеллектуального формализма, и неудивительно, что с

момента происхождения разума оно ушло куда-то на периферию сознания, а

по окончании того, как интеллект утвердил себя в качестве самого полезного

инструмента освоения действительности, превратилось для нас во вредный

хаос, для вящего самообладания человека признанный несуществующим. С этого

момента все несоответствия разума стали самой Действительностью, а страдание —

полным и неизбежным. Дон Хуан выразил собственный убеждение в том, что

христианские идеи об изгнании из райского сада представляются ему

аллегорией потери отечественного безмолвного знания, отечественного знания намерения.

Следовательно, волшебство — это возвращение к началу, возвращение в эдем.

(VIII, 105) Шри Ауробиндо, разглядывая обстоятельства страдания, также приходит к

подобному выводу. В случае если все воистину имеется Сат-Чит-Ананда, то смерть,

страдание, зло, ограниченность смогут быть только творениями — хорошими

в практических собственных последствиях и негативными по сути — искажающего

сознания, отошедшего от целостного и объединяющего знания самого себя и

впавшего в некое заблуждение отделенности и обособленного существования.

Это и имеется человеческое падение, символически изображенное в поэтической

притче иудейской книги Бытия. Таким падением явился его отход от полного и

чистого признания Всевышнего и самого себя, либо, скорее, Всевышнего в самом себе, в

сторону разделяющего сознания, несущего множество двойственностей: жизнь и

смерть, добро и зло, боль и радость, недостаточность и полноту — плод

раздельного бытия. Это и имеется тот плод, что съели Ева и Адам, Пуруша, и

Пракрити, душа, соблазняемая Природой. (Sri Aurobindo. The Life Divine. Ch.

VII) В какое же мрачнее состояние впал человек, в какое царство

ограничений и озабоченности, что безмятежность полу животного духа,

бесцельное и чистое переживание вкупе с удовлетворением минимальных, чисто

биологических потребностей нам сейчас, задним числом, представляется Эдемом,

пределом исканий и блаженства? Конечно же, мы идеализировали то прежнее

состояние — в чем-то оно было вечно богаче нынешнего, но и вечно

беднее. Вероятнее, в нем отсутствовало кроме того наивное удивление ребенка,

так как удивление сопровождает процесс научения либо познания, а в

отсутствие разума вероятен лишь один тип удовольствия — радость от

яркости и буйства энергии физиологических эмоций.

Но энергию мы вправду утратили. Правильнее, применяли на иную

радость (как нам сейчас думается, вызывающую большие сомнения) — эйфорию мышления и

вербализации. попытка и Мышление совершенно верно выразить собственные мысли требуют

невообразимого количества энергии, — сообщил дон Хуан… (VIII, 89)

Страшно поразмыслить, сколько бы, к примеру, смог совершить создатель, направь он

собственную энергию не на написание этих строчков, а на что-нибудь более

значительное? Но историю не обратить вспять. Да и не следует, возможно. Так как

благодаря разуму мы получили не только машины, телевидение и ядерную

бомбу. Разум обеспечил развитие вправду бесценной способности,

имеющейся в нашем мире лишь у человека — свойства к сосредоточению и

произвольному управлению вниманием. Забегая вперед, нужно заявить, что

эта свойство сделала нас возможно всемогущими — настоящими

волшебниками с безграничной возможностью самореализации. Произвольное внимание

дало ключ к управлению всем энергетическим потенциалом отечественного существа, к

контролируемому выбору любого режима восприятия — стоит только приложить

целенаправленное упрочнение, и разум из преграды превратится в замечательное орудие

перемещения.

Нагваль Элиас заверил дона Хуана, что лишь те людские существа

каковые являются примерами разума, смогут легко сдвигать собственную точку сборки

и быть примерами безмолвного знания. Он заявил, что лишь те, кто

пребывает совершенно верно в одном из этих положений, смогут светло видеть второе

положение, и что именно таким и был путь, приведший к эре разума.

Положение разума было ясно видно из положения безмолвного знания.

Ветхий Нагваль сообщил дону Хуану, что односторонний мост от

безмолвного знания к разуму именуется озабоченностью. Это

озабоченность, которую подлинные люди безмолвного знания чувствовали

относительно источника всего, что они знали. А второй односторонний мост,

от разума к безмолвному знанию, именуется чистым пониманием. Это

познание, которое говорит человеку разума, что разум — только

один-единственный островок в нескончаемом архипелаге. (VIII, 225)

2. В плену языка

Отечественные рассуждения не должны казаться чисто теоретическими. направляться

твердо осознавать, что лишь через верное и всестороннее осознание

механизма тоналя возможно преодолеть его ограничения и хитроумные уловки,

выйти к чистому, свободному восприятию, новому и вправду адекватному

режиму направляться с энергетическими полями Вселенной — другими словами,

реализовать во всей полноте природу людской существа. Волшебную

природу, как говорят кое-какие оккультисты. В общем мы проследили,

как разум пересотворил принимающую и деятельностную сущность человека,

сказав его энергетике неповторимую уникальность, а внутреннему миру —

отягощенность несоответствиями и рвение к свободе. Самоосуществление

разума как продукта психосоциального постоянно происходило в основном

через язык: разум творил язык, развивался в языке, оформлял в нем собственные

успехи, снова отталкивался от него и ни при каких обстоятельствах не имел возможности расстаться с

языком кроме того на мгновение. Возможно заявить, что язык имеется метод

существования разума, в особенности в случае если мы понимаем язык обширно — как

структуру знаков, как организацию условных элементов, наделенных условным

значением, и служащую для коммуникации разумов между собой. Начиная с

какого-либо момента собственного развития, интеллект прекратил удовлетворяться

естественным языком и породил рад неестественных: язык математики, химии,

физики, позднее — язык кибернетики и генетики и т.д. Множество неестественных

(либо вторичных) языков достигло невообразимых степеней абстракции, их

логика и формализм смогут произвести чувство чего-то совсем

нечеловеческого, но это лишь чувство. По сути, все языки,

сотворенные разумом, следуют одним и тем же основным правилам,

каковые прекрасно известны лингвистам и подчиняются определенным структурным

и семантическим закономерностям. Так что, языки делятся на естественные и

неестественные, исходя лишь из того, было ли их происхождение стихийным

продуктом социальной практики некоей людской общности (этноса)

или сознательно спланированным, особым продуктом цеха, касты,

профессии. И в том и другом случае кидаются в глаза следующие изюминки

лингвистической совокупности: а) будучи структурой условных знаков, язык

нечайно претендует на приравненность к действительности, не смотря на то, что по сути

поразительно далек от нее, б) язык неизбежно обусловливает восприятие, и

делает это тем более масштабно, чем распространенней область его

функционирования.

Принимаемый мир обеспечивается разумом и поддерживается его

главным методом самоосуществления — языком. Дон Хуан сообщил в один раз:

Неизменно, в то время, когда заканчивается диалог, мир разрушается, и на поверхность

выходят незнакомые грани нас самих, как если бы до этого они находились

под усиленной охраной отечественных слов. Ты таковой, какой ты имеется, по причине того, что ты

говоришь это себе. (IV, 35) Давайте давайте разберемся, в какой мере

языковые реалии соответствуют Действительности мироздания, и вправду ли

восприятие вне языка возможно по-настоящему произвольным, соответственно —

свободным от любых условностей.

Опыты над высшими животными продемонстрировали, что их внеразумное

(внеязыковое) восприятие является структурой несложных форм

значений, собранных из предметных показателей крайне важных обстановок, но

эти несложные формы значений заданы и ограничены твёрдыми биологическими

рамками, и выход за эти рамки неосуществим. (См.: Фабри К. Э. Базы

зоопсихологии.) Мы все время должны учитывать неоднозначность перцептивной

ситуации. С одной стороны, животное принимает мир более

конкретно, ситуативно, аморфно, — оно не привязано к конкретному

методу восприятия, как человек, и, быть может, имеет потому более широкий

опыт чувственного переживания внешней действительности. Иначе,

животное может воспользоваться этим опытом лишь для удовлетворения собственных

биологических потребностей, каковые, со своей стороны, жестко привязывают к

себе определенный режим восприятия. Узнаваемые испытания зоопсихологов над

приматами (в частности, работы Э. Г. Вацуро) наглядно демонстрируют, как

внеязыковое сознание шимпанзе жестко ограничивает его поведение. В данном

случае мартышек обучали заливать водой пламя горелки и добывать

находящееся под ней лакомство. Бачок с водой был на одном плоту,

вольно плавающем в пруду, а ящичек с лакомством — на втором. Плоты были

соединены мостиком, и мартышка, собрав воды из бачка в кружку, имела возможность

вольно перебежать с одного плота на другой, залить пламя водой и дотянуться

вознаграждение. В то время, когда же мостик, соединяющий плоты, убрали, мартышка стала

метаться по одному плоту, стремясь попасть за водой в привычное ей место,

не смотря на то, что около нее полно воды в пруду. Наряду с этим мартышка знала, что кругом

вода, более того, она выпивала воду из пруда равно как и воду из бачка. Но

дело в том, что у мартышки нет значения воды как комплекта ее объективных

качеств. Одну воду выпивают, второй водой заливают пламя, т.е. свойства

объекта выступают лишь в контексте наличной биологической потребности и

вне ее не актуализируются. (Вацуро Э. Г. Изучение высшей нервной

деятельности антропоида (шимпанзе). М., 1948.) Дабы отделить объект от

наличной (ситуативной) потребности субъекта, нужно выразить его в чем-то

хорошем от его эмоционально-чувственного переживания. Таковой формой

отчуждения, выражения отраженного содержания (отражение отражения) в

устойчивой форме есть фиксация его в символе, в словесном значении, о

чем писал еще Гегель. Так язык фиксирует переживаемую

реальность. Обратной стороной того же процесса выясняется

неминуемое отдаление восприятия от Действительности, господство языкового

детерминизма в перцептуальном аппарате человека. Мы более не принимаем

то, что реально предлагается органам эмоций, — с той поры, в то время, когда языковое

сознание стало главным, мы принимаем слова, их жестко

закрепленные значения и такие же твёрдые взаимоотношения значений,

независимо от того, в какой мере языковые связи согласуются с конкретной,

ситуативной действительностью.

В гипнотических опытах, основанных на языковом действии, данный

эффект заметен особенно ярко. К примеру, психологи В. Ф. Петренко и В. В.

Кучеренко информируют о любопытных последствиях постгипнотической инструкции

на восприятие испытуемых. В третьей стадии обморока (с последующей

амнезией) испытуемым внушалось, что по выходе из обморока они не будут

видеть кое-какие предметы. Испытуемые вправду не видели

запрещенные предметы, более того — они не видели и все то, что

выяснялось семантически с ними связано. К примеру, в случае если испытуемым

внушалось, что они не будут видеть сигареты, то они не подмечали кроме этого

пепельницу с окурками, спички и т.п. В случае если же семантически связанный

предмет именовался, то испытуемый не имел возможности отыскать в памяти его функцию. Так, один

из участников опыта, указав на лежащую на столе зажигалку, назвал

ее цилиндриком, второй — тюбиком для валидола и т.п. Гипнотическое

запрещение видения объекта ведет, разумеется, к блокированию связи образ

— слово, и принимаемый объект не осознается испытуемым, не видится

им. Такая необычная связь заводит нас довольно далеко. Возможно,

к примеру, утверждать, что отсутствие в языке некоего значения приводит

к значительному ограничению в восприятии действительности, или делает такое

восприятие по большому счету неосуществимым — оно уходит в подсознательное, как и

громадный количество сенсорного шума, о котором мы говорили в прошлой

главе. хорошим примером таких ограничений опыта, налагаемых языком, может

послужить, например, восприятие цвета у американских индейцев в

языке майду. Для описания всего цветового спектра у них имеется всего три

слова: лак (красный), тит (светло синий-зеленый) и тулак (желто-оранжево-коричневый). В то время, как людские существа способны различать в видимом цветовом спектре 750000 разных оттенков, носители языка майду распределяют собственный цветовой опыт по трем категориям, которыми они располагают в собственной лингвистической совокупности. Скажем, для говорящих на языке майду жёлтая и коричневая книга не отличаются друг от друга

— обе книги будут цвета тулак. Исследователи психосемантики довольно часто показывают, что подобные ограничения легко преодолимы, о чем

свидетельствует отечественная свойство говорить на различных языках, т.е. для

организации репрезентации мира и собственного опыта мы способны использовать

пара социально-генетических фильтров (по терминологии Гриндера и

Бэндлера). Но не нужно забывать, что мир языковых действительностей

замкнут собственной внутренней логикой, и не следует в этом отношении проявлять

особый оптимизм. В конечном счете, вы имеете возможность только переходить из одного

языкового мира в второй (само собой разумеется, если вы полиглот), но действительность вне

языка останется чем-то в высшей степени неизвестным, призрачным, для

сознания несуществующим, потому что неназванным. (В данной связи особенный интерес

воображает вывод языка и известного исследователя культуры нагуа —

именно на этом языке говорили древние волшебники традиции дона Хуана — Франциско

Хавиер Клавихеро. … утверждаю, — говорит он, — что непросто отыскать язык

более пригодный для рассуждений на метафизические темы, чем мексиканский

(нагуа — А. К.), потому что тяжело назвать второй язык, в котором бы находилось

такое много абстрактных названий, как в этом. Цит. по: М.

Леон-Портилья. Философия нагуа, с. 49.) Фактически говоря, мы не знаем

никакого восприятия с момента появления языка; мы знаем второй

психотерапевтический процесс — осознание при восприятии. Это и имеется удвоенное

отражение, вторичное отражение мира посредством знаковых средств.

Вследствие этого нечайно вспоминается впечатляющее описание

американского психолога Р. Грегори, где он пробует вообразить Действительность

вне человека. Отражение без удвоения так удалилось от человека, что

может показаться чем-то кроме того ужасающим. До появления человека, пишет он,

на Земле извергались вулканы, лилась магма, летели камни, но грохота не

было. Более того, не было не только звука как формы психологической

презентации, не было вулканов и камней как форм категоризации

людской восприятия, особенности которого проявляются в том, что в

качестве фигуры из фона выделяются жёсткие объекты (камни), жидкие

(магма), а не перемещение, к примеру, газов. Понятия вулкан, камни сущность

кое-какие формы обобщения, под каковые подводятся и через призму которых

воспринимаются конкретные единичные объекты.

Неприятность удаленности языковой действительности от сенсорного восприятия

получила особенную остроту лишь в отечественном столетии. Американские лингвисты Э.

Сэпир и Б. Уорф, основываясь на богатом материале изучения языков

индейцев хоппи, нутка, навахо, пришли к созданию так называемой теории

лингвистической относительности. Так, Б. Уорф пишет: Мы расчленяем

природу в направлении, посоветованном отечественным языком. Мы выделяем в мире

явлений те либо типы и иные категории совсем не вследствие того что они (категории

и типы) самоочевидны; наоборот, мир предстает перед нами как

калейдоскопический поток впечатлений, что должен быть организован

отечественным сознанием, а это значит — по большей части языковой совокупностью, хранящейся в

отечественном сознании… Мы сталкиваемся, так, с новым принципом

относительности, что гласит, что сходные физические явления разрешают

создать сходную картину вселенной лишь при сходстве либо по крайней мере

при соотносительности языковых совокупностей. (Курсив мой — А. К.) Думается,

что такое заявление имел возможность сделать и дон Хуан (будь он лингвистом) —

так совпадают гносеологические позиции этих неординарно далеких

друг от друга людей.

Тут принципиально важно выделить, что мы вовсе не планируем объявлять язык

демиургом образа мира в том безотносительном смысле, какой ему смогут приписывать

субъективисты разных направлений. Как правильно подметил столичный

психолингвист В. Петренко, для обыденного, житейского сознания, структуры

которого закреплены в языке, адекватность либо неадекватность окружающей

действительности — вопрос не лингвистических штудий, а крайне важный

момент, определяющий выживание той либо другой этнической общности, и сам

факт существования того либо иного национального языка есть

свидетельством успешного ответа данной крайне важной задачи. Но мы

объявляем язык фиксатором описания и структурным ограничителем мира,

трудящимся на базе двух видов потребностей: биологических (развившихся в

результате изюминок энергообмена между живой средой и формой) и

социоинтеллектуальных (итог построения мыслительных категорий

в соответствии с закономерностям самого мышления). Язык удачно решает задачу

функционирования социума и биологического выживания вида, в отношении же

иных, революционных дорог развития человека всегда был и остается

препятствием, фундаментальной преградой. Сам Кастанеда обожает, растолковывая

природу этого препятствия, ссылаться на теорию Толкотта Парсонса, где

вводится понятие глосса — элемент, являющийся результатом сотрудничества

восприятия и языка. Глосса — это тотальная система восприятия и

соответствующих средств артикулирования, — говорит он. -… Но для

составления мира таким методом мы должны быть в некотором роде

научены. Ребенок познает мир, исходя из ограниченного количества заблаговременно

организованных точек зрения, , пока его не научат видеть вещи таким

методом, что соответствует общепринятому описанию. Мир — это по сути

соглашение. Именно это содержится в идее глоссировки — обучения ориентации

в мире и соответствующих действий в соответствии с заблаговременно заданному описанию,

определяющему вид социального соучастия. (Интервью в Psychology Today).

Более того, возможно добавить, что описание устанавливает метод мышления,

тем самым определяя специфику умозаключения, соответственно, и особенности

научной картины мира у конкретного народа, в конкретной культуре. Такое

явление, как логико-грамматический параллелизм (т.е. соответствие метода

мышления грамматическому строю данного языка), думается, имело возможность в свое время

сыграть решающую роль в становлении мировоззрения разных цивилизаций

Почвы. Требует особенного изучения, к примеру, расстояние, появившаяся между

сознанием индоария и представителями китайско-японской культурной

общности. Как раз тут с особенной силой заметно влияние далеких приятель от

приятеля структур языка на мироощущение человека и его когнитивные установки.

(Старая культура американских индейцев, заметно отличающаяся от

европейской и давшая начало традиции дона Хуана, также есть, по всей видимости,

монголоидной, будучи отдаленным родичем собственных азиатских собратьев —

китайцев, японцев и др.)

Единственный вывод, что мы можем сделать на основании

изучений, посвященных проблемам языка и восприятия, звучит так:

освобождение перцептивной функции человека от ограничений разума приходит

лишь в следствии полного и всестороннего преодоления языка, стабильного

и контролируемого растождествления с ним. Постижение Действительности неизменно

происходит вне языка, а называние, если оно включается, фактически

аннулирует приобретённый опыт. Каждое оккультное учение, хотящее вывести

собственных последователей из-под власти разума, уделяет внимание проблеме

растождествления с языком. Более того, все исследователи оккультизма в

ходе работы вынуждены сталкиваться с данным вопросом. Рассуждение

Олдоса Хаксли, которое мы планируем привести, в этом отношении типично,

оно убедительно демонстрирует, что языковой барьер для мистика

неизбежен. Для Хаксли эти идеи были следствием его опытов с мескалином

и другими психоделиками. Вот что он пишет:

Думая над собственные опытом, я понял, что совпадаю во взорах с

выдающимся кембриджским философом, врачом Броудом, что писал: нам

следовало бы отнестись важнее, чем раньше, к теории, которую Бергсон

выдвинул для чувственных восприятий и объяснения памяти. Восприятие, как

функция нервной системы и мозга, — явление в значительной мере

злиминативное (вытесняющее), а не продуцирующее. Любой человек в любой

момент способен отыскать в памяти все, что когда-либо происходило с ним, и

воспринять все, что происходит везде во вселенной. Функция мозга и

нервной совокупности — обезопасисть нас от подавления данной массой по большей части

ненужного и тщетного знания, скрывая солидную часть того, что мы

имели возможность бы воспринять либо отыскать в памяти, и оставляя лишь небольшой,

своеобразны отобранный материал, что может понадобиться фактически.

В соответствии с данной теорией любой из нас возможно есть

Космическим Разумом. Но так как мы продолжаем оставаться животными, все

отечественные заботы сводятся к выживанию. Дабы обеспечить биологическое

выживание, Космический Разум должен был сузиться при помощи перекрывающих

нервной системы и клапанов мозга. В конечном счете выходит ничтожная

струйка, воображающая тот тип сознания, что оказывает помощь нам выжить на

поверхности данной ничем не выдающейся планеты. Дабы сформулировать и

выразить содержание этого деланного выводы сознания, человек изобрел и шепетильно

создал ту совокупность знаков вместе с внутренне присущей ей философией,

какую мы именуем языком. Любой индивид в один момент извлекает пользу из

языковой традиции, в которой он рожден, и выясняется ее жертвой. Польза

языковой традиции в том, что она дает доступ к накопленным запасам опыта

вторых людей, а ее жатвой человек делается, поскольку язык убеждает его в

том, что деланное выводы сознание — это единственное сознание, и без того извращает

его чувство действительности, что он через чур склонен вычислять собственные концепции

чем-то данным извне, а собственный мир — явлением действительности. То, что в

языке религии именуется этим миром, имеется вселенная деланного выводы сознания,

выраженного через язык, и как бы окаменевшая под его действием.

Разные иные миры, с которыми человек случайно сталкивается, являются

множеством элементов общего сознания, которыми владел Космическому

Разуму. Большая часть людей практически в любое время знает лишь то, что проходит через

перекрывающий клапан и согласится полностью настоящим с позиций

местного языка. (A. Huxley. The doors of perception)

He поняв, каким значительным препятствием есть язык дня чистого

восприятия, мистически настроенный искатель находит только то, что

подсказывает ему личный ограниченный разум. Через чур много

оккультистов заблудилось в лабиринте видений как раз по данной причине. Практически

все мифы современного мистицизма рождены в следствии небрежного обращения

с языком, отчего оказываются сотканными из целой цепи заблуждений,

ценою которых подчас делается сама жизнь. Вся беда в том, — писал Д. Т.

Судзуки, — что язык — это самый ненадежный инструмент, что когда-либо

изобретал человеческий разум. Мы не можем жить, не прибегая к помощи этого

средства общения, поскольку мы существа публичные; но в случае если мы лишь примем

язык за действительность либо сам опыт, мы совершим самую страшную неточность, и

начнем принимать за луну палец, что всего лишь показывает на нее. Язык

— это обоюдоострый клинок. В случае если пользоваться им небрежно, то он поразит не

лишь неприятеля, но и самого нападающего. Умный избегает этого. Он неизменно

крайне осторожен в обращении с языком. Что сделать! Недостает мудрости

современному оккультизму, что через чур довольно часто норовит произвести

чувство, поразить чем-нибудь потусторонним — астральными

контактами, прекрасными силами, сверхъестественными личностями (наподобие

космических преподавателей), каковые лишь и делают, что распространяют

спасительное знание либо ужасные новости о близком возмездии за грехи.

Раз поддавшись соблазну назвать, выяснить опыт, ввести его таким

методом в рамки языка, и поверив в сказанное слово, духовный искатель

преобразовывается в носителя мифа, бессознательного шарлатана, созывающего

около себя толпу учеников. К несчастью, обывателю как раз такая

духовность думается самая убедительной, потому что в неспециализированном-то она не выходит

за границы людских представлений и делает выводы в полной мере дешёвую,

увлекательную сказку — что-то наподобие новомодного впечатляющего) триллера.

Настоящая же тайна бытия современному человеку не так кидается в глаза,

оставаясь через чур сложной, трудноуловимой материей. Да и в действительности,

вероятно ли какое-то постижение вне языка, вне разума? Не очередная ли это

выдумка мудрствующих лукаво философов?

По крайней мере, старейшие исследователи психики утверждают, что

такое постижение вероятно. Как пишет Э. Гримстоун в собственном введении к

Практике дзэн Сэкида Кацуки: Дабы видеть мир таким, каков он имеется, нам

необходимо покинуть эту всепроникающую деятельность ума, покинуть ее,

опустошить ум, ослабить то, что мы мним собственной словесной властью над

миром. Зрелый ученик Дзэна при помощи долгой практики освободился от

таких мыслей, концепций, фальшивых понятий, грёз и фальсификаций, каковые

в большинстве случаев плетет отечественный ум. Он переживает настоящий момент во всей его полноте

таким, каков он имеется, он способен видеть то, что вправду находится

перед ним. Его восприятие мира есть чистым и незапятнанным.

Мы, само собой разумеется, не можем забыть язык, как не можем забыть разум, если не

планируем вместо настоящей Действительности отыскать настоящее сумасшествие. Разумеется,

мы должны прийти в некое особенное положение произвольного разъединения с

языком, дабы подобно дону Хуану постоянно повторять: Это только метод

сказать. Нам направляться забыть язык, не забывая его. Древние даосы

много раз упоминали о таком необычном ходе. Они создали образ

Великого Слова, сущностью которого есть тишина. Всем своим творчеством

они напоминали человеку, что слово не имеет изначального смысла, оно

лишь угрожает смыслом. Как подмечает В. Малявин: Подлинное слово — это

слово, переживаемое как процесс и в предельной конкретности собственной

откликающееся всей пропастью мироздания; слово, высвобождающее силу бытия в

вещах.

Забвение слова, забвение языка — это совсем не тривиальная

забывчивость. Такое забвение, как показывали даосы, несет определенную

функцию: оно есть перерастанием мыслью ее концептуальной оболочки,

превращает обособленную и потому тщетную вещь в весть бытия. Такое

постижение — переворот в восприятии и сознании языка. Оно освобождает язык

от навязанной ему функции обозначать сущности, а сознание — от его

предметности. Оно научает видеть во всех формах судьбы беспредметный порыв,

чистый зов, являющийся сугубо конкретной действительностью. земля и Небо

владеют великой красотой, а не говорят. Четыре времени года имеют ясный

закон, а не делают выводы. Вещи несут в себе идеальную истину, а не ведут

речей… — такова старая даосская мудрость. Значит, вероятно

пользоваться языком так, дабы он не заслонял от нас данный беспредметный

порыв, данный ветер нагуаля. Более того, нам совсем нужно пройти

через словесную и умственную мишуру, через всеохватывающую пелену

абстракций, дабы, оттолкнувшись от нее, отыскать в первозданной чистоте

безмолвный фундамент — саму энергию бытия. Выражаясь поэтически, в Слове

мы находим Молчание. Так как слова, как учили даосы, существуют для того,

дабы их забывать. Они необходимы вследствие того что они не необходимы либо, правильнее,

становятся ненужными. Выпестованное языком внимание освобождается, дабы

перевоплотить нас в новую, невиданную форму, в существо, всецело слитое с

Действительностью, но талантливое наряду с этим жить в ней и восхищаться ею. До сих пор

этого достигали немногие, и мы все еще можем поделить печаль великого

Чжуан-цзы, сообщившего так: Ловушкой пользуются для ловли зайца. Поймав

зайца, забывают про ловушку. Словами пользуются чтобы внушить

суть. Постигнув суть, забывают про слова. Где же отыскать мне забывшего

слова человека, дабы перекинуться с ним словом?

3. Делание

Имеется узнаваемая часть иронии в том, что человек время от времени пускается в

далекие и небезопасные странствия, дабы отыскать настоящее чудо, в том,

что он преклоняется перед чудотворцами и готов признать за ними чуть ли не

божественное происхождение. Так как стоит только вдуматься в сущность

проделываемых нами самими фокусов, и несомненные чудеса раскроются в

простом и повседневном. Куда бы ни направился данный утомленный, наскучивший

нам ум, где бы ни задерживался его неистощимый аппарат, переполненный

тривиальностями, чудо происходит в полной мере машинально — кроме сознания,

кроме любого особого намерения, другими словами так, как в один раз заведенная

игрушка совершает последовательность сколь угодно усложненных действий,

никак не вспоминая над ними, а просто следуя собственному механизму, пока не

заблуждения и Мифы о космосе


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: