Логика гуманитарных наук

Классическое познание логики, восходящее к Аристотелю, содержится в том, что она считается средством доказательства истинности мыслей при помощи вывода их из положений, истинность которых установлена до начала доказательства. В этом смысле она предстает как некое орудие мышления (как совокупность правил рассуждения), которое в один момент позволяет «переводить» мысли с языка совершенных сущностей на естественный язык. При понимании логики как одного из средств выражения мысли противопоставление «совершенное (идея) — материальное (язык)» заменяется три-

адой «совершенное — механизм перевода совершенного в материальное — материальное», члены которой возможно трактовать следующим образом. Совершенное сущность содержание отечественных мыслей; материальное сущность выражение данного содержания в естественном языке; механизмом же перевода в таком классическом понимании выступает логика. Но все-таки эта схема еще весьма поверхностна, неполна. Не осознанными тут остаются, по сути дела, все ее связи и элементы между ними, и мышления и противопоставления сама идея языка [см.: 89].

Одним из основных вопросов есть вопрос о том, что такое содержание мышления. Дабы иметь возможность решить эту проблему, отечественную схему направляться дополнить еще одним элементом, что возможно обозначить термином «реальность». Реальность тут будет пониматься в широком смысле слова, как тот предмет, на что возможно направлено отечественное мышление. Природа этого предмета есть совсем произвольной, мышление возможно направлено на каждые объекты: принимаемые посредством органов эмоций либо невоспринимаемые; реально существующие либо существующие в возможности (мыслимые); вещи, свойства, отношения; настоящие либо мыслимые обстановки (положения дел) и их .комбинации и пр. Введение понятия «реальность» поменяет отечественную схему и сделает ее четырехчленной: «реальность — мышление — логика — язык». Отношение между мышлением и действительностью есть главным для решения проблемы о содержании мышления. И в общем виде возможно заявить, что это отношение разрешает распознать два значительных момента. Первый характеризует свойство направленности мышления. Все мыслимые акты являются своеобразными установками на что-либо, направленными актами. Эти акты говорят о возможности наполнения отечественного мышления определенным содержанием. Они показывают на то, как вероятно мышление. Оно быть может, в случае если имеется направленность его на определенную предметную область.

Настоящее же «наполнение» отечественных мыслей содержанием связано со вторым моментом, характеризующим отношение между действительностью и мышлением. Этим моментом помогает предметная соотнесенность мышления. Нереально мышление беспредметное. Тут сразу же смогут появиться возражения, что, дескать, существуют такие «явления», как «чистое сознание», «малосодержательный поток мыслей», «идея по большому счету» и пр. На для того чтобы рода возражения возможно ответить следующим образом. Понятия «поток сознания», «чистое сознание» и т. п. являются психологически нагруженными и появились в контексте решения проблемы соотношения мышления и человеческого сознания. Нас в этом случае эта увлекательная и настоящая неприятность не интересует, поскольку мы разглядываем категорию «мышление» в ее отношении к категории «реальность»,

т. е. с философской, а не с психотерапевтической точки зрения. В случае если учесть это замечание, то возможно сделать вывод, что содержание мышления владеет двумя сильно выраженными особенностями — предметностью и направленностью.

Итак, мы указали на два свойства содержания мышления. Исчерпывается ли этим ответ на вопрос о том, что такое содержание мышления. Очевидно, нет. Содержание не существует без формы. В каком смысле возможно сказать о содержании мыслей и что может служить их формой? Чтобы хотя бы гипотетически ответить на эти вопросы, нужно будет ввести еще одно положение — допущение о двух видах действительности: субъективной и объективной. Такое допущение носит лишь методологический темперамент и не имеет онтологического значения в духе объекта и дуализма субъекта, тела и души, материи и духа и т. п.

Введение понятия «субъективная действительность» позволяет допустить, что содержание мышления, оформленное надлежащим образом, относится к субъективной действительности. Такие мысленные образования смогут быть названы концептами. Они в определенном смысле «существуют» в субъективной действительности. Концепты имеют содержание и форму, каковые не смогут быть распознаны «в» мышления. Для обнаружения сущности концептуального содержания мышления направляться ввести еще пара допущений. Допущение первое: форма и содержание концептов смогут быть распознаны лишь в коммуникативных актах, т. е. актах обмена мыслями. Второе допущение связано с проблемой выражения мыслей в формах, дешёвых для их восприятия. Этими формами являются языковые выражения.

И наконец, должно существовать средство для перевода совершенных концептуальных образований в материальные, чувственно принимаемые явления. Таким средством и выступала с давних времен логика. Самое первое и достаточно очевидное вывод, которое и закрепилось как устойчивая традиция, характеризует логику в качестве способа перевода мысленного содержания в знаковые формы языковых выражений. Содержание концептов определяется в этом случае особенностями предметности и направленности мышления, а форме концептов соответствует понятие логической формы. Содержание концептов для каждого субъекта коммуникации не есть произвольным. Если бы содержание отечественных мыслей для каждого участника коммуникативных обстановок было произвольным, то общение людей было бы нереально, поскольку они не осознавали бы друг друга. Но потому, что главной целью коммуникативных актов есть познание субъектами коммуникации друг друга, то с целью достижения данной цели концепты должны выступать как мысленные образования, талантливые быть неспециализированным достоянием многих людей, относящихся к данному языковому сообществу. одинаковость и Всеобщность формы и

содержания концептов являются нужными условиями понимания людьми друг друга в процессах общения.

Возможно утверждать, что логика имеется средство выражения мыслей в языковой форме, что языковые выражения обрисовывает (отражают, обозначают) реальность и что в них выражается мыслительное содержание. Познание в коммуникативных актах обеспечивается общностью концептуального содержания мышления и универсальностью логических форм. Но возможно ли сказать о независимости логических форм от конкретной предметной действительности? Классическое познание формальной логики базировалось именно на утвердительном ответе на данный вопрос. принципы и Законы формальной логики не зависят от предметных областей, как раз исходя из этого думали, что логические правила возможно использовать при проверке рассуждений в произвольных областях людской деятельности. Так способ мышления был оторван от предмета мышления и абсолютизирован. Так произошло сказать о единой логике людской мышления (либо о единой логике человеческого языка), за вправду научную и единственную форму представления которой продолжительное время принималась формальная логика, многими мыслителями отождествлявшаяся с аристотелевской силлогистикой, не обращая внимания на то, что несиллогистические выводы были известны еще стоикам и мегарикам. Вопрос о возможности создания особых логических совокупностей, зависящих от своеобразных изюминок конкретных предметных областей, был фактически лишен всякого научного содержания. Многие столетия господствовало вывод о единственности, независимости и универсальности от действительности формальной логики как средства выражения мыслей.

Итак, утверждение, что логика имеется свободный способ выражения мыслей, получает значение устойчивой традиции. Такое положение, будучи абсолютизировано, стало причиной установке на независимость логики от предмета мысли. Так появляется формальная логика не только как независимая дисциплина, но, — что для целей отечественного изучения есть самые важным, — и как методологическая концепция. Сущность ее содержится в том, что логика в соответствии с исходным предпосылкам данной концепции изучает лишь формы мыслей, отвлекаясь от содержания. Исходя из этого на содержание исходных правил логики не воздействует предметная направленность мышления. Логика едина и единственна, потому, что едина и однообразна форма мыслительных актов, каковые не зависят от предметной области.

Так в истории философии закрепилось первое большое разделение метода и предмета. Способ в виде формальной логики был заявлен универсальным средством логического анализа любой предметной области. Разделение метода и предмета достигает собственной законченной формы в критичес-

кой философии Канта, что провозгласил первичность способа по отношению к предмету. Он стремился создать чистую гносеологию и чистую логику.

Вероятна ли другая постановка вопроса? Возможно ли сказать о зависимости логических форм от конкретной предметной действительности, а следовательно, и об определенной специфике логических рассуждений в определенных областях научной и практической деятельности людей? Положительный ответ на данный вопрос станет вероятным, в случае если будет понята глубинная связь между методом исследования и предметом, причем первичным будет как раз предмет, а не способ. Иными словами, в случае если будет принята антикантианская установка в методологии науки, то тогда уже запрещено будет сказать о независимости логики от предмета мысли, а возможно вести обращение только об относительной самостоятельности формальной логики, которая снабжает правильность, общезначимость логических структур в процессах людских рассуждений. Но эти структуры будут владеть своеобразными по отношению к конкретным предметным областям особенностями. Иными словами, логика как способ будет владеть характеристическими чертами по отношению к определенным предметам рассуждения совершенно верно так же, как будет владеть спецификой любой изложения и метод исследования по отношению к различным предметным областям. И более того, возможно заявить, что своеобразные изюминки предметной области с необходимостью требуют для собственного изучения наровне с неспециализированными способами и; приемов сугубо особых.

С данной точки зрения нет ничего, что запрещает сказать об особенных логических способах, о конкретных логиках. Бурное развитие логических дисциплин подтверждает данный вывод, сделанный с чисто методологических позиций. К настоящему времени появились и развиваются такие особые логики, как логика времени, логика трансформации, оценок и логика норм, модальная логика, эпистемическая логика, логика квантовой механики, логика дополнительности, логика вопросов и пр.

При таком подходе в силу ситуации математическая логика, которая рассматривалась как адекватное выражение формальной логики, выясняется не правильным и не единственным экспликатом логики людской рассуждения и логики естественного языка, а одной из вероятных, наряду с другими, логических совокупностей, исследующих специфику математических рассуждений.

В случае если вычислять, что специфика предметной области определяет изюминке способов изучения, и допускать возможность понимания логики как способа, то ничто не имеет возможности воспрепятствовать построению различных логических способов рассуждения для различных предметных областей. Очевидно, хорошие стандарты (правила тождества, непротиворечия, исключенного третьего, основания) и неспециализированные тре-

бования (правила однозначности, предметности и взаимозаменяемости) смогут в определенных сочетаниях соблюдаться либо не соблюдаться для конкретных предметных областей. Специфичность логического аппарата приобретается за счет как фундаментального трансформации фундаментальных логических законов, так и введения некоторых дополнительных правил, каковые оттеняют изюминке данной предметной области.

Это требование отражается и в методике построения так называемых неклассических логик, каковые являются или фундаментальным трансформацией хороших логик, или расширением хороших совокупностей. В последнем случае базовая хорошая совокупность остается по большей части неизменной (правильнее, не изменяются правила, на каковые она опирается). Тут мы можем замечать в действии методологическую операцию, обратную абстрагированию. Суть последнего пребывает в том, что хорошие формально-логические совокупности отвлекаются (абстрагируются) от условий места и времени произнесения высказываний, от трансформации предмета рассуждения, не учитывают оценки, нормы. При образовании неклассических совокупностей вводятся дополнительные правила, оттеняющие конкретность данных предметных областей. К примеру, в случае если хорошая логика отвлекалась от времени произнесения высказываний, то логика времени явным образом учитывает временные параметры, причем, применяя различные понимания сущности временных процессов, она может изучить различные типы высказываний с временными чертями.

Подобные требования предъявляются и к логике гуманитарных наук (герменевтической логике, логике истории, логике естественного языка и пр.), к рассмотрению которой мы и переходим. Разбирая логику исторического познания Хла-дениуса, я продемонстрировал возможность статистической интерпретации опорных терминов его концепции. Аналогия между способами рассуждения и статистическими выводами в некоторых разделах гуманитарных наук представляется далеко не случайной. Так, скажем, в исторических высказываниях частенько в качестве субъекта употребляются не неспециализированные в простом смысле понятия, а «типически неспециализированные». В случае если для естественных наук высказывание «Все металлы сущность электропроводные вещества» есть неспециализированным в простом смысле, понятие «металл» есть строго определенным, так что каждая подстановка в функцию-высказывание X — электропроводное вещество; вместо X любого элемента из области металлов дает подлинное высказывание, то в гуманитарных науках такая однозначность не имеет места.

Заберём, например, высказывание «Все крестьяне обязаны вносить продналог». Во-первых, в случае если разрешённое высказывание лишить временного параметра, его соотнесенности с историческим и социальным контекстом, оно не будет кроме того звучать как осмысленное предложение.

Во-вторых, понятие «крестьяне» выступает тут кое-какие усредненным представителем. Неприятность усредненности и типичности в логике истории имеет чрезвычайное значение. Не будет излишним сделать тут одно замечание, упреждаюшее многосмысленность в понимании самого термина «логика истории». Довольно часто в понятие «логика истории» включают свойства, характеризующие движение исторического процесса, само настоящее историческое развитие, а не отражение его формальных особенностей в голове человека. Таковой суть подразумевают, в то время, когда говорят о логике развития исторических процессов. Второе представление о логике истории возможно взята, в случае если ставится и решается неприятность изложения отраженного в мысленном содержании исторического процесса.

И третий суть разглядываемого термина возможно усмотрен, в случае если логику истории осознавать как способ познания. Наряду с этим в логические приемы познания смогут быть включены способы, ранее традиционно не считавшиеся дискурсивными, такие, к примеру, как интуиция, эмпатия, дивинация и пр.

Мы уже отмечали возможность статистической интерпретации логики исторического познания Хладениуса. На наличие в историческом познании особенных концептуальных средств показывали кроме этого А. С. Лаппо-Данилевский и Л. П. Карсавин. Отметим, что Хладениус видел специфику концептуального аппарата истории в наличии в нем особенных понятий типа неспециализированных, мест, занимающих промежуточное положение между простыми единичными и неспециализированными понятиями. Лаппо-Данилевский обращает внимание на логическую структуру фактически исторического знания. Основной задачей для него есть обоснование исторического знания, связываемое им с объединением данных отечественного опыта, с приданием единства отечественному научному построению и с выработкой совокупности научных понятий. Обоснование должно опираться на методы исследования и соответствующие принципы. Установить принцип свидетельствует «опознать ту совокупность (теорему), на которой он основан» [46, с. 5], т. е. продумать его в собственном сознании т вместе с тем «засунуть» в совокупность неспециализированных правил. Неспециализированная задача методики истории, в соответствии с А. С. Лаппо-Данилевскому, пребывает в установлении ключевых принципов исторического знания, а своеобразная задача — в обосновании исторического знания, т. е. в возведении его к фундаментальным правилам познания, обусловливающим саму возможность всякого» знания.

Роль логики наряду с этим очень значительна, поскольку на нее опирается критерий достоверности знаний, складывающийся из двух: моментов: формальной корректности (непротиворечивости) в методологической правильности (т. е. следования методологическим стандартам и принятым правилам) [см.: 46, с. 12] _ Возможность постановки вопроса о своеобразном «историческом следовании», соответственно, и о «логике истории» Лаппо-

Данилевский видит в том, что «логическая связь между неспециализированными понятиями и историческая связь между вправду произошедшими фактами… значительно разны: в истории запрещено логически выводить последующее из прошлого, подобно тому, как мы выводим частное из неспециализированного» [46, с. 31]. Это связано с тем, что история имеется знание об личном. Исходя из этого неспециализированные понятия не смогут выступать субъектами «исторических суждений». Понятий, противоположных неспециализированным, в общепринятом смысле не существует, следовательно, в классической логике нет средств для описания исторических процессов.

По всей видимости, исходя из этого Лаппо-Данилевский высоко оценивал логику исторического познания Хладениуса. Опираясь на нее, он вводит в методику истории понятие «тип». У Лаппо-Данилевского неявно содержится особенное деление понятий на неспециализированные, единичные и типические. содержание и Объём типических понятий достаточно неизвестны. Они не являются неспециализированными и не смогут быть единичными. Более того, они постоянно включаются по количеству в неспециализированные, но единичное понятие, включенное в неспециализированное, может и не относиться к типическому. «Итак, «тип» имеется неизменно относительное обобщение; последнее возможно более либо менее широким смотря по задачам изучения; понятие типа, значит, имеется понятие растяжимое и количество типа возможно различным» [46, с. 159].

Но направляться очень подчернуть, что для научного понимания конкретной действительности историк «пытается вероятно больше воспользоваться выводами обобщающих наук» [46, с. 229]. В собственных построениях он применяет помологические и типологические обобщения, но они сами по себе не составляют цели исторического знания: «Историк прибегает к готовым обобщениям в качестве средств, пригодных для понимания конкретно данной ему действительности» [46, с. 226]. Для естественных наук построение совокупности неспециализированных понятий есть целью изучения, для исторического же познания эта операция имеется только средство, а цель пребывает в понимании личного. «История достигает таковой цели, — пишет Лаппо-Данилевский, — обходным методом, сообразуясь с требованиями нашего языка и нашего мышления; так как и в последнем мы всегда пользуемся неспециализированными терминами для изображения личного; в истории они кроме этого употребляются для обозначения вправду бывшего» [46, с. 226—227]. Логика истории не противопоставлена классической логике, а есть ее расширением, применяет ее в качестве собственного основания.

Знанием таких типов (равно как и обобщений) возможно пользоваться для истолкования личных фактов. Понятие «тип» является критерием для установления степени отклонения от него индивидуальности, в чем именно и проявляется «познавательное значение типа». По окончании сравнения

типа с настоящим фактом вероятен вопрос причинного характера: из-за чего эти отклонения случились? (или иначе: в чем состоит специфика данного личного проявления?). Для изучения личных изюминок культуры данного народа употребляются научно установленные типы материальной и духовной культуры (типы хозяйства, религии, искусства), публичного строя, учреждений и т. п. [см.: 46, с. 229] «Так, и историк, придерживающийся идеографической точки зрения, всегда обращается к неспециализированным понятиям; но он пользуется ими не для обобщения, а для индивидуализирующего понимания действительности. Итак, главная задача исторической науки в идеографическом смысле пребывает в том, дабы с индивидуализирующей точки зрения достигнуть научного понимания конкретно-данной нам действительности: история не смотря на то, что и пользуется неспециализированными понятиями, но пытается изучить не то, что происходит везде и неизменно, а личное; она хочет дать научное построение данных в разных различных моментах и точках пространства времени «индивидуальностей», в их реально-личном отношении к целостной исторической действительности, и так пробует конструировать понятие об историческом целом» [46, с. 231].

«Конструирование понятия об историческом целом» — вот главная познавательная задача в историческом изучении, предполагающая при собственном ответе ориентацию на реконструкцию личного с опорой на объяснительные методики, включающие в собственную структуру типически неспециализированные понятия. Лаппо-Данилевский пробует конкретизировать понятие типа за счет различения понятий личного и индивидуальности и методом введения понятия «личный образ», являющегося экспликатом понятия «тип». Разбираемый методологический инструментарий может показаться ненужной терминологической игрой, в случае если потерять из виду главную цель методологических исканий Лаппо-Данилевского: реконструкцию исторической действительности.

Методика исторического познания, утверждал Лаппо-Данилевский, имеется совокупность приёмов и принципов, на основании которых «историк, растолковывая, как случилось то, что вправду существовало (либо существует), построяет историческую реальность» [46, с. 16]. Реконструкция исторической действительности, воображающая ведущий научный интерес историка, нужно опирается на образование личных понятий. Они обозначают (во фрегевском смысле — см. п. 2.2) один объект и с логической точки зрения являются единичными понятиями. Но личные понятия, согласно точки зрения Лаппо-Данилевского, шире понятия «индивидуальность». «Реальность через чур разнообразна чтобы возможно было изобразить ее во всей полноте ее личных линия» [46, с. 233]. Исходя из этого историк независимо от

166.

его личных симпатий и желаний либо антипатии «испытывает недостаток в упрощении конкретного содержания данных собственного исторического опыта» [46, с. 234]. Он образует «исторические понятия», обрисовывая некоторых людей и кое-какие события в их индивидуальности. Из индивидуальности выбираются кое-какие черты и соединяются в личный образ. Причем научное упрощение отличается от практического: последнее содержится, в большинстве случаев, в исторических источниках рудиментарного либо опосредствованного характера, созданных, в большинстве случаев, непрофессионалами. «Научный темперамент построения действительности зависит не столько от упрощения ее, сколько от научно-критического обоснования той точки зрения, с которой оно производится» [46, с. 234].

Реальность очень сложна и многообразна. Не все существующее в ней имеет для науки познавательное значение, не обращая внимания на все беседы о системности и полноте как принципиальных основаниях исторического познания. Исходя из этого в историческом познании на передний замысел выдвигается неприятность критерия выбора того, что имеет познавательное значение. Таким критерием Лаппо-Данилевский предлагает вычислять отнесение данного факта к данной культурной сокровищу. С позиций русского методолога истории, существуют полные сокровища (истина, добро и красота). Они обосновываются философией. Конкретное проявление их как конкретно-исторических сокровищ, преходящих, для каждой эры собственных и необычных для каждого народа, обнаруживается в сознательной деятельности людей в истории. Исходя из этого «понимание и переживание сокровища объекта становятся нужной предпосылкой всякого построения и исторического объяснения; методом аксиологического анализа мы и определяем, какие конкретно как раз объекты подлежат научно-построению и историческому объяснению» [46, с. 244]. Как раз наличие в историческом познании ценностного нюанса образовывает своеобразие исторического познания, детерминирует своеобразные изюминки его методологии и логики. «Если бы науке истории приходилось иметь дело только с «рациональным» и в таком смысле «свободным» действием, то задача ее была бы существенно облегчена: она имела возможность бы по средствам, примененным данным деятелем, заключить о его цели, о «максиме» либо о мотиве действующего лица» [46, с. 261].

Но историческая реальность, к реконструкции которой пытается историк, понятие достаточно неизвестное. И личное событие есть исторической действительностью, и последовательность их также относится к ней, ее характеризуют кроме этого рациональные, аксиологические, телеологические, мотивационные, бессознательные и ментальные моменты, материальные предпосылки и природно-климатические условия судьбы людей. Изюминкой исторической действительности есть ее целостный темперамент, она сама в опре-

дроблённом смысле может пониматься как личное целое. Тогда личные события и участвующие в них индивиды объединяются в исторические процессы. Исторические процессы имеется связанные события. Историческая сообщение характеризует непрерывность исторического процесса как целого. связи и Соотношения между индивидом (как частью) и историческим событием (как целым), между историческим событием (как частью) и историческим процессом (как целым), между историческим процессом и индивидом выступают настоящими моментами исторической действительности и определяют1 логику и методику исторического познания.

Я полагаю, что разглядываемый материал разрешает сделать вывод о том, что в историческом познании, в частности и в гуманитарном познании в целом используется в неявном виде особенный вид логического вывода, что на первый взгляд по направленности мысли возможно было бы отнести к индукции (что было и сделано в свое время В. Дильтеем). Но потому, что мы имеем дело не с рассуждениями о особенностях множеств, а с умозаключениями, в которых фигурируют в качестве субъектов суждений личные целостные объекты и их части, таковой логический вывод не есть индукцией. Это необычный тип мериологического обобщения, либо мериологического ограничения. Мериологическое умозаключение от части к целому осуществляется на основании абстрагирования (отвлечения от несущественного) и идеализации (выделения чрезвычайного, особого). Специфика его содержится в переносе особенностей (к примеру, обладания определенными показателями) от некоторых частей на все целое. Наряду с этим опускают множество «личных событий» (абстракция) и выделяют чрезвычайные поступки (идеализация). Конечно, что наряду с этим каковы критерии выбора абстрагируемого и идеализируемого материала, таково и научное изложение исторической действительности. Как раз тут находится центральный пункт методики исторического познания.

Введенное выше понятие типа в подлинно научной методологии делает характерную ему роль. История имеется наука в той мере, в какой она образует довольно неспециализированные понятия (типические понятия), подводит личный факт под типические обобщения [см.: 46, с. 213]. На мой взор, это характерно еще для одной своеобразной для исторических изучений логической операции, которую за неимением общепринятого наименования возможно условно назвать «подведением». Она предполагает сопоставление (сравнение) данной индивидуальности с результатом мериологического обобщения (суть логико-гносеологический) и в один момент объяснение (суть методологический). Наряду с этим подразумевается особенная философская установка на онтологический статус довольно неспециализированных (типических) понятий: в бытии не существует неспециализированного, оно обнаруживается в единичном при познавательных

операциях с личным. Причем личное имеется категория логическая и гносеологическая, а единичное — онтологическая. При интерпретации и построении логических совокупностей это событие направляться учитывать, разводя эти категории по различным языковым уровням (синтаксис, семантика).

В психологически ориентированных изучениях довольно часто описывается особенный прием постижения целого, что возможно назван «дивинаторным следованием». Он с новой стороны специфицирует логику гуманитарных наук. Данный прием употреблялся Ф. Шлейермахером, В. Дильтеем, описывался А. С. Лаппо-Данилевским, на нем основывал собственную методику истории русский философ и историк Л. П. Карсавин. Последний подмечает, что в истории употребляются личные и лично-неспециализированные понятия, такие, к примеру, как «средний человек», «тип», «базы национального строя», «феодальное поместье», «средневековый город», «французский буржуа XVIII века» и пр. В каждом конкретном случае историк видит средний случай. Понятие «среднего» употребляется историком вынужденно ввиду недочёта конкретной информации. Понятие типа отличается у Л. П. Карсавина от понимания этого понятия А. С. Лаппо-Данилевским. Тип вбирает в себя показатели «среднего». Это имеется «личное органическое единство линия, в некоем отношении общее для всей данной группы, класса, общества, эры» [30, с. 35]. Помимо этого, к нему Карсавин относит гипертрофированное, быстро выделяющееся единство линия, среднему человеку несвойственное. Типический человек, в отличие от среднего, — конкретная живая индивидуальность, а не стандарт, не идеал, не схема для сравнения [см.: 39, с. 36].

Лично-неспециализированные понятия, по Карсавину, владеют значительным, но запасным значением. «Цель историка не в несложном описании процесса развития, но в объяснении его, в понимании его необходимости. Это… достигается не методом причинного объяснения, а особенного рода вживанием историка в процесс, сопереживанием процесса, подобным сопереживанию чужой душевной судьбе» [39, с. 36]. «Вживание», «сопереживание», «вчувствование в мир чужого сознания», «конгениальность» — вот последовательность тех категорий, каковые употребляются в изучениях при подобном подходе. Концептуальные предшественники Л. П. Карсавина ясны: это Шлейермахер и в значительной степени Дильтей. Обосновывая дивинацию как способ исторического изучения, Карсавин писал: «Неизменно и везде задачею есть переживание некоей совокупности линия, некоего органического единства. Именно поэтому делается вероятной историческая дивинация, восстановление целого по немногим разрозненным его фрагментам и чертам» [39,. с. 37].

Значение дивинации как особенного приема изучения не будет ясным, в случае если мы не выделим очень познание Карсавиным

субъекта исторического развития, которое следовало традиции русской идеалистической философии с ее идеей всеединства. Субъект развития «от процесса развития неотрывен, в отдельности от него не существует, из-за чего и именуется не просто единым, всеединым либо многоединым. Он — актуальное много-единство, конкретное единство многого…» [40, с. 7]. Карсавин полагал, что термины «общество», «народ», «государство», «класс», «классовое самосознание» являются метафорами, теоретически и логически не выяснены. Ни один историк не имеет возможности заявить, что он под этими терминами осознаёт. Полное неприятие Карсавиным диалектико-материалистической традиции разумеется. Оно отражается и в понимании субъекта развития, в то время, когда Карсавин пишет, что историк по одному акту субъекта развития, по одному проявлению «народного духа» может вернуть все строение этого «духа», предугадать иные его возможности и проявления (окончательно оставшиеся только возможностями) иных проявлений, в чем он сойдется с живописцем. Подобное познавание принято именовать «интуицией», «дивинацией» и т. п., вменяя его в особенную заслугу историку, не смотря на то, что без него и нельзя быть настоящим историком. Оно, без сомнений, родственно художественному «построению», но не воображает ничего необыкновенного и «мистического» [40, с. 8-— 9].

Дивинация и интуиция, вправду являются ответственными способами познания, но далеко не определяющими, их направляться ввести в совокупность вторых способов и применять вместе с экономическими, прочими условиями и социальными факторами, каковые специфицируют данную познавательную обстановку. направляться подчернуть, что Карсавин высоко ценит диалектику «как нужный и главный способ познания в изучении развития» [40, с. 9]. Но данный способ нельзя «схематизировать», как не нужно «атомизировать» реальность, разлагать ее на «обособленные сущности», между которыми искать причинно-следственные связи (тем более что, по Карсавину, эти связи мнимые). Спор о первичности материального либо совершенного в историческом ходе — спор метафизический: «Во многих случаях подход к историческому процессу от материальной его стороны оказывается, возможно, более эргономичным, а для умов элементарных без сомнений более легким. Но я оставляю за собою право по идеологии делать выводы о состоянии народного хозяйства, взаимоотношениях капитала и труда и т. д., в то же самое время категорически отвергая за какой бы то ни было из условно выделяемых нами сторон народной судьбе (среди них и за идеологией) право на примат либо первородство. Представим «метафизикам» спор о том, что раньше: яйцо либо курица. Подойти к процессу возможно лишь с одной стороны; но условно и по соображениям удобства выбираемая сторона отнюдь не обстоятельство остальных, а предпочтительное методологически вовсе не первее онтологически» [40, с. 9—10].

С позиций системности исторического подхода к изучению судьбы мысли Л. П. Карсавина созвучны современным концепциям. «Совершенные побудительные силы» должны получить собственный настоящее место в совокупности детерминирующих фактов, от комплексного подхода к изучению которых зависит адекватность отечественных представлений о действительности.

Как возможно было уже подметить, психотерапевтическое направление в методологии науки и в логике было представлено солидной традицией и авторитетными именами, но однако оно подвергалось важной критике. В чем же многие исследователи видели недочёты психологически ориентированных гносеологии, методологии и логики? Идея Э. Гуссерля о том, что психологизм во всех формах имеется релятивизм, была услышана и взяла соответствующую оценку в логико-методологических изучениях. В Российской Федерации антипсихологическую программу поддерживают многие философы. Возможно заявить, что на рубеже XIX—XX столетий складывается особенная антипсихологическая парадигма, к представителям которой относятся методологи и философы, вычисляющие, что психологизм в произвольных формах собственного проявления нивелирует специфику логики, философии, методологии науки, сводит их к изюминкам психотерапевтических способов.

Такое положение дел, оправданное для определенного периода исторического прошлого, в то время, когда не было научно созданных методик и все приемы исследовательской работы сводились к применению особенностей людской психики, не имеет возможности принимать во внимание обычным на протяжении, в то время, когда показались достаточно качественные способы в философии (материалистическая диалектика), в логике (математическая логика и целый спектр неклассических совокупностей), в языкознании (первые структуралистские программы), в методологии науки (системный подход, исторический способ, восхождение от абстрактного к конкретному), в то время, когда появилась новая дисциплина — семиотика — с громадным спектром возможностей для собственного применения.

САМЫЕ ОТВЕТСТВЕННЫЕ ИДЕИ О ВЕРНОМ МЫШЛЕНИИ | КОВЧЕГ ИДЕЙ


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: