Кроче и итальянская историографическая традиция

Возможно заявить, что историография Кроче — это восстановление историографии Реставрации, приспособленной к интересам и потребностям современного периода. Кроче продолжает историографию неогвельфского течения в его развитии до 1848 года и с учетом гегельянства умеренных, продолживших по окончании 1848 года неогвельфское течение. Эта историография является искажением и деформацию гегельянства, потому что основной ее мотив — это панический ужас перед якобинским перемещением, любым активным вмешательством народа как причиной исторического прогресса. Стоит приглядеться к тому, как критическая формулировка Винченцо Куоко о «пассивных революциях», которая в момент ее появления (по окончании ужасного опыта Партенопейской республики во второй половине 90-ых годов XVIII века) являлась предупреждением и должна была бы содействовать подъему общенационального нравственного духа и народной революционной инициативы, превратилась благодаря социальной боязни и работе ума умеренных неогвельфов в хорошую концепцию, в мораль и политическую программу, каковые за блестящей мишурой националистических разглагольствований о «первенстве», «итальянской инициативе», об «Италии, которая сама со всем справится», таили готовность «ученика и» неуверенность чародея кинуть все и сдаться при первой же важной опасности глубоко народной, другими словами настоящей национальной, итальянской революции. Явлением культуры, сравнимым со взорами умеренных неогвельфов, не смотря на то, что и пребывающим на более передовых историко-политических позициях, есть совокупность идеологии Прудона во Франции. Не смотря на то, что подобное утверждение может показаться парадоксальным, но, мне думается, возможно заявить, что Прудон — это Джоберти, действующий в условиях Франции, потому что Прудон занимает по отношению к французскому рабочему движению ту же позицию, что и Джоберти по отношению к итальянскому национально-либеральному перемещению. Прудон так же искажает учение Гегеля и диалектику, как и итальянские умеренные, а потому и к их политико-историографической концепции относится та же самая, всегда живая и актуальная критика, содержащаяся в «Нищете философии». Эта концепция была названа Эдгаром Кине «революцией-реставрацией», что есть не чем иным, как французским переводом концепции «пассивной революции» в «хорошем» истолковании итальянских умеренных. Философская неточность (практического происхождения!) аналогичной концепции содержится в том, что «механически» предполагается, словно бы на протяжении развития диалектического процесса тезис должен быть «сохранен» антитезисом, чтобы избежать нарушения самого процесса, что исходя из этого «предвидится» как нескончаемое, механическое, произвольно заданное повторение. В конечном итоге же речь заходит об одной из бессчётных попыток «разрешить войти пыль в глаза», об одной из бессчётных форм антиисторицистского рационализма. Гегелевская концепция, при всей собственной спекулятивности, не допускает аналогичных насилия и манипуляций над собой, не заключая в себе кроме этого оснований для произвольности и форм иррационализма, аналогичных тем, каковые имеются в концепции Бергсона. В настоящей истории антитезис пытается к уничтожению тезиса, синтез делается снятием, но наряду с этим запрещено априорно установить, что «сохранится» от тезиса в синтезе, запрещено априорно «соразмерять» наносимые удары, как на «ринге» с его условными правилами. То, что позже это обнаруживается на деле, имеется вопрос яркой «политики», по причине того, что в настоящей истории диалектический процесс распадается на бесчисленное количество частичных моментов; неточность в том, что возводят в методологический момент то, что есть чистой непосредственностью, возводя наряду с этим идеологию в философию (это все равно как усматривать «математическую» базу в том, что вытекает из следующей побасенки: у мальчика задают вопросы: «Мели ты дашь половину яблока твоему брату, то какую часть яблока ты съешь сам?» «Все яблоко», — отвечает мальчик. — «Как же так? Так как половину ты дал собственному брату?» — «Ничего и ему не давал» и т. д.; тут в логическую совокупность вводится яркий эмоциональный момент, но наряду с этим расчет троится на том, что сохранится неизменным механизм действия совокупности). То, что подобное познание диалектики ошибочно и «политически» страшно, увидели сами умеренные гегельянцы эры Рисорджименто, к примеру Спавента: достаточно отыскать в памяти его замечания довольно тех, кто желал бы, под предлогом необходимости и неизбежности момента власти, окончательно удержать человека в «люльке» и в рабстве. Но они не могли выйти за определенные рамки, за рамки собственной социальной группы, которую необходимо было «конкретно» извлечь из «люльки»: компромисс был отыскан в концепции «революции-реставрации», иными словами, в консервативно-умеренном реформизме. Можно подчернуть, что подобное познание диалектики характерно интеллигентам, вычисляющим самих себя посредниками и судьями настоящей политической борьбы, носителями «катарсиса» при переходе от экономического момента к моменту этико-политическому, другими словами выразителями синтеза самого диалектического процесса, синтеза, которым они умозрительно «манипулируют» в собственной голове, дозируя «произвольно» (другими словами эмоционально) его элементы. Такая позиция является оправданием их нежелания полностью «влезть» в настоящие исторические действия и, без сомнений, очень эргономична: такова позиция Эразма в отношении Реформации.

Русская игра. Экранизация пьесы Николая Гоголя \


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: