Коротких путей не бывает

Тициано Терцани

Еще один круг на карусели

НАЧАЛО ПУТИ

Маленьких дорог не бывает

Да, такое случается со многими, с любым, но не с тобой, и я также неизменно так думал. Но в то время, когда эта вещь и меня настигла, я не был к этому готов и сначала мне показалось, что речь заходит о ком-то втором. «Синьор Терцани, у вас рак», — сообщил доктор, но сказал он как бы не со мной, так что я вправду ничего не почувствовал — ни отчаяния, ни шока — как будто бы это меня не касалось.

Это безразличие, поразившее меня самого, могло быть легко инстинктивной формой защиты, методом сохранить лицо. Представьте, оно мне помогло. взглянуть на себя со стороны — неизменно на пользу. Этому возможно обучиться.

Следующая ночь в поликлинике прошла в мыслях. Я представил себе череду людей, определивших тут подобную новость, и пара воспрял духом. Происходило это в Болонье. Ко мне меня привела цепочка событий, каждое из которых было помой-му пустяковым, но их совокупность была решающей, как это довольно часто случается в жизни. Нескончаемая диарея, начиная еще с Калькутты, пара обследований в Парижском университете тропических заболеваний, позже череда анализов в отыскивании обстоятельств непонятной анемии. Наконец один прозорливый итальянский доктор ввел в меня собственный необычный инструмент, что-то наподобие резиновой змеи с горящим оком, дабы она посмотрела во все закутки моего нутра. И когда змея в меня внедрилась, доктор, эксперт с опытом, нашёл собственного ветхого знакомца. Я благодарен ему за ясность и краткость. Сейчас у меня были веские обстоятельства для подведения итогов; я имел возможность выяснить собственные приоритеты и принять нужные ответы. Мне вот-вот исполнялось пятьдесят девять; захотелось, подобно восходящему к горной вершине, оглядеться, дабы с удовлетворением оценить проделанный путь. Какой была моя прошлая судьба? Да легко прекрасной! Приключение за приключением, громадная любовь, никаких сожалений, никаких незавершенных дел. Если бы в молодости, отправляясь в данный путь, я наметил цель, к которой стремятся многие: «посадить дерево, вырастить сына и написать стих» — возможно было сейчас признать, что она более либо менее достигнута. Причем оказалось это практически само собой, без особенных упрочнений, радостно, вскользь.

Ночью в поликлинике, в тишине, нарушаемой только шуршанием автомобилей по мокрому асфальту да шагами сестер в коридоре, передо мной появился образ, не покидающий меня и поныне. Мне представилось, что вся моя жизнь была катанием на карусели: сначала я кружился вдоволь на белой лошадке и никто (лишь на данный момент я это осознал), никто ни разу не настойчиво попросил предъявить билет. А ведь этого билета у меня вовсе не было. Всю жизнь я раскатывал задаром. И вот пришел контролер, нужно будет платить, что положено, и в случае если повезет, внезапно удастся… сделать еще один круг на карусели.

Новый сутки начался как каждый. Ничто около не изменилось, нет ничего, что выдавало бури у меня в голове. В дороге я кроме того отыскал в памяти, что необходимо забрать из прачечной белье. Моя супруга Анджела ожидала меня, и, возвратившись к себе, я внес предложение ей прогуляться по лесу. По окончании сорока лет, прожитых совместно, нам легко и сказать, и молчать. Я дал обещание ей, что попытаюсь выстоять. По всей видимости, это был единственный раз, в то время, когда я прослезился.

Нужно было без промедлений решать, что делать дальше. Первое инстинктивное желание, как у раненого зверя: ослабев, забиться в нору для восстановления сил. Я решил ничего не информировать никому, не считая тех друзей и детей, для которых мое исчезновение выяснилось бы необъяснимым. Я хотел разобраться со собственными мыслями и желал, дабы никто и ничто меня не отвлекало.

Вначале следовало выбрать, где и, основное, как лечиться. Химиотерапия, радиотерапия, операция со всеми их, как говорят, разрушительными последствиями на данный момент уже не являются единственными средствами. Более того, сейчас, в то время, когда все подвергается сомнению, а все официально признанное утратило авторитет и любой готов вынести решение всему и всем на свете, стало актуальным осуждать классическую медицину и нахваливать «другую». Ее варианты звучат привлекательно: аюрведа, пранотерапия, иглоукалывание, йога, гомеопатия, китайские травы, рэйки и — почему бы и нет? — целители (филиппинские и не только). Неизменно встретится человек, что что-то где-то слышал и готов пересказать. Внезапно всплывает история, которая выглядит правдоподобней вторых, и вот ты уже готов поверить в один из этих способов «исцеления», которых множество. Ну нет, я и на миг не принимал все это действительно. Но многие из этих способов пришли к нам из Азии, где я прожил тридцать лет, а кое-какие уходят корнями в Индию, где сейчас у меня дом! Я также, бывало, не раздумывая прибегал к ним. В Китае я доверил моего сына Фолько, которому тогда было всего одиннадцать, эксперту по иглоукалыванию, и тот избавил его от астмы. А всего за год до происхождения моих нынешних неприятностей я отвез Леопольда, моего французского приятеля, к личному доктору Далай-ламы в Медицинско-аюрведический университет (такое вот наименование) в Дхарамсале. Тот ему прослушал пульс «в семнадцати точках» и прописал тёмные пилюли, похожие на овечий помет (и по всей видимости, в высшей степени действенные), дабы вылечить от гепатита. Помимо этого, я сам утверждал, что западный человек, устремившись вперед по автостраде науки, через чур скоро забыл о тропах старой мудрости и по сей день, навязывая Азии собственный уклад судьбы, рискует стереть в пух и прах огромное количество знаний, которые связаны с местными традициями!

Собственного мнения я не поменял, но в то время, когда обращение зашла о моем выживании, не раздумывая решил довериться привычному — науке, западному «рацио». И не только вследствие того что другие способы действуют (в случае если действуют) через долгое время, которое упускать не хотелось. Дело было и в том, что в глубине души я не в полной мере им доверял. А вера в лечение — основное в ходе выздоровления.

Везение оказывает помощь, а его у меня, вообще-то, всегда было больше, чем надеется среднестатистической личности. Мне в этот самый момент повезло. Среди моих сотрудников-журналистов, ветхих товарищей по работе в Азии, был обозреватель «Нью-Йорк тайме», два раза награжденный Пулит-церовской премией, у которого за пару лет до этого произошла та же беда, и он выжил. Я посетил его в Дели и попросил совета.

Те, кто его приводил в порядок, были, на его взор, лучшими из собственного опытного круга. Я поверил ему. Звонок-второй по телефону, после этого один факс, и спустя пара дней я уже был в Нью-Йорке. Мое имя стояло восемнадцатым в перечне ожидающих нового экспериментального лечения на самом передовом пределе современной западной медицины. Это Memorial Sloan-Kettering Cancer Center, либо меньше MSKCC, что, кстати, рекомендуется писать в чеках, чтобы скрывать собственный нахождение тут, в Онкологическом центре, кроме того перед собственным банком.

В то время, когда вышла моя книга «Прорицатель мне поведал…», многие задавали вопросы, над чем сейчас я планирую работать, и я отвечал, что книги как дети, что необходимо их вынашивать для появления на свет и что по окончании продолжительных лет, совершённых на Востоке, я бы сейчас с радостью отправился открывать для себя самый конечный Запад, другими словами Соединенные Штаты. Под этим предлогом (якобы отправился в Америку, дабы «зачать» новую книгу) я взял передышку, обо мне на время забыли.

Я снял жилье у Сентрал Парка и пара оживил его индонезийскими тканями и китайской медной статуэткой Будды на громадном окне. Оно и стало на пара месяцев моим логовом.

Никто, не считая сотрудников и Анджелы Центра, не знал, где я. Телефон не звонил, никто не стучался в дверь. Единственной связью с миром, которую я сохранил, была email — эти послания в бутылке, иногда выносимые волной на кибернетический берег моего компьютера, где бы я ни был. По-моему, на данный момент это лучший метод общения, щекотливый и неназойливый, в случае если применять его не по мелочам, не сбиваться второпях на неряшливый язык и оставлять распечатки хороших писем, дабы постоянно иметь наслаждение их перечитать.

Обстановка была совершенной. Это было как раз то, о чем я столько грезил: целыми днями принадлежать самому себе, безо всяких обязательств. Пришло невообразимое счастье от возможности разнуздать собственный сознание, разрешить ему побродить на воле. Славно было не мешать этому, не одергивать себя неизменно, не внушать себе (в свое время у меня это было навязчивой идеей), что следовало бы переключиться на что-то второе. По окончании постоянного грохота я наконец наслаждался тишиной. Год за годом меня занимали войны, революции, наводнения, землетрясения и капитальные перемены в Азии. Я был страстным наблюдателем судеб, подвергающихся опасностям, судеб уничтоженных либо, еще чаще, сознательно прожигаемых — словом, чужих судеб. Сейчас же я следил за единственной судьбой, конкретно меня касавшейся, за собственной.

А понаблюдать тут было за чем. По окончании новых обследований, по окончании всех этих простых реплик: «Вот смотрите, тут у вас маленькая странная тень…», «Необходимо пройти еще одно обследование», «Приходите спустя семь дней», «Сожалею, но нужно будет сообщить вам нехорошую новость…» — стало известно, что опухоль у меня не одна, а целых три, причем любая со восприимчивостью и своими свойствами к собственному виду лечения. Я выбрал химиотерапию, облучение и операцию, ни секунды не долго думая, верно ли я поступаю. Более того, с каждым днем во мне росла уверенность в том, что все идет как нужно и что выбранный мною вариант — наилучший.

Ни при каких обстоятельствах еще я так остро не чувствовал собственную материальность, ни при каких обстоятельствах мне не приходилось так внимательно смотреть за собственным телом, обучаться осуществлять контроль его, быть ему хозяином, не разрешать ему диктовать собственные требования, угнетать собственной болью, собственными пульсациями, собственными приступами тошноты.

Я понял, как настроение и мои биоритмы, впредь до приступов хандры, при работе в еженедельнике определялись сроками сдачи материала. Счастье в выходные, в то время, когда пускай рушится мир, а номер уже сделан и добавить нечего. Безразличие в понедельник, в то время, когда следующий выпуск лишь планируется; собранность во среду и вторник, в то время, когда я обдумывал новый сюжет и набрасывал черновики; предельная напряженка в четверг — сутки сдачи статьи; робкое облегчение в пятницу. А в том месте опять все по кругу, семь дней за семь дней: репортажи — то с фронта, то из столицы, где случился вооруженный мятеж, путевые заметки о стране, в душу которой я пробовал вникнуть, либо история, которая позвала в путь, дабы разобраться в ней. А сейчас все дни семь дней стали однообразными, ни взлетов, ни падений: дни текли за днями, похожие, как капли воды, восхитительно однообразные. И ничто меня не подгоняло.

У каждого времени года собственные плоды, и мое журналистское «время года» собственные уже принесло. Все чаще я появился в привычных обстановках, сталкивался с избитыми проблемами. Хуже всего было то, что моя писанина становилась неким отголоском фраз и историй, уже писанных мною лет за двадцать до этого. Помимо этого, факты, те факты, за которыми я когда-то гонялся со страстью ищейки, уже не будоражили меня, как прежде. С годами я начал осознавать, что за фактами имеется некоторый другой уровень действительности, и ощущал, что не могу ухватить это «что-то». Помимо этого, журналистика, в особенности нынешняя, совсем не интересуется подобными вещами. И занимаясь своим ремеслом, я в лучшем случае имел возможность повторять самого себя. Рак предоставил мне хорошую возможность прекратить повторяться.

И эта возможность была не единственной. Неспешно я осознал, что рак стал для меня чем-то наподобие щита, за которым я укрывался, убежищем от натиска внешнего мира, собственного рода бастионом против банальности повседневной судьбе, публичных обязательств, необходимости поддерживать беседу. Заболев раком, я завоевал право больше не ощущать себя обязанным что-либо делать, право не испытывать чувство вины. Наконец-то я был свободен, всецело свободен. Это может показаться необычным (да оно и было необычным кроме того для меня), но я был радостен.

«Неужто заболеть необходимо как раз раком, дабы обучиться радоваться жизни?» — написал мне давешний британский приятель. Он услышал о моем исчезновении в этот самый момент же послал мне электронное послание, требуя новостей. Я ответил ему, что, с моей точки зрения, я переживаю хоть и не наилучший, но, несомненно, самый захватывающий период моего существования. Путешествия всегда были моим образом судьбы, и сейчас я разглядывал заболевание как очередное путешествие, в которое я отправился не по собственной воле, для которого я не имел возможности запастись географическими картами, к которому я был совсем не готов. Но из всех моих странствий оно выяснилось самым большим, самым броским и насыщенным, поскольку все происходящее напрямую касалось меня. Я внес предложение британскому приятелю наслаждаться отсутствием рака, но постараться представить себя хоть на сутки заболевшим и почувствовать, что не только жизнь, но окружающие люди и вещи предстанут в совсем втором свете. Быть может, в подлинном свете.

В старину в Китае во многих зданиях хранили приготовленный заблаговременно гроб, дабы помнить о том, что все мы смертны; кое-какие кроме того ложились в данный гроб, в то время, когда необходимо было принять какое-нибудь ответственное ответ. В гробу они лучше осознавали, как все тленно. Так из-за чего бы не представить на мгновение, что ты болен и дни твои сочтены — а ведь они же у всех сочтены! — дабы понять сокровище каждого дня?

Индийцам напоминает об этом притча о человеке, что, удирая от тигра, срывается в пропасть. Несчастный сумел ухватиться за куст, но и тот начинает поддаваться. Спасенья нет: сверху — тигр, внизу — пропасть. В этот самый момент, на расстоянии протянутой руки, на приютившемся среди камней кустике земляники человек видит прекрасную ягодку — красного, свежую. Он отправляет ее в рот… и осознаёт, что еще ни одна ягода за всю его жизнь не казалось ему таковой сладкой, как эта, последняя.

В случае если вычислять, что я был на месте этого бедняги, то ягода этих дней, недель и покоя и месяцев уединения была восхитительно сладкой. Но я не смирился и не планировал падать. Более того, я искал любого метода оказать помощь себе. Но как? Имел возможность ли я, посредством собственного сознания либо чего-нибудь еще, сделать так, дабы куст, за что я уцепился, выдержал? И в случае если я сам обстоятельство того, что мое тело появилось в таком критическом положении, то как это поменять? У докторов, которым я задавал эти вопросы между обследованиями, ответов не было. Кое-какие, действительно, осознавали, что ответы эти стоит поискать, но, однако, никто не постарался этого сделать.

Как и журналисты, мои доктора основывались только на фактах, в противном случае неуловимое, что за этими фактами имело возможность таиться, их не интересовало. Я был телом: больным телом, которое следовало вылечить. Но так как я — еще и сознание, а возможно, еще и дух. По крайней мере, никто не начнёт отрицать, что я — целый ворох опыта, эмоций, мыслей, с которыми, быть может, моя заболевание весьма кроме того связана! Казалось, никто тут не хотел либо не имел возможности принять это к сведенью. В таком же ключе шло и лечение. Атаке тут подвергался рак как такой, рак из книжек со статистическими данными о выживаемости и рецидивах, рак по большому счету. Но не мой.

Научный, рациональный подход, что я выбрал, пребывал в том, что моя заболевание воспринималась докторами приблизительно так же, как автослесарь принимает поломку в автомобиле (хоть чини, хоть под пресс — без отличия), а вовсе не как беда живого человека, что сознательно и напряженно пытается к тому, дабы его «отремонтировали» и поставили на ноги.

И вот этому человеку многоопытные «ремонтники»-лекари не задавали фактически никаких вопросов. Им хватало и того, что мое тело доставлялось к ним в назначенное время, дабы они имели возможность подвергнуть его очередной «процедуре».

Известно ли, по крайней мере, что именно заставляет клетку буйствовать? Что толкает эту клетку на то, дабы прекратить заниматься своим делом и превратиться в такую угрозу для жизни?

Я отправился посоветоваться с молодым начальником отдела изучений Онкологического центра. Я просматривал, что он не только отыскал ответ на данный вопрос, но и стоит на пороге серьёзного открытия. У него в руках якобы был ключ к коду, управляющему этим механизмом: щелчок «тумблера» — здоровая клетка делается больной и напротив.

— Мы на верном пути, но дойти до цели — посложнее, чем послать человека на Луну, — сообщил он мне.

То, что мне удалось осознать, меня завораживало. Так совпало, что данный юный человек специализировался именно на моей разновидности заболевания, но чем больше я его слушал, тем больше осознавал, что его работа исследователя таинства судьбы завела его совсем в противоположную сторону от меня — «человека-как-целого». Но, и от «меня-тела» он также был весьма и весьма на большом растоянии. Он, неустанно двигаясь от частного к частному, от малого к еще более малому, пробрался вовнутрь одного из миллионов кодов, содержащихся в ДНК миллиардов клеток тела. Но, а я, где же тут я? Быть может, имеется и моя роль в том, что «тумблер» сработал не так?

— Нет, полностью никакой роли. Все уже находилось в вашем коде, и скоро мы сможем перепрограммировать то, что у вас в организме дало сбой, — сообщил он.

Вывод был утешительный, но у меня появилось чувство, что он и его сотрудники обольщаются. Когда они найдут ключ от данной двери, окажется, что за ней таится следующая, позже еще, и еще, и еще и для каждой нужен особенный ключ, по причине того, что в сущности то, что мои дорогие ученые пробовали отыскать, было в действительности ключом ключей, комбинацией комбинаций. Обращение шла о «коде Всевышнего». Так как же они имели возможность действительно рассчитывать, что им удастся раскрыть эту тайну?

Нет, я ни при каких обстоятельствах не терял веры во докторов, на которых надеялся. Но чем ближе я их выяснял, тем острее чувствовал, что они как скрипка, у которой не достаточно струны, и что они сами увязли в собственном сугубо механистическом видении неприятности и ее вероятного ответа. Кое-какие из них осознавали мою растерянность, отдельные мои замечания их забавляли. К примеру, такое: из-за чего бы не отказаться от милитаристского лексикона, которым все пользуются? Быть может, это помогло бы, сказал я. Поразмыслите: у вас рак — это обязательно «неприятель», с которым необходимо «сражаться»; терапия — «оружие»; любая фаза лечения — «битва». Заболевание всегда рассматривается как что-то чуждое, пробравшееся в нас, дабы натворить в том месте бед; следовательно, ее направляться уничтожить, изничтожить, изгнать. Уже по окончании первых нескольких недель общения с моей заболеванием подобный подход мне не нравился, он меня больше не удовлетворял.

Со временем я свыкся с этим незваным инопланетянином и мне начало казаться, что он стал частью меня — как руки, ноги либо голова (на которой из-за химиотерапии не осталось ни волоска). Мне уже хотелось не атаковать этот рак в его различных воплощениях, а признать его, заключить мир. По крайней мере, я осознал, что по-любому, он останется во мне — пускай в спящем состоянии, но все равно оставшийся отрезок пути мы пройдем совместно.

— Утром, встав с постели, улыбнитесь собственному сердцу, собственному желудку, своим легким, собственной печени. От них очень многое зависит, — сказал Тич Нхат Хань, известный вьетнамский монах-буддист, что в один раз приехал в Дели, дабы поведать о медитации. Тогда я еще не знал, как мне понадобится данный совет. Сейчас я ежедневно радовался и незваному гостю в себя.

Чем продолжительнее я оставался на стороне разума и науки, тем больший интерес вызывали во мне такие вещи, как волшебство либо сумасшедшие «другие» способы, другими словами то, что я сначала отверг. Не то дабы я считал, что по неточности выбрал не ту дорогу (наоборот, я бы дал совет всем, появлявшимся в моем положении, в первую очередь довериться как раз возможностям науки). Легко я ощущал, что в случае если эта дорога и лучшая, ее возможности не безграничны, а на вторых направлениях может отыскаться что-нибудь еще, необязательно «другое», но, в полной мере быть может, дополнительное.

Исходя из этого, когда нью-йоркские доктора-«ремонтники» заявили, что их работы на этом этапе закончены и они не желают меня видеть в ближайшие три месяца (целых три месяца, тогда данный срок казался мне вечностью), я отправился на поиски как раз иных дорог.

По окончании всех нокаутов, каковые взял мой организм, необходимо было дать ему мало отдохнуть. Следовало вывести все яды, которыми его пичкали, пробуя вылечить, и, основное, нужно было привести в порядок мое сознание, которое уже свыклось с одиночеством. Мне хотелось, дабы оно возвратилось к гармонии с миром. Путешествие для меня было самым естественным методом достижения данной цели, и я собрался в путь, хотя познакомиться с другими видами целительства, испробовать все лечебные средства и повидать все чудеса — все, что имело возможность бы понадобиться для моего случая.

Первое, что я сделал, — возвратился в Индию, где жизнь протекает естественней, где человеческое общество самый разнообразно, где время течет неторопливо, где старое уживается с новым, где очень важными вопросами занимались большое количество раньше, чем в любом втором месте на земле. Меня не было в Дели практически год. В то время, когда я вошел в лавочку собственного хорошего приятеля, ветхого ювелира из Сундар-Нагара (тот именно занимался подарком для статуи Кришны — гирляндой из дивно пахнущего жасмина), он задал вопрос, что со мной произошло.

— Я кочевал по поликлиникам. У меня рак, — вырвалось у меня; никому второму я бы не сознался в этом.

— Возможно, в это время вы приблизились к Всевышнему, — нормально сообщил он.

Да, так оно и было, но как же он об этом додумался?

— Понимаете притчу про мусульманина, которого вышвырнули из дверей мечети и спустили с лестницы?

— Нет, не знаю.

— Всегда, ударяясь об очередную ступень, он от боли взывал к Аллаху. Но докатившись донизу, он уже досадовал, что лестнице финиш и не будет больше ступеней. Я пологаю, что с вами случилось то же самое.

Вообще-то я зашел к нему в лавку, дабы приобрести кошелек вместо утерянного. Я и поразмыслить не имел возможности, что мне так повезет. Не воображаю себе лучшего напутствия для того, кто планирует в путь на поиски, сам не зная, чего как раз?

Скитаясь после этого по свету, но раз в три месяца навещая Нью-Йорк для испытаний, я всегда был в движении, любой раз следуя за какой-то нитью, утоляя собственный любопытство либо контролируя правдивость услышанных историй.

Я совершил практически семь дней в отдаленном уголке Индии у границы, в ветхом и весьма робко оборудованном аюрведическом центре, которым руководил юный доктор, опытный наизусть все священные тексты старого врачевания. Он обучился им у собственного деда, а тот — от собственного отца и без того потом. Место было страно прекрасное, окруженное рисовыми полями, рядом — руины старого храма; по легенде, его основал сам Рама по пути на Шри-Ланку в отыскивании похищенной жены.

В том месте же, в Индии, я обучился рэйки и взял диплом. В Таиланде я недоедал семь дней в оздоровительном центре, специализирующемся на весьма актуальной процедуре — колонотерапии.

На севере Филиппин я стал первым, кто испытал на себе перед открытием «Интернационального центра здоровья» действие «Пирамиды Азии»; возведенной по заказу самого известного из местных хилеров-целителей, что вдобавок незадолго до меня «прооперировал».

Пара дней подряд в Центральной Индии я пребывал в обществе «волшебника-целителя», что готовил для меня из коры и трав собственные вонючие зелья. Еще пара дней я провел в известной классической поликлинике в Керале, где нереально было дремать, поскольку по ночам во дворе трубил слон и беспрерывно игрались музыканты в честь божества, покровительствующего аюрведе.

Я ездил в Бостон, где прослушал курс о «морских снадобьях» у молодого итальянца, бывшего врача, ставшего гомеопатом и живущего в забытой Всевышним равнине в ветхой, переделанной под жилье сыроварне. Он силится подвести научную базу под собственный способ, в котором, по его признанию, присутствуют элементы волшебства. Кстати, я испытал его снадобье на себе — и с отменным результатом!

Позже я отправился в Гонконг, дабы встретиться со ветхим китайцем, филантропом и миллиардером. Он желал, перед тем как погибнуть, покинуть человечеству в дар лекарство от рака, исходя из этого положил часть состояния в производство и изучение экстракта из гриба, что в китайской традиции постоянно считался «чудодейственным».

На севере Таиланда я разыскал собственного ветхого приятеля Дэна Рида, эксперта по гимнастике и даосизму цигун, и каждое утро под его управлением проделывал древние китайские упражнения, дабы «вобрать космическую энергию» — ту самую, о которой он написал книгу.

Я побывал в Калифорнии, где с большого берега раскрывается изумительный, переполняющий душу вид на безграничный океан. В том месте, на семи ветрах, в уединенном селении из нескольких ветхих строений я принимал участие в семинаре для больных раком. Нас было девять, и о каждом из моих товарищей у меня сохранились воспоминания забавные и милые. Сразу после этого я «прибился» к двум индийцам, выдающемуся преподавателю йоги и музыканту. Они организовали особенный курс, главная мысль которого была в том, что при исполнении асан «каналы» в человеке «раскрываются» и музыка попадает в ткани и клетки тела, стимулируя жизненную силу. Не знаю как, но и это мне помогло! И музыка сказала конкретно с сердцем.

В Индии я постарался увидеться с Саи Бабой, «святым», что считается чудотворцем, но я его не застал и принял это, как символ того, что эта встреча нежелательна.

По дороге я посетил буддистские святыни. Несколько сутки я провел в Бенаресе, куда индийцы приезжают умирать, для получения гарантии, что им не нужно будет воплощаться опять и опять.

Но, как не редкость, ищешь одно, а находишь второе, и вот к моей широкой коллекции лекарей, целителей и специалистов добавились блаженные аскеты, живущие подаянием, ветхий иезуит, гипнотизёр и психолог, монах, с отроческих лет влюбленный в статую, и другие необыкновенные и прекрасные люди.

Везде, кроме того испытывая на себе кое-какие из «лекарств», я собирал истории прекрасных исцелений благодаря умному снадобью либо мудреному лечению, и бессчётные рассказы о людях, каковые, отказавшись от простой западной терапии, лечились другими способами и выжили.

В случае если для исцеления от заболевания, порожденной, как я вычислял, прошлым образом судьбы, мне следовало жить по-новому, то я выбрал верный путь. Я сейчас общался с совсем вторыми людьми, решал совсем другие неприятности, мысли у меня сейчас были совсем вторыми, и сам я стал вторым. Сейчас оставалось сделать лишь один ход, переступить еще один порог. Причем порог данный был сугубо индийским.

И вот я решил совершить три месяца в ашраме, подучить мало санскрит и поразмыслить над важным, только серьёзным вопросом, которым издревле задавался человек, центральным вопросом священной Веданты: «Кто я?» Но ответ: «Я — обозреватель такой-то газеты, создатель такой-то книги, пациент, страдающий от такой-то болезни» — очевидно не доходил, и я постарался, хотя бы формально, прекратить быть собой, отречься от собственного имени и стать «Анамом», другими словами «Безымянным». Остаться без имени — хорошей, как мне показалось, метод подвести линии под прошлой судьбой, израсходованной на то, дабы это имя создать!

Это необычный опыт — отказ от привычного «я». Так как в большинстве случаев надеется представиться, познакомиться, назвать себя, завязать элементарные социальные связи… Сейчас же ты отрешен от того, кем был, что делал, где появился либо кого знаешь. Постарайтесь-ка сами, хотя бы на протяжении отпуска!

И вот так неспешно, иронизируя над собой и над тем, что со мной происходило, я перешел от лечения рака «меня-тела» в одной из лучших поликлиник мира к лечению и «того, второго-который-как-мне-кажется-кроется-за-ним». Я жил в ашраме с аскетическим укладом, учил хорошие индуистские тексты, распевал ведические гимны и, сидя на земле, ел руками из железной плошки. Причем не диетическую пищу, которую я так шепетильно выискивал в Нью-Йорке, в противном случае, что давали, в основном отварной турецкий горох, в противном случае — нут.

— Ну что, ты разговаривал с Всевышним? — задал вопрос меня ветхий приятель, в то время, когда я, появлявшись проездом в Париже, зашел его посетить.

— Для этого необходимо вначале его отыскать, — ответил я, дабы уклониться от ответа. Быть может, он посчитал, что, пробыв столько времени в Индии, я в каком-то смысле сбился с курса. Нисколько. Я не стал ни индуистом, ни буддистом, не прибился ни к одному из гуру. Не возвратился я и к религии предков, хоть и открыл для себя снова эту в далеком прошлом забытую эйфорию — без звучно посидеть в ветхой красивой церкви, где все дышит старой верой, к примеру, во флорентийской церкви Сан Миниато аль Монте.

Подобно многим, я легко человек ищущий. Особенных предрассудков у меня нет, новизна меня не настораживает, быть забавным я не опасаюсь. Отыскал ли я совершенное лекарство от собственного рака? Нет, не отыскал, но я, по крайней мере, уверен, что для того чтобы лекарства не существует, по причине того, что в мире по большому счету не существует маленьких и легких дорог. Маленьким методом не придешь ни к здоровью, ни к счастью, ни к мудрости. Все это такие вещи, которых мгновенно не добьешься. И дать совет тут нечего, любой обязан идти своим методом, по причине того, что одно да и то же место может открыться различным путникам с совсем различных сторон. То, что для одного — лекарство, второму безтолку, и вдобавок для кого-то окажется ядом. В особенности, в случае если покидаешь надежное, привычное пространство науки, дабы ринуться в неизведанное, где Сейчас и не протолкнуться через сутолоку пестрого люда — торгашей, прохиндеев и шарлатанов от «другой медицины».

Вот я и возвратился из странствий к началу собственного пути. Свидетельствует ли это, что я снова уверовал только в разум и науку? Считаю ли я, что западный подход к ответу неприятностей — лучший? Вовсе нет. на данный момент более чем когда-либо я знаю, что ничего нельзя отметать априори , что неизменно возможно отыскать что-то полезное при самых неожиданных событиях. Чудеса? Конечно же, они существуют, но я уверен, что любой обязан творить собственное чудо. И основное, я уверен, что отечественные знания о мире и о нас самих так ограничены, что за осязаемыми фактами имеется ускользающая истина, которую не поймать в сети, сотканные из отечественных ощущений, параметров отечественной науки и отечественного так именуемого здравого смысла.

Само собой разумеется, Запад добился громадных удач в изучении людской тела. Но, честно говоря, меня постоянно обескураживает то, что отечественная медицина базируется на анатомии, на расчленении трупов, и я иногда задаю вопросы себя, возможно ли осознать тайну судьбы, изучая мертвецов? Но Запад совсем не продвинулся, скорее кроме того отошёл в познании незримого, неосязаемого, невесомого. Того, что поддерживает жизнь в теле, связывая его с остальными формами существования, совершает его частью природы. психология и Психоанализ еще лишь скользят по поверхности этого «незримого», как будто бы робея перед великой тайной, к которой ни одна наука — как раз в силу собственной природы — ни при каких обстоятельствах не сможет подступиться.

Исходя из этого у медицинских научных изучений нет другого пути, не считая как, пренебрегая целым, пробовать пробраться в частное, переходя от малого к еще меньшему. Но из-за чего бы не представить себе второе изучение, необязательно строго научное, которое бы двигалось напротив: от малого к громадному?

Не оттого ли, что неосознанно я желал видеть в собственной болезни что-то большее, чем легко проблему с осатаневшими клетками, либо вследствие того что мне хотелось отыскать какое-то ответ, не связанное с «сломанным тумблером» моей ДНК, я был в Гималаях, в хижине, сложенной из камней, обмазанных глиной. И в том месте с легким сердцем, без жажд, без честолюбивых стремлений, пребывая в мире с самим собой, я заметил, как в небе забрезжили первые солнечные лучи нового тысячелетия. Я смотрел на данный восход солнца, словно бы в первоначальный сутки Творения, а тем временем самые высокие в мире вершины выплывали из мирового тьмы, дабы вспыхнуть розовым огнем и одарить меня надеждой в этом смерти и вечном чередовании рождения.

Целыми семь дней, в то время, когда сияло весеннее солнце либо метровым слоем снега заваливало вход, а рододендроны и дубы находились как ледяные гиганты, я наслаждался гостеприимством восьмидесятилетнего умного индийца, что был поглощен единственным — размышлением о смысле судьбы. Когда-то он был знаком со всеми великими преподавателями собственного времени, а сейчас живет в том месте в одиночестве, будучи уверенным, что подлинный великий Преподаватель в каждого из нас. По ночам, в то время, когда тишина делается таковой осязаемой, что возможно услышать ее загадочный шум, он поднимается, зажигает свечу и садится перед ней. Так он проводит час-второй. Чем же он занят сейчас?

— Пробую быть самим собой, — ответил он мне. — Расслышать мелодию.

Иногда по окончании прогулки по лесу по следу леопарда, что как-то ночью съел его сторожевую собаку, он поднимался ко мне по древесным ступеням, и я на маленькой газовой плитке кипятил воду из ближайшего родника, дабы заварить две чашки китайского чая, запасы которого у меня неизменно с собой.

— Силы видимые и невидимые, осязаемые и неосязаемые, мужские и женские, чёрные и яркие — словом, все силы Вселенной сообща устроили так, дабы мы с тобой в данный час имели возможность сидеть тут у огня и выпивать чай, — сказал он посмеиваясь, и хохот данный сам по себе уже дарил радость. То и дело цитируя Плотина и Боэция, Упанишады, строчок из «Бхагавадгиты», Вильяма Блейка либо какого-нибудь суфийского мистика, он углублялся в одну из собственных оригинальнейших теорий об музыке и искусстве либо признавался в собственном «первородном грехе»: в том, что для него «быть» всегда было куда ответственнее, чем «делать».

— А мелодия? — задал вопрос я его в один раз.

— Это непросто. Необходимо постоянно быть наготове, и временами ты сможешь ее услышать. Это мелодия внутренней судьбе, той, что в базе всех судеб, той, в которой всему имеется собственный место, где все имеется часть единого целого — добро и зло, болезнь и здоровье; той самой внутренней жизни, в которой нет ни рождения, ни смерти.

Прошли дни, и, глядя на эти прекрасные горы, неизменные, незыблемые — подлинное воплощение постоянства, но в сущности такие же изменчивые и эфемерные, как и все в нашем мире, радуясь общению с моим втором, с данной красивой ветхой душой, встреченной на моем пути совсем случайно, я почувствовал, что мое продолжительное и непростое путешествие, которое началось в болонской поликлинике, близко к завершению.

Я приступаю к описанию собственных поисков, в основном вследствие того что знаю, как опыт странника, преодолевшего часть тяжёлого пути, придаст смелость тому, кто только-только к нему готовится. И еще вследствие того что вскорости путешествие мое обернулось поисками средства не столько от моего рака, сколько от заболевания, которой подвержены мы все, — от смерти.

Но заболевание ли это — отечественная обреченность на умирание? Стоит ли этого опасаться, считая неким «злом», которого направляться сторониться? Быть может, что нет.

— Представь себе, каким сумасшедшим был бы мир, если бы все были бессмертны и нам бы было нужно толкаться тут всегда среди всех, кто жили прежде! — сообщил в один раз один мой ветхий товарищ, в то время, когда мы с ним гуляли по лесу. — Основное осознать: смерть и жизнь — две стороны одного целого.

Прийти к этому выводу, по всей видимости, и имеется единственная цель путешествия, в которое все мы отправляемся, в то время, когда рождаемся на свет, того путешествия, о котором сам я не так уж большое количество знаю. Одно могу сейчас сообщить убежденно: в этом путешествии стремиться нужно извне вовнутрь, от малого к громадному.

Последующие главы — это повествование о том, как неуверенно, ход за шагом я двигался в этом направлении.

НЬЮ-ЙОРК

Образина в зеркале

Все происходило как будто бы в аквариуме. И рыбой в нем был я. Выпучив глаза, хватая воздушное пространство разинутым ртом, в тишине, защищенный от непогоды, напичканный антибиотиками — мне кроме того прививку сделали, дабы предохранить от простуды, которая для меня могла быть роковой, — в одиночестве, в безопасности в собственном сосуде, я замечал, время от времени часами не двигаясь с места, мир, что чуть колыхался в том месте, за стеклянной стеной. Это был Нью-Йорк.

Квартира пребывала на пятом этаже: достаточно низко, дабы видеть улицу, где безостановочно шел спектакль называющиеся «жизнь», но и достаточно высоко, дабы в громадном окне, обращенном на север, были видны деревья Сентрал Парка, а за ними контуры небоскребов.

В жизни не бывает маленьких дорог. Наказание от конструктора за решения не следовать правилам. Выпивала 8


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: