Лисенок и человечий детеныш

Аннотация

О чем думает лис, которого держат в клетке? Что говорят друг другу животные, в то время, когда рядом нет людей? Бывают ли у диких животных приятели? Все это знает автор Гарри Килворт – прекрасный рассказчик, знаток повадок зверей. Недаром его именуют современным Сетон-Томпсоном.

Одна из самых известных и впечатляющих книг Килворта – роман-история из судьбы лис. Дружба, любовь, страдания… Что лишь не выпало на долю лисицы О-ха. Но через потери и лишения она постоянно стремится к собственному счастью, к собственной семье.

Гарри Килворт
ЛУННЫЙ ЗВЕРЬ

Легкое дуновение в джунглях – вздох и тень.

Это Ужас, о Мелкий Охотник, это Ужас!

Из «Песни о Мелком Охотнике» Редьярда Киплинга

Приношу признательность следующим авторам, чьи труды помогли мне в работе над романом, – Питеру А. Геррарду за книгу «Природа всегда года» ( Мидас Букс), Стивену Харрису за книгу «Урбанизированные лисы» ( Вайттет Букс), Брайану Висей-Фитцжеральду за книги «Сельские лисы» и «Городские лисы» ( Андре Дейтч). Особенная моя признательность Дэвиду Макдональду, чья книга «Унесенные лисами» ( Айвон Хаймен) стала для меня настоящим открытием. Все отклонения от естественных для лис норм поведения, каковые видятся в моем романе, являются следствием того, что я оставляю за собой право на выдумку, и ни в коей мере не смогут быть отнесены на счет научных работ, перечисленных тут.

От автора

Лисий язык включает в себя звуки, перемещения, позы, запахи и, быть может, другие проявления, не знакомые нам. Но в моем романе лисы изъясняются на человечьем языке, только время от времени вставляя в собственную обращение особые «лисьи» слова. Зарубежные языки употребляются для других групп животных, дабы выделить различия между видами. Значение «лисьих» слов, таких как отдушка (место, где люди появляются, но редко, к примеру ЖД дороги), светло из повествования. Имена великих ветров читателю все же лучше знать сначала:

Завывай – зимний,

Загуляй – мартовский,

Оттепляй – весенний,

Ласкай – летний,

Запасай – осенний, –

как, но, да и то, что:

собственный – дикие поля и луга,

чужой – фермерские прочие земли и поля, возделанные человеком,

живопырка – человеческое поселение,

ханыр – падаль, часто употребляемая в пищу,

шалопут – странствующий лис,

сидун, сидуха – лисы-домоседы,

бобыль, бобылиха – лисы-одиночки;

и еще, последнее:

Дальний лес – место, куда попадают души погибших,

Запределье – обитель духов и ветров,

Первобытная Тьма – время, в то время, когда появился мир.

Часть первая
Лисы первобытной тьмы

ГЛАВА 1

На бугре, в излучине реки, петлявшей средь равнин, раскинулся Лес Трех Ветров. Лисьи Духи, издревле обитавшие тут, знали, что бугру несчетное количество лет; и не смотря на то, что с того времени, как волки покинули эти края, фермеры селились все ближе к Лесу Трех Ветров, каменистые склоны так же, как и прежде оставались нетронутыми. На вершине бугра лес был поразительно густ, так что узким, диким сливам и слабым дубкам приходилось сражаться между собой за солнечный свет и пространство. Но на склонах довольно часто виделись усеянные колокольчиками прогалинки, покрытые мягким травянистым ковром, поросшие хвощом и папоротником; время от времени среди таковой полянки возвышалось одинокое деревце. Чащу населяли лесные голуби, барсуки, лисы и серые белки. Не смотря на то, что О-ха появилась не в Лесу Трех Ветров, но в осеннюю пору, в пору, в то время, когда молодняк расстается с родителями, она перебралась на старый бугор.

На глинистом откосе, на самой опушке, она нашла ветхую нору. О-ха было нужно поработать когтями, дабы подновить жилье, увеличить коридор и спальню. Но, подобно практически всем лис, она не через чур радела об уюте и удобствах. Ей необходимо было сухое, теплое и надёжное место, где она имела возможность бы нормально выспаться, уверенная, что ее никто не побеспокоит, – вот и все. Действительно, О-ха облюбовала эту нору еще и вследствие того что ее привлекли простые, прямые ходы этого подземного жилья. Но особенной опрятностью лисица не отличалась, и все ее заботы о чистоте и порядке сводились к одному – она вышвыривала из спальни наружу объедки и другое и складывала все у самого входа. Да и таковой уборкой О-ха занималась без особенного рвения, горько вздыхая: обидно тратить время на неинтересные житейские хлопоты, в то время как мир ожидает от нее великих свершений. Что ж, она была подлинной дочерью собственного племени. Лисы готовы без финиша вылизывать собственную шубу, но во всем, что касается жилища, они неисправимые неряхи.

Вход в нору, напоминающий собственными очертаниями миндальный орех, был у подножия могучего дуба, крепкие узловатые корни которого помогали норе надежным прикрытием. Ветви дерева склонялись чуть ли не до почвы, и, стоило подуть кроме того не сильный ветерку, их подвижные тени делали практически незаметным вход в жилище О-ха. К тому же сплетения корней прорезали всю землю около, и, дабы найти нору, чужак должен был появляться на уровне отверстия. Так что любой неприятель, постаравшийся найти укромное логово лисицы, был бы неминуемо запутан .

По другую сторону от входа, на бархатистой подстилке звездчатого мха, росла ольха. В осеннюю пору с ее ветвей сыпались мелкие тёмные шишечки. Соседство с огромным дубом пошло ольхе не на пользу: она всегда оставалась в тени и лишенные солнечного света ветви не могли раскинуться вширь. Почему-то к стволу ольхи были прибиты остатки проволочной изгороди, и в утепленные дни, в то время, когда блохи особенно досаждали О-ха, она с наслаждением скреблась спиной о проволоку.

О-ха уже превратилась во взрослую лисицу, у нее была смышленая острая мордочка, а блестящая шкурка отливала, в зависимости от освещения, то рыжевато-красным, то дымчато-серым. Размещения юной красивые женщины упорно получали по крайней мере три самца. О-ха остановила выбор на своем ровеснике: в глазах молодого лиса блистали радостные огоньки и голову он так обаятельно склонял набок, что у О-ха начинали дрожать лапы.

– Все другие когтя и лисицы твоего не стоят, – довольно часто повторял ей А-ран. – Ты самая шустрая, проворная, и по большому счету… Через чур продолжительно растолковывать. Стоит мне посмотреть на тебя, у меня голова идет кругом.

Они находились утопая в сухой листве, в то время, когда она сказала А-рану, что он стал ее избранником. От эйфории юный лис осыпал ее целым дождем листьев. В тот сутки небо над лесом было на удивление изменчивым – по нему спешили рваные облака, и тени их наполняли лес отсветами и живыми бликами. О-ха и А-ран выскочили на простор, на продуваемые ветром луга. Казалось, они одни во всем мире. Глаза А-рана светились необычным возбужденным блеском – в них как будто бы отражалась необычайная игра света и тени.

А-ран был настроен романтично и того же потребовал от подруги, но О-ха вычисляла себя важной и рассудительной лисицей – она имела возможность бы назвать хорошую дюжину обстоятельств, разумных и веских, по которым выбрала как раз А-рана. Им нравилось валяться в горячей мокрой траве, нежно покусывая друг друга. Пора настоящей любви еще не пришла, но обоюдные прикосновения возбуждали их. Любой детально изучил тело другого: на носу у юный лисицы показывались царапинки, а на правом ухе А-рана недоставало маленького клинышка – все это были памятки охотничьих игр с сёстрами и братьями. Еще О-ха нашла на боку приятеля белую полосу, узенькую, очень привлекательную, а он увидел, что шерсть у нее на мордочке сверкает и лоснится. И практически все, что они обнаружили друг в друге, казалось им особым, неповторимым и хорошим восхищения.

А-ран поменял имя и звался сейчас А-хо, – в соответствии с старой лисьей традицией имя лиса должно в зеркальном отражении повторять имя его подруги. Оба были так молоды, что жизнь представлялась им целой чередой занимательных открытий. Они поведали друг другу, что происходят из хороших семей: стало известно, что родители у обоих были хорошими лисами, неглупыми и здравомыслящими, но, очевидно, им не хватало той ясности ума, широты взглядов и глубины суждений, которыми столь щедро была наделена юная чета.

– Само собой разумеется, для собственного времени они в полной мере годились, – великодушно увидел А-хо. – Да лишь время их в далеком прошлом ушло. Мир на данный момент совсем не тот, что пара зим назад. Например, охоту…

Они лежали в норе, тесно прижавшись друг к другу, и делились соображениями и своими наблюдениями – любой наконец-то отыскал собеседника себе под стать. Иногда О-ха принималась облизывать шнобель лиса, а он клал голову на ее хрупкое плечо, зарываясь в мягкий пушистый мех. Оба были радостны и в полной мере довольны обществом друг друга.

– Тебе нравится, как пахнут сосновые иголки? – задавала вопросы О-ха.

– Сосновые иголки? Еще бы! Дивный запах. Ни при каких обстоятельствах не упускаю случая их понюхать. Да и смола также превосходно пахнет.

– Да, да, ты прав, смола также…

И оба в который раз принимались удивляться, что их пристрастия и вкусы так превосходно сходятся. Как здорово, что они нашли друг друга, как здорово, что оба обожают запах сосновых иголок… особенно весной.

– Лучшего времени, дабы вдоволь подышать сосной, не отыщешь, это уж совершенно верно.

Была ли еще на свете пара лис, каковые так доходили друг другу? Существовало ли столь неколебимое единство точек зрения? Нет, в столь юном возрасте не довольно часто встретишь подобную мудрость, трезвый расчёт и наблюдательность, а ведь они оба к тому же полны жажды новых знаний. Само собой разумеется, их встреча – это настоящее чудо. В этом юные жены также были в полной мере согласны.

– Лишь перед вторыми хвалиться ни к чему, – предусмотрительно заявил А-хо.

Осень была для юный пары восхитительным временем. В чистом, прозрачном воздухе все запахи ощущались особенно остро, и охота неизменно приносила успех. Лисы практически не разлучались. Но вот в травах задул Завывай, принося с собой мороз, и им было нужно чаще покидать нору поодиночке.

Зима перевалила за середину. Ни единого дуновения не ощущалось в жгучем морозном воздухе.

Уже пара дней А-хо не отходил от подруги ни на ход, и возбуждение его все возрастало – об этом сказал хвост, что лис держал высоко, как будто бы пушистый вымпел. О-ха замечательно осознавала, что с ним творится, но время от времени раздражалась – уж через чур упорно он прижимался к ней, не позволяя двинуть лапой. Он не сводил с нее блестящих неспокойных глаз. Такое неотвязное внимание, кроме того со стороны самого прекрасного и умного лиса на свете, ей порядком поднадоело. В первый раз между ними появилась натянутость, – казалось, им тесно вдвоем в норе. В О-ха также просыпалось желание, но нетерпеливый А-хо опережал события, и как-то раз, в то время, когда он захотел близости, она остудила его пыл, чувствительно куснув в бок. Смущенному лису было нужно отскочить ни с чем.

Но настал сутки, в то время, когда по телу лисицы разлилась приятная сладкая истома, – она сама чувствовала, что от нее исходит благоухание, дивный запах, что перевоплотил блеск в глазах А-хо в жаркое пламя. Она ожидала, а он ходил за ней тенью, и каждое его перемещение было выполнено жажды.

Неожиданно О-ха быстро встала и ринулась к выходу; она лизнула личный шнобель, контролируя по лисьей привычке, не принесет ли ветер запаха опасности, и, убедившись, что все нормально, выскользнула наружу. Как и неизменно, тысячи запахов нахлынули на нее, но мозг лисицы мгновенно сортировал их, отбирая только самые ответственные. Человеческий нюх не в состоянии различить и сотой доли этих узких, не сильный запахов.

Было холодно, и солнце над вершинами Леса Трех Ветров сияло по-зимнему ослепительно. Лисица отыскала маленькую проталинку, поросшую травой, и устроилась в том месте, подставив собственную шубку не сильный солнечным лучам. А-хо последовал за ней.

Нагнав подругу, он легко коснулся ее бока передней лапой. Лисица почувствовала, что он целый дрожит, и по ее телу как будто бы электрический разряд пробежал. А-хо прижался к ней, ласково тычась носом в шею. Она ощущала его горячее дыхание, ощущала, как язык его вылизывает ее шелковистую шерсть. Глубочайший гортанный звук вырвался из ее горла.

А он терся об нее все настойчивее, облизывал ее мех и зарывался в него носом. Это доставляло ей наслаждение. Она прикрыла глаза, наслаждаясь мягким пульсирующим ощущением, пронизывающим все ее существо. Это было чудесно. С ним было чудесно. Снова открыв глаза, она посмотрела на лиса. Гордый и сильный, он был красив. Чёрные острые уши, блестящий пушистый мех. А эти крепкие челюсти – они неотразимы. Само собой разумеется, ни у одной второй лисицы нет для того чтобы красавца мужа. Она укусила его, в этом случае нежно, – переполнявшие ее эмоции потребовали выхода. Как приятно, в то время, когда тебя обожают. Провались мир в это мгновение, А-хо и не увидел бы. Он видел только ее, а она – только его. броский мех лиса пламенел в траве как пламя, исходившее от него тепло чуть не прожигало ее полностью. О-ха еще долго казалось: она чувствует во рту медовый вкус зрелых плодов.

Наконец, как будто бы придя в сознание от забытья, она снова кинула взор на А-хо и продолжительно наслаждалась его вытянутой красивой мордой, ушами безукоризненной формы, шикарной рыжей шубой. Он был на вершине блаженства. Лежа в траве, он не сводил с нее прищуренных глаз, то и дело высовывая кончик языка.

– Убери язык! – приказала О-ха.

– Из-за чего?

– Потому…

Она огляделась около, контролируя, не замечает ли кто за ними. Не то дабы идея о вероятных свидетелях приводила ее в смущение – вряд ли кто-нибудь заинтересовался бы столь простым и естественным делом. Но сейчас, в то время, когда все было сзади, к лисице возвратилась природная осторожность.

А-хо три раза тявкнул, позже отрывисто взвизгнул и посмотрел на О-ха, склонив голову набок, – он знал, это действует на нее безотказно.

– Прекрасно, растрезвонь хоть по всему свету, – сообщила лисица. – В случае если тебе так хочется. Я громадной потребности в том не вижу. Ну хорошо, пускай все определят, что ты стал наконец взрослым лисом.

– Такова традиция, – с притворным равнодушием проронил он.

– Знаю я эту традицию, – неосторожно увидела О-ха. – И от кого лишь она отправилась? Точно от какого-нибудь недотепы, что чуть выучился играться с подружкой в догонялки. – Она подтрунивала над ним.

Все следующие три дня они были неразлучны. Казалось, в воздухе, как будто бы запах спелых фруктов, витают надежды, наполняя все около пьянящим благоуханием. Запасай в далеком прошлом уже улетел, покинув обнажённые деревья, мокрые стволы которых покрывала плесень. На кустах не было ни листика, ни ягодки. Почву в Лесу Трех Ветров покрывал толстый ковер прелых листьев. Местным хищникам – совам, ястребам, ласкам – приходилось прикладывать много упрочнений, дабы добыть себе мясо. Рацион лисицы состоял на три четверти из мяса. Нужно было изворачиваться вовсю, дабы не остаться голодной. Зимний период О-ха часто получалось поймать птицу, а в то время, когда почва стала мокрой и горячей, в ней закопошились жирные вкусные черви. К тому же О-ха таскала с чужого – фермерских полей, окружавших лес, – мерзлую капусту. А практически сразу после того, как пора любви осталась сзади, лисице посчастливилось найти изгородь, увешанную ханыром. На колючей проволоке висели горностаи и дохлые вороны. Пара штук лисица зарыла про запас, покинув около кладовой собственные метки, а одну ворону отнесла к себе, для А-хо. В признательность он ласково облизал подруге ухо. Сейчас, в то время, когда амурные игры закончились, отношения между лисами стали более спокойными и ровными. Прикосновения так же, как и прежде были полны ласки, но томительное, распаляющее напряжение провалилось сквозь землю.

О-ха чувствовала, что в нее происходят перемены, и это было сладостное чувство. Она с нетерпением ожидала, в то время, когда же Оттепляй, весенний ветер, растопит снега. Около Леса Трех Ветров раскинулись луга – в большинстве собственном кинутые пастбища и покосы, где в изобилии водились являвшиеся пропитанием прочим птицам и куропаткам насекомые. К тому же тут сохранились живые изгороди, в которых обнаружили приют птицы, животные, змеи и лягушки. Вытоптанные пастбища, неогороженные поля, где не заметишь ни одного кустика, придвигались все ближе, но пока еще не успели завладеть всеми окрестностями ветхого леса.

Данный вековой лес, где вперемешку росли тисы, кедры, дубы, буки, вовсе не был похожим сосновые рощи, насаженные человеком. В таких рощах царит мертвая тишина, толстый слой иголок душит почву, а птицы и животные не смогут отыскать пищи и не приживаются тут. Нет ничего, что нарушает безмолвия, мрачного тишины. Глухие, неприветливые тени бродят средь елей и сосен, выстроившихся унылыми ровными последовательностями, – они стоят так близко друг к другу, что между стволами не протиснуться кроме того зайцу. А в Лесу Трех Ветров деревья росли как придется, живой беспорядок радовал глаз, а тени, что они бросали на землю, были легкими и ажурными.

Само собой разумеется, О-ха и другие жители старого бугра полагали, что в противном случае и быть не имеет возможности, не смотря на то, что животные-странники уже приносили тревожные вести о том, что мир за пределами леса изменяется на глазах: некрасивые двуногие существа, чьи тела лишены меха либо перьев, но обернуты в необычные болтающиеся шкуры, существа, каковые без потребности скалят зубы, разражаясь неприятными лающими звуками, переделывают почву по собственному усмотрению.

– На наш век леса хватит, – твердили друг другу животные. – Ничего ему не сделается, отечественному лесу, и полям также.

– светло, светло, – свистел на ветру лесной голубь.

– Все будет так же, как и прежде, – соглашались с ним дрозды.

Землеройки, жуки и кузнечики-короеды, лисы и белки, грачи, живущие сворами, и вороны, предпочитающие одиночество, утки, устроившие гнездо в ветхой кроличьей норе у канавы, и сороки, поднимающие в полях галдеж, гадюки и ужи, муравьи, которые зимуют в полностью прогнивших стволах, пищухи и козодои, основательные барсуки и робкие зайцы, беззаботные малиновки, что одиннадцать месяцев в году распевают собственные песни и только в августе умолкают, своры лысух у реки – все они были согласны в одном: на их век леса хватит.

Итак, ни О-ха, ни ее соседи по Лесу Трех Ветров не волновались предупреждения зверей-странников. У всех и без того хватало забот: нужно было принюхиваться к ветру, приносящему звуки и разнообразные запахи, приспосабливаться к перемене погоды и всячески избегать встреч с человеком. Жизнь лесной мыши, окруженной хищниками, и без того проходила в вечных тревогах, – стоило ли ей тревожиться о будущих трагедиях, каковые, быть может, ни при каких обстоятельствах не наступят. У стрижей и ласточек также не было времени для тревожных раздумий – они без устали носились над стоячими лужами и ловили мошек. Куропатки, в то время, когда их одолевали неприятные мысли, зарывались головами в сухие листья, уверенные, что надежно спрятались от всей земли. Но скоро они забывали о собственных страхах и снова отправлялись на поиски пищи.

Одним словом, жизнь кипела и незачем было загружать ее безлюдными опасениями, каковые все равно ничего не могли поменять.

Так думала О-ха, занимаясь собственными делами, среди которых было два особенно серьёзных – добыть достаточно еды для себя и для будущих детенышей и не попасться на глаза охотникам.

в один раз ночью она проснулась и выбралась наружу, оставив в норе дремлющего А-хо. Лисице до того хотелось дремать, что она кроме того не выполнила ритуалов, сопутствующих выходу из жилища, не смотря на то, что в большинстве случаев не пренебрегала ими.

В небе светила охотничья луна, наполняя лес изменчивыми тенями. Они игрались и приплясывали на земле и ветвях, как будто бы живые.

О-ха направилась к лугам; необычное чувство не оставляло ее. Казалось, не она, а какая-то вторая, незнакомая лисица крадется по лесистому склону, залитому бледным светом луны. В траве шуршало и стрекотало множество живых существ, поглощенных собственными ночными заботами. Неожиданно все стихло. В воздухе повеяло опасностью.

Грозный гул охотничьего горна разнесся над полями.

Осознав скорее сердцем, чем рассудком, что свидетельствует данный звук, О-ха ринулась наутек через заросли терновника. Она спешила из всех сил, но лапы ее путались в ажурной сети теней, совершенно верно в силках. О, если бы лишь скрылась луна, эта предательская охотничья луна. Люди совсем близко, и с ними собаки, каковые смогут учуять лисицу издали, и лошади, которым ничего не следует ее догнать.

Лай человечьих голосов становился все громче, до О-ха доносились удары лошадиных копыт по дерну и собачьи перебранки. Псы огрызались и поскуливали, побуждая друг друга к погоне. А тени тянулись к лисице, как будто бы колючие ветви кустов; они вцеплялись ей в шубу, не позволяли бежать. Возможно, эти тени-ловушки заодно с собаками и людьми.

И все же лисица вырвалась и побежала; она бежала продолжительно, не смотря на то, что сердце ее чуть не выскакивало из груди. На вершине бугра, залитого неумолимым светом охотничьей луны, псы настигли ее. Лисица жалобно завизжала, умоляя о пощаде, но собачьи челюсти уже впились в судорожно извивающееся тело, острые зубы разламывали кости и разрывали связки. Невыразимая боль пронзила ее, а убийцы рвали и рвали живую плоть, и кровь заливала их свирепо оскаленные морды.

Кровавый пламя полыхал в глазах, упоенно разламывающих зубами кости лисицы и раздирающих ее шкуру. Но внезапно собачьи морды превратились в человеческие, белые, лишенные шерсти, – рты их были искривлены, а из глоток вырывался ужасный раскатистый лай, что способны издавать лишь люди:

– Ха-ха-ха-ха-ха!

Воздушное пространство сотрясался от смеха, неумолимого, неумолчного, злорадного. Собаки с человечьими головами, в многоцветных человечьих шкурах, пьяные от крови живого существа, которое они разрывают на куски. собачьи тела и Человечьи морды, некрасиво напряженные, дрожащие от возбуждения, с удовольствием взирающие на страдания и смерть. Лисица испустила горестный стон, умоляя сохранить ее жизнь и жизнь нерожденных детенышей. Но никто не слышал ее. Радость убийства оглушила полулюдей-полусобак, каковые ее окружали.

Внезапно душа О-ха покинула истерзанное тело – сейчас она следила за расправой со стороны. Тут она осознала, что в центре обезумевшей толпы полусобак-полулюдей вовсе не она, а А-хо, ее супруг. Она снова жалобно завизжала, сохраняя надежду, что они остановятся и не сделают того, что задумали. Она видела, как тело лиса корчится в предсмертной муке, а глаза, устремленные на нее, просят о помощи. Но она была бессильна – ей оставалось только наблюдать, как над ним насмехаются.

В то время, когда все было кончено, один из наездников с собачьей головой и человечьим телом схватил лиса и откусил его хвост, совершив кровоточащим финишем по собственной оскаленной морде.

– Ха-ха-ха, – разнеслось над лесом.

Покалеченная, разодранная лисья шкура болталась в людской руке, как тряпка. Голова моталась туда-сюда, и внезапно О-ха рассмотрела, что это не А-хо и не она сама, – то была вторая лиса, малоизвестная, незнакомая. Да, незнакомая, но не чужая, потому что это была лиса, и, в то время, когда О-ха наблюдала на нее, ей казалось – все лисы на свете мёртво качаются в руке убийцы. И она сама, и А-хо, и ее будущие детеныши. И мать ее, и папа, и все ее племя.

Неожиданно О-ха проснулась. Она лежала в собственной норе.

– Что с тобой? – обеспокоенно задавал вопросы А-хо. – Приснилось что-нибудь ужасное?

Лисица осознала, что она во сне металась, скулила, стонала и, должно быть, разбудила А-хо.

Она теснее прижалась к нему.

– Да, я видела сон. Весьма ужасный сон.

Так ей в первый раз явился извечный кошмар всех лис – масса людей преследователей, неотвратимо настигающая жертву на открытой взгляду равнине, кровавая расправа, которая ни при каких обстоятельствах не кончается…

ГЛАВА 2

Ветры хороши и могущественны. Не будь их, жизнь жителей леса стала бы сущим мучением. Ветры приносят запахи и звуки, каковые говорят лисам обо всем – о наступлении поры любви, о подстерегающей опасности, о том, где прячется добыча, в то время, когда ожидается ливень. По запахам и звукам лисы выявят деревья, травы и кусты, мир для них в первую очередь море запахов и звуков. А любой ветер – это милостивое божество, скалы и деревья тихо нашептывают его имя, им вторят воды озёр и рек. Ветры – дыхание судьбы, без них она так же неосуществима, как без луны и солнца. Далеко-далеко, на краю света, в мифической стране, именуемой Запределье, стоит целый лес полых деревьев. Ветры носятся между их иссохших стволов, ночуя в глубоких дуплах. Такова их обитель, дворец ветров.

Дул Завывай, белый очень холодный ветер, в конце дня на землю спустилась холодная тьма. Все предметы получили острые углы, да и то, что было мягким, стало внезапно хрупким и ломким. Как и неизменно в пору владычества Завывая, в животах лис как будто бы терлись небольшие камешки и легкие их горели.

Стояла ночь, и О-ха неспешно проделала необходимый ритуал, сопутствующий выходу из норы, – эти шепетильно продуманные действия помогали лисице удостовериться, что снаружи ее не подкарауливает неприятель, и снабжали сохранность жилища.

Она лизнула шнобель и подставила его холодному дуновению, контролируя силу и направление ветра. Ветер принес множество запахов, любой из которых лисица мгновенно распознавала. собаки и Запахов человека среди них не было. Скоро О-ха уверилась в том, что выходить возможно, и высунулась наружу.

Промерзший полностью мир замер в оцепенении. Практически сразу после поры любви установилась настоящая зима, совершенно верно совокупление лис послужило знаком для разошедшейся стужи. Залитые лунным светом деревья чуть слышно вздыхали. Лисица завертела головой, снова принюхиваясь к запахам и прислушиваясь к звукам, что принес в собственных прозрачных руках Завывай. А позже она проворной рысцой устремилась краем чащи в собственный, открытую пустошь.

Луна кралась по небу за лисицей, заливая все около призрачным светом. Еще в то время, когда О-ха была лисенком, мать говорила ей, что в луне живет душа солнца. Давным-давно, в начале мира, не было ни дня, ни ночи и первые обитатели земли, великаны, подобные великому А-О, двуполому лису-лисице и волку Сен-Сену, двигались во тьме, ориентируясь по запахам и звукам. Свет был им не нужен. Люди в то время не вышли еще из Хаоса Моря. Но они отправили гиганта Грофа подготовить почву к их прибытию, наказав ему создать свет, – так как люди, с их убогим чутьём и слухом, не в состоянии охотиться во тьме. Гигант разверз могучей рукой толщу почвы и извлек оттуда огненный шар, что назвал солнцем. Данный шар он закинул на свод небес, но бросок был так силен, что душа солнца вылетела из тела. Душа эта – призрак солнца – взяла имя луны. С того времени она по пятам за солнцем направляться около почвы.

Сен-сен и А-О, животные-великаны, осознали, для чего Гроф создал броский свет: это необходимо было людям, дабы выслеживать и убивать их. Они постарались расправиться с гигантом, но тщетно. Гроф был неуязвимым – так как он был создан не из крови и плоти, а из людской веры и мог провалиться сквозь землю, только в то время, когда люди разуверятся в его существовании.

О-ха вышла на проторенную лисью тропу, ведущую из Леса Трех Ветров в Поле Вьючных лошадей. Множество вторых, менее ответственных лисьих и барсучьих троп пересекало данный старый путь, но О-ха ни разу не свернула: целью ее была вода, и она следовала к ней малейшей дорогой.

Поступь лисицы была легка и бесшумна. Иногда О-ха останавливалась и оборачивалась, но не чтобы всмотреться, не подкрадывается ли позади неприятель (так как подобно всем лисам, О-ха владела не сильный и ненадежным зрением), а чтобы вслушаться. О-ха обогнула фермерский дом, применяя как прикрытие канаву, шедшую по краю широкого сада. До нее доносился запах железа, издаваемый проволочной изгородью. Приблизительно в полумиле, по дороге, идущей к дому, шел человек. Завывай принес его запах.

Уловив предупреждение, лисица залегла на мокром дне канавы и принялась следить за домом; все ее тело тихо вибрировало. Около было негромко, но и все же, уловив легчайший, далекий звук, она сделала вывод, что разумнее будет мало подождать. А быть может, она ничего не услышала и не почуяла – запахи и тревожные звуки были неуловимы кроме того для лисицы; но неодолимое внутреннее чувство вынудило ее насторожиться. Чтобы выжить, зверю мало сообразительности и чутья – нужно слушаться инстинктов. О-ха неизменно безоговорочно повиновалась распоряжениям собственного внутреннего голоса. Она знала – они ответственнее жажды и голода. В отличие от людей, лисица ни при каких обстоятельствах не шла на предлогу у собственных жажд. Жажды имели возможность подождать. И сейчас, в то время, когда она почувствовала тревогу, ей хотелось только одного – стать совсем незаметной.

Наконец она убедилась, что беспокоиться нечего, и продолжила путь к пруду.

О-ха свято берегла верность традициям и сейчас не забывала выполнять по дороге один из серьёзных ритуалов. Ритуал данный – оставление меток, – в большинстве случаев, редко упоминается не только в вежливом лисьем обществе, но кроме того и в беседах между супругами, не смотря на то, что добросовестно исполняется во многих жизненных обстановках. Практически бессознательно О-ха иногда помечала собственный путь мочой. В случае если тут внезапно окажется А-хо, он осознает: подруга проходила данной тропой совсем сравнительно не так давно.

О-ха чувствовала, как промерзшая трава легко покалывает ей лапы, и с тоской вспоминала о Запасае, осеннем ветре, о вкусных грибах и сочных плодах, что оказались и исчезали вместе с ним.

Внезапно на одной из боковых лисьих троп она услышала шорох привычных шагов, таких же легких, как и личные. До нее донесся запах, от которого, как и неизменно, по телу ее пробежала приятная дрожь. Лисица замерла в ожидании, и скоро из посеребренных инеем травяных зарослей вышел рыжий лис.

– А-хо, – с упреком сообщила она, – ты из-за чего выскользнул из норы втихомолку? Из-за чего не разбудил меня?

– Ты так сладко посапывала. Жалко было будить. – Лис склонил голову набок. – А я был в саду, думал, может, крысу поймаю. Да лишь они уже сожрали все паданцы и сейчас сидят по своим норам. А ты куда?

– К пруду. Выпивать хочется.

– Наблюдай, осмотрительнее. В твоем положении…

– Без тебя знаю.

– Наблюдай, осмотрительнее, – повторил лис и провалился сквозь землю в траве, только чёрная шуба его мелькнула на проторенной тропе, ведущей к их норе.

А О-ха двинулась по залитым лунным светом равнинам. Вдалеке глухо ухнула сова, и Завывай разнес ее крик над лугами и полями.

Человек, запах которого лисица учуяла раньше, сейчас покинул дорогу и шел через поля, прямо к лисьей тропе. О-ха слышала, как промерзлая почва скрипит под подошвами его сапог. То и дело он спотыкался о комья смерзшейся грязи и со злобой лаял себе под шнобель.

О-ха скользнула в заросли травы и припала к почва, ожидая, пока человек пройдет мимо. Он должен был пересечь ее тропу, незаметную людской глазу; целое облако запахов окружало его, и самым сильным среди них был запах дробовика. Лисицу защищала темнота, а человек, наверное, был не в себе, – люди, каковые виделись ей в эти ранние предутренние часы, частенько ощущали себя не лучшим образом. Но все же ей вовсе не хотелось, дабы он открыл пальбу. запахи и Звуки, извергаемые ружьем, напоминали о грозе, об оглушительных раскатах грома, ослепительных вспышках молнии, о деревьях, каковые на глазах преобразовывались в обугленные пни. В то время, когда около творится такое светопреставление, тяжело сохранить ясность и спокойствие рассудка. А также в случае если пуля тебя не заденет, со страху возможно утратить голову и наделать глупостей.

Человек прошел всего в нескольких футах от нее, распространяя около удушливый запах дыма. Он нетвердо держался на ногах, то и дело спотыкался и наконец растянулся во целый рост. Дробовик задребезжал по камням, а О-ха затаила дыхание, ожидая, что из ружья вырвется столп пламени, а грохот пробьет в тишине ночи рваную дыру. Но ничего не было – ни шума, ни огня.

Человек, звучно сопя носом, втягивал в себя морозный воздушное пространство. Позже он тихо заворчал и с большим трудом поднялся на ноги. Нагнулся, нашаривая что-то на земле. О-ха слышала, как он поднял собственный дробовик и хрипло гавкнул на луну. Позже он выпрямился, не смотря на то, что голова его моталась туда-сюда. Человек отряхнулся, снова отрывисто гавкнул и побрел через поля.

О-ха сталкивалась с людьми частенько, но, в большинстве случаев, они-то и знать не знали, что виделись с лисицей. От природы людям дарован острый глаз хищника, заменяющий им узкий нюх, но со временем их инстинкты ослабли, и они разучились применять собственный зрение. Неоднократно, завидев человека, проходившего мимо, лисица замирала в испуге, уверенная, что ее увидели, но тревога появилась фальшивой. Согласно ее точке зрения, люди, эти необычные создания, были чересчур поглощены собственными мыслями и волновались о чем-то недоступном пониманию лис. В случае если человек шел один, на лице его застывало необычное рассеянное выражение, глаза были устремлены к какой-то невидимой точке, а около носилось облако вгоняющих в ужас запахов. В случае если же людей бывало пара, они так озабоченно перелаивались, что казалось: перевернись мир – они и ухом не поведут. Убивали они также как-то неясно – обычно отнюдь не чтобы утолить голод либо утвердить собственный право на территорию, нет, их побуждали пролить кровь какие-то таинственные обстоятельства. Иногда они превращали убийство лис в пышное зрелище, а иногда убивали их втихомолку, без лишних свидетелей.

Лисице самой доводилось убивать практически ежедневно. в один раз ей кроме того произошло устроить настоящую резню. Как-то раз они с А-хо пробрались в птичник с цыплятами и перерезали всех его жителей. Тогда кровавый туман застлал ей глаза, а удары собственного сердца глухо отдавались в ушах. О-ха так распалилась, что ей стало жарко в пушистой шубе, но она хватала и хватала все, что еще двигалось. Это было жестоко, но не бессмысленно. Легко в этом случае им повезло и охота была на уникальность успешной. Завершив бойню, они захватили с собой столько цыплят, сколько смогли унести, и убрались восвояси прежде, чем явился фермер.

О-ха замечательно осознавала: без убийства не проживешь и при случае нужно убивать как возможно больше, про запас. Исходя из этого поведение людей вовсе не казалось ей противоестественным, но осознать их мотивы она не имела возможности.

Приблизившись к пруду, лисица поняла, что поверхность его затянута ледяной коркой, которая на морозе посверкивала и искрилась. Она потыкала лед передней лапой, контролируя, как он прочен. Пробить лед ей не удалось, но возможно было полизать его. Но прежде лисица выполнила ритуальную песнь: «О вода, дающая судьба, вода, тело великого А-О, лиса-лисицы, вышедшего из первобытной тьмы, очисти мой дух». В то время, когда обряд был окончен, лисица, ни на секунду не ослабляя бдительности, принялась лизать лед, пока не утолила жажду. Все ее эмоции были настороже. Запрещено расслабляться, нельзя пропустить звук либо запах, говорящий об опасности. Дабы выжить, приходится быть внимательной, невидимой, неуловимой.

На середине пруда, в окружении зарослей заиндевелого тростника, был видимым мелкий островок. В том месте стоял птичник, и О-ха знала – на данный момент в нем дремлют утки. Ну, продолжительно им дремать не придется, решила лисица. Она развернула голову в сторону фермерского дома, навострив одно ухо. Дом тонул в темноте, но она ощущала людской запах а также различила, как люди храпят в собственном логове. Предлога для тревоги не было. Ночь дышала покоем.

О-ха так продолжительно наблюдала на птичий домик, что он расплылся у нее перед глазами, – как и все лисы, она не имела возможности сосредоточить взор на неподвижном предмете. Влекомая инстинктом, она скользнула на лед. Он потрескивал под ее лапами. Фермеры мнят, что на островках среди пруда их утки в полной безопасности, но лисы превосходно плавают. К тому же люди забывают, что лед делает жилище птиц дешёвым для любого хищника.

На середине пути О-ха остановилась и посмотрела вниз. Чья-то расплывчатая тень уставилась на нее из-под дымчатой корки льда. Лисица содрогнулась и как будто бы зачарованная застыла на месте. Тень подо льдом не давала ей двинуться. Она приковывала взор О-ха. На лисицу наблюдала тень из давешних времен. Она была совсем рядом, и одновременно с этим неизмеримое расстояние разделяло их. Но пристальный взор призрака подо льдом давал слово скорую встречу.

Наконец тень отпустила О-ха, и та поспешила к собственной цели.

ДРУЖЕЛЮБНЫЙ ЛИСЁНОК.Детеныш рыжей лисы.Brave Wilderness на русском


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: