Летопись на зубочистке. бессмертие. скрепки

– Линия знает что! – повторил я. – Неужто ничего нельзя сделать? Как я уже втянут в ваш кавардак?

– Какой кавардак? В твоей голове? – уточнил Доктор наук.

– Ну само собой разумеется, где ж еще? – сообщил я. Возможно поразмыслить, не редкость еще какой-нибудь кавардак. – Как очень сильно вы уже испоганили мне мозги?

– По моим расчетам, перемычка В расплавилась часов шесть назад. «Расплавилась» – образное выражение. Это, само собой разумеется, не означает, что мозги плавятся. Легко…

– Легко меня заклинило на третьей цепи, а вторая цепь отмерла?

– Как раз так. Как я сказал, твой мозг уже наводит мосты, порождая новые и новые воспоминания. Фабрика Мечт в глубине твоей психики начинает перестраиваться. Пробуя дотянуться до поверхности сознания, она производит отростки – каналы либо сосуды, каковые опутывают все около.

– Значит, перемычка А уже прекратила трудиться как нужно, и из Фабрики Мечт начала утекать информация?

– Не совсем так. Эти отростки существовали сначала. какое количество ни разветвляй цепи твоих сознаний, эти сосуды перекрывать запрещено. Твое внешнее сознание – другими словами, первая цепь – подпитывается от второй цепи. А эти сосуды – корневая совокупность для всех сознаний, уходящая в самое ядро мозга. Без сосудов мозг трудиться не имеет возможности. Исходя из этого я их покинул, но только в таком количестве, дабы большое количество информации не утекало и дабы она не потекла в обратную сторону. Но в то время, когда перемычка растаяла, высвободившаяся энергия поразила оставшиеся сосуды. Твой мозг испытал шок и начал работу по самонастройке.

– Рождая все новые и новые воспоминания о том, чего не было?

– Совсем правильно! То, что мы именуем дежавю; принцип тот же. Это продлится еще какое-то время. А позже эти новые воспоминания накопятся и начнут создавать новую версию мира.

– Новую версию мира?

– Да. на данный момент ты подготавливаешься перейти в второй мир. И твой сегодняшний мир неспешно под это подстраивается. С каждым новым воспоминанием ты это ощущаешь все яснее. Само собой разумеется, мир, в котором мы с тобой на данный момент, – полностью настоящ. Но у этого мира возможно нескончаемое множество предположений. Ты создаешь его новую версию, кроме того в то время, когда решаешь, с какой ноги сделать ход. Чего ж удивляться, что с каждым новым воспоминанием все около изменяется.

– Звучит через чур абстрактно, – сообщил я. – Целые обобщения. По-моему, у вас какая-то неувязка со Временем. Было бы ясно, в случае если б обращение шла о каких-нибудь временны?х парадоксах…

– Но у тебя в голове именно и происходит временной парадокс! Создавая воспоминания, ты создаешь параллельные миры.

– Значит, мир что я переживаю, с каждой секундой все больше отличается от мира, что я знал?

– Точно не сообщу. И никто, возможно, не сообщит. Но этого нельзя исключать… Само собой разумеется, это не те «параллельные миры», о которых пишут фантасты. Тут все дело в личном восприятии. Но мир вправду выглядит так, каким мы его себе воображаем. И, вероятнее, изменяется неизменно.

– Так что же – не так долго осталось ждать он изменится снова, перемычка А сработает, и я окажусь в другом мире?

– Да.

– И с этим уже ничего не сделаешь? Мне остается лишь сидеть и ожидать, сложа руки?

– Как раз так.

– И до каких пор я буду в том месте оставаться?

– Всегда.

– Не осознал… – выдохнул я. – Как это – всегда? Имеется же какие-то физические пределы. И тело, и мозг умирают. А в то время, когда погибнет мозг – погибнет и сознание. Разве не так?

– Нет, не так. Для людской мысли нет понятия Времени. В этом основное отличие мыслей от снов. Идея может мгновенно охватить все на свете. Кроме того пережить Вечность. Помещенная в замкнутую цепь, она может бежать вечно. На то она и Идея. Она не прерывается, как сон. Людская идея нескончаема, как летопись на зубочистке.

– Летопись на зубочистке?

– Имеется такая теоретическая головоломка. Суть ее в том, дабы записать громадный текст на маленькой зубочистке. Знаешь, как это сделать?

– Нет.

– Весьма легко! Берем текст и переводим его в цифры. Любой символ заменяем парой цифр: «А» это 01, «Б» – 02 и без того потом, включая пробел и знаки препинания между словами. 00 не используем. Приобретаем последовательность цифр, к которому спереди приписываем ноль и запятую. Так, вся летопись преобразовывается в одну огромную десятичную дробь. К примеру: 0,1732000631… После этого берем зубочистку, принимаем ее за единичный отрезок и делаем на ней засечку в той точке, которая соответствует отечественному числу. К примеру, в случае если это число 0,5000…, то царапаем совершенно верно посередине, в случае если 0,3333… – отмечаем ровно треть. Ясно?

– Ясно.

– Так, мы можем одной-единственной точкой на зубочистке записать данные какого именно угодно количества. Очевидно, на практике это нереально. Так аккуратной засечки при нынешних разработках не сделаешь Но она оказывает помощь осознать темперамент людской мысли. Время – это протяженность зубочистки. какое количество информации ни сохраняй, она не изменяется. Ты можешь писать собственную летопись какое количество угодно, хоть целую вечность. В случае если точка соответствует периодической дроби, твоя летопись и читается вечно. Ни при каких обстоятельствах не кончается, осознаёшь? Вся неприятность в программе, а не в машине. И совсем не имеет значения, зубочистка это, стометровое бревно либо земной экватор. Твое тело умирает, сознание меркнет. Но за миг до этого твоя Идея попадает в точку – и рассыпается дробью в Вечности. не забываешь ветхий парадокс – «стрела замирает в полете»[67]? Так вот, смерть тела -летящая стрела. Она нацелена прямо в мозг, от нее не увернуться. Потому что всякое тело когда-нибудь обращается в прах. Время гонит стрелу вперед, но людская идея дробит ее полет на все более небольшие отрезки, и без того до бесконечности. Парадокс делается действительностью. Стрела не долетает.

– В противном случае говоря, бессмертие?

– Как раз! Человек, загружённый в мысли, бессмертен. Не полностью бессмертен, но близок к этому. Он вечно жив .

– Это и было настоящей целью ваших изучений?

– О, нет! – вскрикнул Доктор наук. – Сперва я об этом не думал. Изучения я начал из чистого любопытства. Но позже, углубившись, столкнулся с данной проблемой. И в итоге осознал: дабы достигнуть бессмертия, необходимо не увеличивать отпущенное тебе Время, а дробить его до бесконечности.

– И для этого вы затащили меня в ваш бессмертный мир?

– Нет, это был несчастный случай. Я не ставил перед собой таковой цели, поверь. Кроме того предположить не имел возможности, что так выйдет. Но сейчас уже запрещено ничего поменять. У тебя имеется лишь один метод избежать бессмертия.

– Какой же?

– Срочно погибнуть, – отчеканил Доктор наук. – Погибнуть прежде, чем перемычка А замкнет тебя на третью цепь. Это единственный выход.

Глубокая тишина растеклась по пещере. Доктор наук откашлялся. Толстушка набралась воздуха. Я глотнул еще виски.

– Ну, и… что же это за мир? – весьма негромко задал вопрос я.

– Я тебе уже говорил, – ответил Доктор наук. -очень спокойный. Так как ты сам создал его для себя. Попав в том направлении, ты возвратишься к себе. В том месте имеется все – и одновременно с этим нет ничего. Ты можешь вообразить таковой мир?

– Нет… Не могу.

– И однако, его создало твое сознание. А это случается далеко не с каждым. Другие обречены на вечные скитания в бессвязных, противоречивых мирах, в полном Хаосе. Но у тебя не так. Ты идеально подходишь для бессмертия.

– Так в то время, когда же наступит переход в второй мир? – задала вопрос толстушка.

Доктор наук взглянуть на часы. Я также. Шесть двадцать пять. Уже рассвело. Людям уже разнесли утренние газеты.

– Через двадцать девять часов тридцать пять мин., – сказал Доктор наук. – Плюс-минус мин. сорок пять. Для простоты отсчета я установил время так, дабы это произошло в 12 часов дня. на следующий день в 12 часов дня.

Для простоты отсчета? Я покачал головой. Хлебнул виски, но ничего не почувствовал. Ни вкуса, ни запаха. Желудок как будто бы окаменел.

– И что ты сейчас планируешь делать? – задала вопрос толстушка, положив руку на мое колено.

– Не знаю, – ответил я. – Для начала – выбраться из этого. Не сидеть же тут до скончания века. Выберусь – в том месте и поразмыслю.

– Может, еще что-нибудь растолковать? – задал вопрос Доктор наук.

– Да нет… – ответил я. – Благодарю.

– Ты весьма зол на меня?

– Есть немного, – согласился я. – Да что толку? Все так нежданно, что я опоздал как направляться переварить. Предположительно, чуть позднее я бы рассвирепел. Но, по всей видимости, уже не успею…

– В случае если честно, я не желал растолковывать тебе все так детально. Возможно, такие вещи лучше не знать заблаговременно. По крайней мере, тебе было бы легче. Но осознай: ты так как не погибнешь. Твое сознание будет жить всегда!

– Какая отличие, – пожал я плечами. – Я же сам попросил поведать. Все-таки это моя жизнь. И уж в случае если ее выключают, я не желаю, дабы кто-то щелкал рубильником втайне от меня. Дальше я уже сам о себе позабочусь. Где тут выход?

– Выход?

– Ну, из этого же имеется какой-то выход?

– Имеется, но на большом растоянии, и по дороге – гнездо жаббервогов…

– Ну и хорошо. Чего мне сейчас опасаться!

– Ну, наблюдай. Спустишься со скалы к воде. Вода уже унялась, возможно нормально плыть. Поплывешь на юго-юго-запад. Я тебе посвечу. В то время, когда доплывешь, заметишь в горе нору. Через эту нору доберешься до канализационной шахты. А уже через шахту выйдешь к тоннелю метро.

– Метро?

– Да. Линия Гиндза, точно между Аояма-иттемэ и Гайэнмаэ[68].

– Но из-за чего метро?

– Тоннели метро – вотчина жаббервогов. Днем еще ничего, но с наступлением ночи эти упыри хозяйничают кроме того на станциях. Чем больше новых веток метро люди прокапывают под городом, тем свободнее эти твари чувствуют себя у нас под ногами. Как словно бы проходы в почве роются специально для них. То и дело нападают на служащих метро и обгладывают их до костей.

– А из-за чего об этом никто не слышал?

– В случае если об этом заявить официально, начнутся ужасные вещи. Кто тогда захочет трудиться в метро? И кто станет им пользоваться?.. Само собой, те, кому направляться, в курсе – потому и строят стенки потолще, замуровывают все дыры, заботятся о ярком освещении и, по большому счету, держатся начеку. Но все их упрочнения напрасны. Жаббервогам это как слону дробина. Эти гады быстро проломят любую стенке и перегрызут любой кабель.

– А где, если судить по карте, мы находимся на данный момент?

– на данный момент? Э-э… Приблизительно под храмом Мэйдзи. Ну, может, чуть ближе к Омотэсандо[69]. Я сам воображаю достаточно смутно. Но все равно другого выхода нет. Дорога местами весьма узкая, все время петляет; нужно будет помучиться какое-то время, но, по крайней мере, не заблудишься.

– Прямо из этого ты будешь двигаться в направлении Сэндагая. Имей в виду, что гнездо жаббервогов будет приблизительно под Национальным стадионом. В том месте дорога побежит направо, под бейсбольное поле Дзингу, а позже под галерею , и на линии Гиндза ты выйдешь на проспект Аояма. Вся дорога займет часа два. Уловил?

– В общем, да.

– Гнездо жаббервогов попытайся пройти как возможно стремительнее. Это самое страшное место, их в том месте уйма. На дорогах смотри в оба: высокое напряжение и каждую 60 секунд проносятся поезда. Ты попадаешь в самый час пик. Было бы обидно столько преодолеть, а позже угодить под поезд.

– Прекрасно. Буду смотреть в оба, – ответил я. – А вы-то как же?

– Я вывихнул ногу. К тому же наверху мне не уйти от Совокупности и кракеров. Так что я до тех пор пока отсижусь, тут меня никто не дотянется. Прекрасно, что вы принесли еду. Ем я мало, на этом запасе протяну дня три-четыре. Так что иди первым, за меня не волнуйся.

– А как быть с излучателями? Дабы выбраться, нам необходимы два. Но тогда вы останетесь без защиты.

– Забирай с собой внучку, – ответил Доктор наук. – Она проводит тебя и возвратится за мной.

– Да, само собой разумеется, – отозвалась толстушка.

– А вдруг с ней что-нибудь произойдёт? Внезапно догонят?

– Не догонят, – сообщила она.

– Ты не наблюдай, что она маленькая. Многим взрослым даст сто очков вперед. Я за нее спокоен. В крайнем случае, я не пропаду. Были бы вода, проволока и батарейка – примитивный отпугиватель я как-нибудь смастерю. Само собой разумеется, не весьма замечательный, но я эти места знаю, уж как-нибудь прорвусь. Ты уже увидел, что я везде разбрасывал проволочки? Жаббервоги их не выносят. Мин. на пятнадцать-двадцать это их выбивает из колеи.

Какие конкретно проволочки? Скрепки?

– Да-да. Скрепки оптимальнее . Недорогие, места не занимают места, намагничиваются сходу. И бусы из них легко изготовить. Скрепки – совершенное сырье.

Я сунул руку в карман ветровки, извлёк пригоршню скрепок и протянул ему. Этого хватит?

– Ух ты! – восхитился Доктор наук. – Ты меня . В противном случае я до тех пор пока ко мне шел, практически все разбросал. Все-таки ты смышленый юноша… Эх, жалко, что все так вышло. Такая голова!

– Ну что, дедушка, мы пошли? – задала вопрос толстушка. – Времени мало.

– Береги себя, – сообщил старик. – Сама знаешь: жаббервогам палец в рот не клади.

– Не переживай. Я не так долго осталось ждать возвращусь, – дала обещание она и чмокнула деда в лоб.

– Поверь, я вправду страшно раскаиваюсь в том, что сделал с тобой, – сказал Доктор наук. – В случае если б я имел возможность поменяться с тобой местами, я бы не колебался. Все-таки я прожил собственную жизнь и в полной мере ею доволен. А тебе, само собой разумеется, рановато… Тем более, что все это так внезапно… Ты и готовиться опоздал. И, возможно, большое количество чего недоделал в нашем мире.

Я, не говоря ни слова, кивнул.

– Но не нужно через чур опасаться, – продолжал он. – Уверяю тебя: это не смерть. Это вечная судьба. Основное – в том месте ты сможешь возвратиться к себе. Если сравнивать с тем местный мир – всего лишь мираж. не забывай об этом.

– Идем, – сообщила толстушка и забрала меня за руку.

ФИНИШ СВЕТА

Инструмент

Смотритель приглашает нас к себе. На кухне он ставит чайник, скоро приносит его в помещение и наливает нам чаю. В холодном Лесу мы продрогли, и тёплый чай выясняется кстати. Все время, пока мы выпиваем чай, шум ветра не утихает.

– Данный чай я собираю в Лесу, – говорит Смотритель. – Все лето сушу его в тени. А позже выпиваю всю зиму. И усиливает, и бодрит.

– Весьма вкусно, – говорит она.

У чая сладковатый вкус и приятный запах.

Что это за травка?

– Заглавия не знаю, – говорит парень. – Растет в Лесу, пахнет приятно – вот я и придумал ее заваривать. Низкая, зеленая, цветет в июле, в то время, когда я собираю листья и засушиваю. А животные весьма обожают ее цветы.

– Ко мне и животные приходят?

– Да, но лишь до осени. Зимний период их в Лесу не заметишь. До тех пор пока тепло, они приходят по трое, по четверо, и мы с ними играем. Я чем-нибудь их кормлю. Но с приходом зимы животные не приближаются к Лесу. Кроме того зная, что тут их постоянно угостят. Зимний период я неизменно один.

– Может, перекусите с нами? – предлагает она. – Мы захватили с собой фрукты и бутерброды. Нам все не съесть. А?

– Благодарю, – отвечает он. – Я уже давно не ел то, что готовят другие. А у меня имеется суп из лесных грибов. Желаете?

– С наслаждением, – говорю я.

Втроем мы едим сэндвичи, грибной суп, фрукты. Запиваем чаем. За едой мы практически не говорим. И лишь шум ветра, как будто бы прозрачная вода, нарушает тишину помещения. вилок и Звяканье ножей утопает в этом гуле и звучит как-то невозможно.

– Значит, из Леса вы совсем не выходите? – задаю вопросы я у Смотрителя.

– Нет, – качает он головой. – Так уж положено. Я обязан все время быть тут и присматривать за станцией. Может, когда-нибудь меня на данной работе заменят. В то время, когда это будет, не знаю, но в случае если так случится, я смогу возвратиться в Город. А до тех пор запрещено. Я не должен делать из Лесу ни шага. Каждые три дня обязан ждать ветра.

Кивнув, я допиваю чай. Необычный шум висит в воздухе не так много времени. Часа два либо два с половиной. Но сейчас думается, словно бы данный необычный, отсутствующий ветер пробует утащить за собой все и вся. Как, должно быть, тоскливо слышать данный шум ежедневно в огромном безлюдном Лесу, воображаю я.

– Но вы же пришли не только на экскурсию, правда? – задаёт вопросы Смотритель. – Жители, как я уже сказал, ко мне не ходят.

– Мы ищем Инструмент, – отвечаю я. – Нам дали совет поинтересоваться у вас, где его лучше искать.

Он пара раз кивает и рассматривает нож и вилку в безлюдной тарелке.

– Да, тут имеется пара инструментов. Совсем ветхие. Не знаю, в порядке ли еще. Но в случае если да, имеете возможность их забрать. Все равно я с ними не могу обращаться. Лишь время от времени, не редкость, поставлю перед собой и наслаждаюсь. Желаете посмотреть?

– В случае если возможно.

Он поднимается из-за стола, и я за ним.

– Прошу ко мне. Они у меня в спальне.

– Я уберу со стола и приготовлю вам кофе, – говорит моя спутница.

Мы подходим к двери спальни. Он открывает дверь, включает свет и пропускает меня вперед.

– Это тут.

На стенах спальни развешаны самые различные инструменты. По большей части, струнные: мандолины, гитары, виолончели, маленькие арфы. Ветхие, как будто бы скелеты доисторических животных. Струны проржавели, полопались, где-то их . В этом Городе их кроме того не на что заменить. Кое-какие инструменты я вижу в первый раз. Вот древесная доска, похожая на стиральную, вся утыкана железными ноготками в один последовательность. Я беру ее в руки и пробую с ней что-нибудь сделать, но практически никакого звука не выходит. Рядом висит пара мелких барабанов. И какие-то древесные палочки; что из них возможно извлечь – неясно. Имеется трубка, похожая на фагот, в которую нужно дуть с одного финиша, – такая мудреная, что мне с нею очевидно не совладать.

До тех пор пока я рассматриваю инструменты, Смотритель присаживается в постель. подушка и Покрывало весьма свежие, постель бережно застелена.

– Нашли что-нибудь подходящее? – задаёт вопросы он.

– Да как сообщить… Все такое старое. Пробовать нужно.

Он поднимается, подходит к двери, закрывает ее и возвращается. Окон в спальне нет, и потому шум ветра уже не мешает.

– Как вы думаете, для чего я все это собираю? – задаёт вопросы Смотритель. – Никого в Городе они не необходимы. Тут никто не интересуется вещами. Само собой разумеется, самое нужное имеется у всех: кастрюли, ножи, одеяла, одежда… Выжить – и хорошо. Больше им ничего не требуется. А я так не могу. Не знаю из-за чего, но эти инструменты меня притягивают. Формой, красивой линией…

Он кладет одну руку на подушку, другую засовывает в карман.

– Исходя из этого, фактически, мне и нравится тут, на станции, – продолжает он. – Все эти датчики, трансформаторы, турбина… Может, меня и направили ко мне по причине того, что во мне имеется какая-то предрасположенность. Быть может, напротив: до тех пор пока я жил тут один, у меня и показались такие склонности. Я тут уже давно. Что со мной было раньше – совсем не помню. Вот и думается время от времени, что в Город я уже не возвращусь. С таким настроем, как у меня, Город обратно не принимает…

Я снимаю со стенки скрипку и выбираю оставшиеся две струны. Из-под пальцев вырываются сухие, маленькие звуки.

– Откуда вы их берете? – задаю вопросы я.

– О, из различных мест. Рассыльный приносит их мне отовсюду. Ветхие инструменты возможно раскопать в чуланах и кладовках Жилых домов. Солидную часть разрешили войти на дрова, и сейчас уж очень мало осталось. Я прошу Рассыльного, он их разыскивает и приносит. Сам-то я не знаю, как ими пользоваться, – да и обучаться, в общем, не планирую. Мне достаточно на них и наслаждаться. Не понимаю их смысла, но и ненужными не считаю. Довольно часто прихожу ко мне, сажусь и наблюдаю… Думаете, необычно?

– Инструменты – это красиво, – говорю я. – Ничего тут необычного нет.

Между виолончелью и барабанами я подмечаю маленькой аккордеон. Инструмент древний, вместо клавиш – круглые кнопки. Кожаные складки совсем задубели и потрескались, но, наверное, он еще не совсем прохудился. Я закидываю лямки за плечи и растягиваю меха. Требуется значительно больше сил, чем я думал, но в случае если кнопки в порядке, инструментом в полной мере возможно пользоваться. В аккордеоне по большому счету основное – дабы воздушное пространство держал, а если не держит – починить достаточно легко.

– Возможно, попытаюсь? – задаю вопросы я.

– Конечно-конечно, прошу вас, – отвечает парень. – Так как он для того и сделан.

Я растягиваю меха вправо и влево и нажимаю кнопку за кнопкой. Кое-какие издают совсем не сильный звуки, но не фальшивят. Я опять прохожусь по всем кнопкам сверху донизу.

– Как весьма интересно! – оживленно говорит парень. – Словно бы звук меняет собственный цвет.

– Различные кнопки приводят к разным волнам звука, – говорю я. – Эти волны именуются нотами, и все они различные. Какие-то ноты согласуются между собой, какие-то – нет.

– Я это не хорошо осознаю. Что означает – согласуются? Больше нуждаются друг в друге?

– Что-то наподобие того, – говорю я.

Пробую забрать несложный аккорд. Звучит не весьма стройно, но, в общем, ухо не режет. И все-таки, как я ни стараюсь, никаких песен припомнить не могу. Лишь аккорды.

– Эти звуки согласуются?

– Да.

– Ничего не осознаю, – говорит он. – Но звучит страно. Первый раз в жизни такое слышу. Прямо не знаю, что и сообщить. Это совсем не то, что шум ветра либо пение птиц.

Он сидит, сложив руки на коленях, и переводит взор то на инструмент, то на мое лицо.

– Данный инструмент я вам дарю. Пользуйтесь им, сколько желаете. Таковой вещи лучше быть у того, кто может с нею обращаться. А тут она лишь пылится без дела, – произносит он и замолкает, прислушиваясь к шуму ветра. – Отправлюсь еще раз проверю машину. Ее нужно контролировать раз в тридцать минут: крутится ли турбина как направляться, все ли в порядке с генератором и без того потом. Вы подождете меня?

Он уходит, я возвращаюсь с аккордеоном в гостиную. Библиотекарша наливает мне кофе.

– Это и имеется инструмент?

– Один из них, – отвечаю я. – Инструменты бывают разнообразные. Как и звуки, каковые они издают.

– А это что? Кузнечные меха?

– Принцип тот же.

– А возможно потрогать?

– Само собой разумеется, – говорю я и передаю ей аккордеон. Она берет его в руки, как беспомощного звереныша, и разглядывает со всех сторон.

– Какая чудна?я вещь! – Она как-то беспокойно радуется. – Но все-таки здорово, что ты его отыскал. Ты доволен?

– Да, мы не напрасно ко мне пришли.

– Данный человек не смог до конца избавиться от тени, – тихо говорит она. – У него еще осталась тень, хоть и совсем слабенькая. С этими в Лесу не живут. Но и в Город ему уже не возвратиться. Бедняга…

– Думаешь, твоя мать также живет в Лесу?

– Возможно, – отвечает она. – Быть может, и нет. Легко… подумалось внезапно.

парень возвращается мин. через десять. Я благодарю его за инструмент, добываю из саквояжа подарки и раскладываю перед ним на столе. Мелкие дорожные часы, бензиновая зажигалка и шахматы – находки из чемоданов в архиве Библиотеки.

– Это вам в признательность за инструмент, – говорю я. – Уж примите, пожалуйста.

парень сперва отказывается, но позже принимает отечественные подарки. Продолжительно рассматривает часы, позже зажигалку, а за ними и каждую шахматную фигурку.

– Вы понимаете, как ими пользоваться? – задаю вопросы я.

– Не волнуйтесь, – отвечает он. – Мне это не требуется. Наблюдать на них – уже приятно. А со временем, смотришь, и осознаю, что с ними делать. Чего-чего, а времени у меня тут куры не клюют.

– Нам, пожалуй, пора, – говорю я.

– Вы спешите? – огорчается он.

– Хотелось бы возвратиться в Город до темноты, вздремнуть – и на работу.

– Да, само собой разумеется, – кивает он. – Осознаю. Я бы проводил вас до выхода из Леса, но сами осознаёте – работа. На большом растоянии уходить не могу.

Мы втроем выходим из домика и прощаемся с ним во дворе.

– Заходите еще, – приглашает он. – Инструмент послушаем. Неизменно буду рад.

– Благодарю, – говорю я.

Мы удаляемся от Электростанции, и шум неспешно слабеет, пока у самого выхода из Леса не исчезает совсем.

Трюк с зубочисткой и вилками


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: