Метод свободных ассоциаций

Неспециализированной инструкцией в начале анализа есть предложение расслабиться, войти в полусонное состояние со вольно плавающим вниманием и сказать все, что приходит в голову. Наряду с этим акцент делается на том, дабы проговаривать все появляющиеся мысли и эмоции, даже если они кажутся несущественными, неприятными либо глупыми, а также относящиеся к личности и анализу аналитика. Как раз так в совершенстве приизменяется главной способ — способ свободных ассоциаций. Практически Фрейд и Юнг первенствовали психологами, исследовавшими данный феномен. Фрейд чисто эмпирически, исходя из собственных клинических наблюдений, Юнг строго научно, изобретя тест словесных ассоциаций.

Способ основан на идее, что по-настоящему свободные ассоциации человека, сумевшего покинуть рациональное мышление, вовсе не являются случайными и подчинены четкой логике — логике аффекта. Но во фрейдистской интерпретации такая цепочка ассоциаций, в случае если удастся преодолеть сопротивление, в обязательном порядке ведет к ядру психологического конфликта — комплексу и раннему травматическому опыту, лежащему в базе его формирования. Так, предполагается, что все звенья данной цепи связаны и чем дальше мы продвигаемся, тем ближе мы к выяснению сути. Исходя из этого Фрейд постулировал возможность прямых интерпретаций (в случае если при любом начале ассоциирования все равно приходишь к одному и тому же результату) и принципиальную допустимость самоанализа. Парадоксальность применения фрейдистского варианта этого способа состоит в том, что, потому, что теоретически выведен единственный источник всех психологических распрей — эдипов комплекс, — то в свободном ассоциировании в неспециализированном-то нет большой необходимости, по крайней мере его конкретное содержание не имеет значения. Как раз против данной догматической умозрительной схемы возражал Юнг. Он сказал, что с таким же успехом вместо того, дабы слушать клиента, возможно было бы прочесть какое-нибудь объявление да и любую строке из газеты. Он понял, что ассоциации подобны паутине либо кругам, расходящимся на воде от кинутого камня. Они неизменно вращаются около аффективно заряженных образов и образуют психологическую ткань, в которую данный образ хорошо вплетен. Ассоциации — это не средство вытащить на поверхность в далеком прошлом вытесненное. Будучи неразрывно связанными с центральными образами при помощи собственных аффективных коннотативных аспектов значений, они образуют саму материю психологического, функционирования и сам способ жизни отечественной души. В сущности, любой из главных образов, стягивающий на себя пучок ассоциаций, имеет что-то универсальное, присущее всем людям, другими словами архетипическое.

Исходя из этого время от времени юнгианское использование этого способа называют циркулярным, либо круговым, ассоциированием в отличие от линейного ассоциирования в хорошем психоанализе. В юнгианской практике принципиально важно кружить около образа, все время возвращаться к нему и предлагать новые ассоциации, пока не станет ясен его психотерапевтический суть. Причем дело не в том, дабы извлечь некую идею по поводу этого образа, а в самом ярком переживании образа со всеми прикрепленными к нему ассоциациями. Лишь тогда может родиться не умственное, сугубо рациональное познание, а понимание психотерапевтическое, при котором объект познания не вытаскивается на поверхность и вырождается до чего-то более плоского, а исследуется in vivo в свойственной ему среде, оставаясь живым. Линейное ассоциирование представляет собой познание психологической судьбе в виде работы либо соревнования, в которых серьёзен итог. И мы считаем, что любой следующий ход приближает нас к заветной цели. В случае если же происходят задержки в пути, то в обязательном порядке кто-то в этом повинен. Хорошее определение сопротивления связано как раз с сопротивлением свободному ассоциированию. При циркулярном же ассоциировании мы можем охватить взором всю перспективу и заметить, что в некоторых точках мирового океана бушует шторм, а в других местах хорошая погода и штиль. Мы можем видеть солёности и колебания температуры воды, не оценивая воду как верную либо неправильную. В зависимости от желания клиента возможно погрузиться в выбранном месте, ощутить себя в том месте, почувствовать глубинные течения. Быть может, сегодня он еще не готов к плаванью в непогоду. Ему необходимы некоторая тренировка и время. Принципиально важно только не терять из виду эти бурные воды. Но необходимости попасть как раз в том направлении нет, потому что океан един, возможно достигнуть дна с любой точки. Так, не смотря на то, что способ свободных ассоциаций одинаково используется в психоанализе и юнгианском анализе, в него вкладывается различный суть, и в случае если первый делает упор на слове «ассоциация», то второй, скорее, на слове «свободная». Нужно не забывать, что задача этого способа — не в том, дабы «вывести клиента на чистую воду», а в организации свободного доступа к бессознательному содержанию. Таковой подход требует от аналитика отказа от собственных моноидей, каковые смогут вести процесс ассоциирования и в следствии обеднять образ. Существует соблазн привести клиента к тем же ассоциациям, каковые появились у аналитика.

Сущность этого способа — контакт с бессознательным — обязана воплощаться в самой свободной, метафорической, выполненной фантазиями воздухе анализа. В случае если такая воздух не появилась, то каждые четкие руководства не дадут нужного результата. Приведем пример. В одном из сновидений клиентка рожает почерневшую от времени доску в виде рыбы, на которой стоит символ, что это девочка. Ассоциации клиентки в базном касались неприятных ощущений, которые связаны с ее женственностью. Ассоциации у аналитика — с почерневшими досками как иконами и с рыбой как знаком Христа. Но высказывание этих идей аналитиком либо его попытка привести ассоциации клиентки к духовному измерению могли быть позваны неосознанным жаждой отстраниться от ее болезненных переживаний, которые связаны с принятием собственной женственности. Позднее аналитик отыскал в памяти образ, объединяющий оба направления ассоциаций, — образ тёмной богородице. Желание аналитика направить ассоциации в собственный русло имеет суть рассматривать с позиций контрпереноса. В этом случае аналитик возвышает, идеализирует клиентку, что подтвердилось дальнейшим ходом анализа, но это идеализирующее отражение возможно нужным для принятия ею собственной женственности. Само собой разумеется, циркулярное ассоциирование не останавливается на двух главных направлениях ассоциаций. Тут оно может привлечь отечественное внимание к отношениям клиентки с дочерью, ее внутренним ребенком, и тем, что рождается в анализе, к тому, как она чувствует себя тёмной рыбой в чёрных водах бессознательного, к ее картинкам в тёмном цвете (почерневшим от времени) и т. д. Но такая работа не может быть выполнена за один аналитический сеанс. Целый долгий аналитический процесс возможно разглядывать как циркулярное ассоциирование, в то время, когда снова появляющиеся образы всегда играют с прошлыми, порождая новые значения. Так, в инициальном сновидении, которое мы будем обсуждать ниже, рождение рыбы-доски «оживляет» море и в один момент придает другие значения следующему за этим сну о рыбе в чистой колодезной воде.

Частота сеансов

Исторически для анализа требовались максимально частые регулярные встречи. Но Юнг отошёл от этого принципа, сделав вывод, что на продвинутых этапах, в то время, когда самый тяжелые невротические моменты уже проработаны и клиент в основном ориентируется конкретно на задачи индивидуации, число сеансов возможно сократить. Тем самым значительно уменьшается связь между терапевта и клиента, и ему предоставляется больше самостоятельности. Юнг и большая часть его первых соратников предпочитали один-два сеанса в неделю. Обычными считались громадные перерывы в анализе. С некоторыми же больными, у которых не было возможности регулярно приезжать в Цюрих, Юнг кроме того вел что-то наподобие анализа по переписке. При редких встречах с аналитиком выговор обсуждения неизбежно смещается на важнейшие для клиента переживания, что отвечает юнгианскому интересу к процессу и символам индивидуации. Такая работа не так очень сильно вовлекает участников в отношения переноса и контрпереноса, освобождая их энергию для изучения бессознательных содержаний. В некоем смысле редкие встречи задавали большую расстояние, которая уравновешивала весьма спонтанное, активное и максимально открытое поведение первых юнгианских аналитиков.

Делая встречи более редкими, мы придаем им больше символического веса. Праздничные дни, церемонии и ритуалы не должны происходить довольно часто. Значимые события не случаются ежедневно. Исходя из этого вопрос частоты сеансов выходит за рамки дилеммы: анализ либо поддерживающая терапия. Скорее, принципиально важно то место, которое анализ занимает в эмоциональной судьбе клиента. В случае если как раз в том направлении клиент помещает тайную глубинную судьбу собственной души, подобно тому, как сокровища кладутся в сейф, то, непременно, налицо нужная для происхождения аналитической обстановке символическая установка. Возможно, в поддерживающей терапии ему необходимо только временно ослабить психологическое напряжение, центр же его жизни так же, как и прежде остается за пределами приемной. Очевидно, это не свидетельствует, что в случае если у клиента имеется возможность и желание весьма нередких встреч, то ему нужно отказывать. На практике получается напротив. Современным людям не просто выделить большое количество времени, а иногда и большие финансовые средства для собственного психологического и духовного развития.

Особенные договоренности

Дополнительные договоренности в анализе касаются процедуры завершения анализа, пропусков, принятия и периодов каникул ответственных ответов в жизни. В отношении последнего клиенту советуют не принимать радикальных ответов (жениться, разводиться, поменять работу, уехать в второй город и т. п.), не обсудив их предварительно с аналитиком. Очевидно, аналитик не имеет возможности запретить клиенту поступать так, как тот находит нужным. Но бывают случаи, трактуемые как «отыгкакое количество;рывание». К примеру, перенос хороших эмоций на терапевта может усилить негативные проекции на партнера по браку в конфликтной семье, и клиент быстро займется разводом. Совершенно верно так же потребность в заботе о внутреннем ребенке может побудить поскорее завести ребенка. Само собой разумеется, такие поступки не нужно оценивать как неправильные. Принятие ответов — это личное дело клиента. Многие клиенты обращаются за помощью к психологу, пребывая в сомнениях и сохраняя надежду принять какое-то ответ, изменяющее их жизнь к лучшему. Но задачи анализа не сводятся к определению конкретных шагов, каковые клиенту нужно предпринять. Аналитик может высказывать собственный вывод, но не должен учить жить либо рекомендовать. Такая установка через чур инфантилизировала бы клиента и мешала бы процессу его индивидуации, поддерживая предохранительную, избегающую жизни позицию. Целью анализа есть оказать помощь пациенту понять себя и забрать ответственность за развитие и свою жизнь. В случае если в следствии клиент примет ответ, например порвать обременительную патологическую сообщение, и разведется с партнером по браку, то данный поступок возможно расценивать как прогресс в терапии. Принципиально важно только, дабы анализ стал местом, куда больной имел возможность принести все собственные тревоги, страхи, сомнения, надежды, сопровождающие ответственные трансформации в жизни, и поделить их с терапевтом. В случае если, не сообщив аналитику ни слова, он необдуманно принимает решения, то налицо либо недостаточное доверие к нему, либо непонимание целей анализа, либо отыгрывание. Само собой разумеется, совет довольно такого предварительного дискуссии не должна смотреться так, будто всегда от аналитика необходимо взять «добро», как от отца либо начальника. Аналитику необходимо достаточно светло доносить задачи и цели анализа и воплощать «дух» анализа во всех собственных действиях.

Интерпретация

Любой психотерапевтический анализ предполагает умение строить умозаключения, трактовать. Это неизменно вербальный и сознательный акт, нацеленный на осознание ранее бессознательного материала. Возможно высказать предположение, что аналитику нужно быть очень наблюдательным, иметь развитую обращение и достаправильные интеллектуальные свойства. Но интерпретация не есть чисто интеллектуальной процедурой. Кроме того сверкаяще сформулированная и правильная интерпретация, если она высообщена несвоевременно и не принята клиентом, есть совершенно ненужной. Исходя из этого юнгианские аналитики в целом редко обращались к методике интерпретации, делая упор на спонтанности и больше надеясь на интуицию. Все же можно выделить пара характерных моментов юнгианского взора на данный вопрос.

В первую очередь, история продемонстрировала, что бессмысленно верить в целительную силу инсайта, на которую уповал Фрейд. Он считал, что инсайт расчищает дорогу здоровью от завалов бессознательного. Опыт поведенческой терапии продемонстрировал, что возможны хорошие поведенческие трансформации без всяких инсайтов. И довольно часто инсайты не ведут к нужным поведенческим изменениям. Несложного вербального акта аналитика, кроме того очень искушенного в психоаналитической теории, не хватает, дабы оказать помощь клиенту интегрировать эмоции и разум. Непринятая интерпретация скорее будет усиливать их расщепление и трудиться на руку сопротивлениям. Исходя из этого в первую очередь она должна быть «эмоциональной» — неразрывно связанной с общей атмосферой анализа. Интерпретация говорит о том, что аналитик присутствует, слушает, старается оказать помощь. Она дает поддержку клиенту, показывая, что в его переживаниях нет ничего неразумного, глупого либо нехорошего, что они в принципе осознанны и увлекательны вторым людям. Психоаналитик Кохут думал, что она есть инструментом интернализации эмпатического понимания аналитика. Как раз эмоциональное содержание, а не само слово приводит ее в воздействие. Так как интерпретация воспринимается как вывод аналитика о клиенте лично. Поскольку аналитик — особый человек, чье вывод небезразлично, значимый второй, то каждому его слову придается громадной вес. Тут не должно быть навязывания и спешки. Интерпретация не должна казаться чем-то чужеродным и лишним. Ее задача — установить стабильное хорошее отношение и породить надежду на излечение. Так что рациональный, «солярный» элемент направляться уравновесить «лунным», дабы Логос и Эрос работали в паре.

Винникотт уподоблял интерпретацию переходному объекту. Переходный объект функционирует в качестве посредника между внешней и внутренней действительностью. Он нужен для психологического развития любого человека не только в качестве временного помощника первичного объекта, но как главный инструмент творческого освоения мира. Его основное свойство пребывает в том, что он в один момент дан ребенку извне и как бы придуман, изобретен им самим. Ребенок находит его именно в тот момент, в то время, когда готов перенести на него собственные фантазии, чувства и потребности. Успешная интерпретация владеет тем же качеством синхронности. Она появляется в тот момент, в то время, когда уже практически понята клиентом, близка к порогу его сознания. И она произносится так, дабы клиент пережил ее как собственный собственное открытие, как собственный откровение. Страшно, в то время, когда к ней относятся как к собственного рода герменевтическому упражнению, и больной лишь убеждается, как проницателен аналитик либо как он всезнающ и умён. Интерпретация должна оставлять место для творческой активности самого клиента и внушать ему уверенность в собственных силах. Только тогда она будет стимулировать, а не блокировать его фантазию и способствовать формированию символического отношения к миру. Исходя из этого необходимыми символами успешной интерпретации есть оживление клиента и появление нового значимого материала.

Весьма полезным есть совет Юнга избегать чрезмерной концептуализации и оставаться как возможно ближе к самому трактуемому образу. Образы сами просят истолкования и понимания. Любой образ окружен сетью значений и смыслов. Искусная интерпретация раскрывала бы данный психотерапевтический контекст каждого образа, каждого переживания, не подменяя его абстрактными понятиями и концепциями. Лишь наряду с этим условии будет происходить продуктивный диалог сознания и бессознательного и удастся избежать подавления связанной с фантазией активности души. Так как как раз подавление образов, с юнгианской точки зрения, — основная обстоятельство многих психологических расстройств. Само собой разумеется, в психологии, как и в других науках, мы не можем обойтись без структурной чёткости и абстрактного мышления изложения идей, но в настоящем лечении значительно громадную роль играется эмоциональный, образный контекст происходящего. Так что неизменно лучше функционировать с опаской и придерживать собственные догадки до того момента, в то время, когда клиент готовься их воспринять либо в то время, когда его переживания сами не найдут скрытый в них суть и не объяснятся сами собой, к примеру за счет того, что клиент сообщит позднее. Кроме того, аналитику необходимо пробовать говорить с клиентом на его языке и формулировать интерпретации, совместимые с его мировоззрением. В анализе нет задачи «переделать» другого человека либо дать ему пример «верного» метода жизни и мышления. Психотерапевтическая мифология ни чуть не лучше каждый, исходя из этого не за чем навязывать ее клиенту. Юнгианский подход к интерпретации состоит том, что она обязана оказать помощь клиенту уловить собственные образы, фантазии и чувства, в некоем смысле оказать помощь ему довериться им и разрешить им расшириться, дабы они обогатили его сознательную судьбу.

В некоторых случаях нужно осознанно «жертвовать» интерпретацией. Обстоятельство в том, что для ее «переваривания» требуются достаточно стабильные и сохранные функции Эго. Но с целью достижения этого условия нужен большой прогресс в лечении и время от времени большое количество времени. До той поры аналитику приходится функционировать осмотрительно и просто «воплощать» образ, в проекции которого на другого человека клиент испытывает недостаток. Сами отношения с аналитиком тогда возьмут на себя функции интерпретации. Само собой разумеется, не нужно думать, что аналитик только интерпретирует. Его задача не сводится лишь к выдаче разъясняющих заключений. Помимо этого, имеется много других видов его вербальной активности. Пара сеансов, на которых он задал всего пару вопросов, смогут быть продуктивнее сеанса с неудачной, несвоевременной интерпретацией. Большая часть его вмешательств направлено на поддержание диалога и создание фона, на котором смогут раскрываться переживания клиента. А в аффективно заряженные моменты сеанса перед аналитиком стоит удерживания и задача сохранения, требующая особых навыков. Но в каком-то смысле кроме того простые вопросы, реплики и «гм» либо «ага» содержат элемент интерпретации. Исходя из этого время от времени аналитики дробят интерпретации на поверхностные и мутационные. В первом случае мы практически имеем дело с акцентированным переформулированием слов клиента либо с комментарием, констатирующим очевидное, но потерянное им смысловое содержание. Такие действия аналитика носят не глубочайший темперамент и больше помогают поддержанию темпа и направления процесса лечения в целом. Во втором случае в следствии интерпретации происходят серьёзные сдвиги. Иногда достаточно легкого, но приложенного в верном месте усилия, дабы наконец сдвинуть с места тяжелый груз. Мутационные интерпретации отмечают поворотные точки анализа.

Содержанием полной интерпретации есть описание главного комплекса, системы и сопротивления защит, удерживающих данный комплекс в бессознательном. Она обязана охватывать три времени: прошлое, будущее и настоящее. Прошлое — это генетический нюанс, разрешающий установить, в силу каких обстоятельств у клиента сформировался данный комплекс, какие конкретно факторы внесли в него вклад и из-за чего появилась необходимость вытеснять и подавлять эти содержания, эмоции и аффекты. Уровень настоящего — это проявления этого комплекса в теперешней судьбе, трудности в межличностных отношениях и конкретные эмоциональные неприятности. Ко мне кроме этого относятся проявления комплекса «тут и сейчас» в ситуации переноса-контрпереноса. Нюанс будущего связан с прогнозами и проспективными элементами в комплекса — содержащимися в нем потенциалами и возможностями развития, каковые предстоит привнести в сознание. Сопротивление и совокупность защит кроме этого направляться раскрывать на этих трех уровнях. Наряду с этим нет задачи преодолеть либо стереть с лица земли эти защиты. Они являются частью отечественного здорового психологического функционирования. Никто не имеет возможности без них обойтись. Поэтому нужно их трактовать лишь тогда, в то время, когда клиент не останется в следствии через чур уязвимым. Наконец, система и комплекс зашит имеют как личное содержание, так и архетипическое ядро.

Поэтому комплекс обязан затрагивать и аналитика. Поэтому в качестве параметров успешной интерпретации в юнгианской литературе именуется ее аффективный темперамент. Корни аффекта должны лежать в бессознательном аналитика. Как раз из-за бессознательного эмоционального вовлечения рождается то уровень качества глубины, которое и формирует действенность интерпретации. Толкование не имеет возможности идти лишь от ума. Высообщённое нейтральным, бесстрастным тоном, оно вряд ли затронет клиента. Переживания клиента будут лично значимыми для аналитика, резонировать с чем-то в него. Глубокая интерпретация — это неизменно такое же ответственное событие для аналитика, как и для клиента; исходя из этого его слова сопровождает тот эмоциональный заряд, что именно нужен для «энергетического усиления» поля анализа. И универсальный, архетипический темперамент материала, непременно, вносит вклад в это усиление.

К завершенной интерпретации возможно прийти только постепенно — потребуется продолжительный период анализа. И частенько аналитик способен на нее, только выйдя из-под огня переноса и контрпереноса, думая о клиенте ретроспективно во время перерыва в анализе. Ясно, что полное описание лишь какого-нибудь одного комплекса заняло бы целую монографию и потребовало бы больших упрочнений. Можно понять, почему аналитику необходимо так много лет подготовки и из-за чего существует такое обилие юнгианской литературы. Но на практике такая окончательная интерпретация полностью, конечно, есть идеализацией и не нужна ни клиенту, ни терапевту. Скорее, цель подготовки аналитика — развить чувствительность к метафорическим пространствам, окружающим различные комплексы. Наряду с этим в личной истории и силу типологии любой аналитик неизбежно будет лучше подмечать в клиентах то, что близко ему самому. Одни терапевты питают особенную любовь к объяснениям в терминах «инцеста и эдипова комплекса», другие — в терминах «смелого сценария и материнского комплекса», третьи предпочитают изучить полярность архетипов пуэра (вечного парня) и сенекса (старика). Такие различия совсем естественны и в юнгианской психологии кроме того приветствуются как отражение плюралистического взора на мир. Принципиально важно лишь, дабы эти объяснения были близки языку самого клиента и владели свойством вправду что-то менять в его душе. Больной не должен принимать их лишь из-за тенденции к уступчивости либо только внешним образом, выращивая что-то наподобие аналитической персоны. В анализе нет задачи сделать из больного психолога и загрузить его всякими психотерапевтическими теориями. понимание и Знание — различные вещи. Обилие всяких сведений и познаний не делает человека радостным и не избавляет его от признаков. Отечественные настоящие неприятности эмоционален . И отечественное самопознание имеется живой процесс психологической изменении. Исходя из этого на практике значительно нужнее передавать образные и символические контексты комплекса и избегать употребления особых терминов. Работу интерпретации возможно сравнить с майевтикой, сократовским мастерством духовного родовспоможения. Она есть средством поддерживать диалектическое напряжение, дабы появилось что-то новое. Ее возможно сравнить кроме этого с шаманскими практиками. Шаман отправлялся в путешествие в верхний либо нижний мир, дабы отыскать и высвободить плененную духами заболевания часть души пациента. Действенная интерпретация кроме этого предполагает проникновение в узкий мир, населенный комплексами и архетипическими персонажами, дабы вернуть назад отколовшиеся части души. Исходя из этого интерпретация переживается как магический ритуал, как психологическое событие, привносящее что-то полезное в нашу жизнь, оживляющее, обогащающее ее, и компенсирующее что-то старое и мешающее.

Для мастерского владения этим инструментом нужно различать виды интерпретаций и знать их возможности и ограничения. Возможно выделить по крайней мере три пары противоположных видов:

1) интерпретация на объективном и субъективном уровне;

2) редуктивные и проспективные интерпретации;

3) интерпретации переноса и контрпереноса.

В отношении первого пункта начинающим аналитикам рекомендуется применять субъективные интерпретации только по окончании объективных. Последние относятся больше к внешним и очевидным нюансам в жизни клиента. Субъективный же уровень адресуется к интрапсихической действительности клиента, особенностям его внутреннего мира. Другими словами в первом случае мы разглядываем проблему как что-то интроецируемое, а во втором — как проецируемое изнутри на внешний мир. Довольно часто в психоанализе и психотерапии признают лишь интерпретации на объективном уровне. Мы привыкли вычислять неприятности клиента, к примеру, последствиями травматических эпизодов его какое количествони, результатом воспитания в юные годы либо взаимоотношений с родными людьми. И мы пробуем оказать помощь ему разобраться в ситуации , предполагая ее действительность и актуальность для клиента в том виде, в каком он ее излагает. Огромной заслугой юнгианской психологии есть демонстрация того, что эти описания, в сущности, относятся к тому мнимому миру в клиента, в котором и протекает его психологическая судьба. Психика не только формируется факторами окружающей среды, но и начинается из собственных собственных источников, владея определенной автономией и способностью к саморегуляции. Исходя из этого, к примеру, недоброжелатели клиента отражают его личные теневые проекции, а партнеры по браку — проекции Анимы либо Анимуса. Выбор по окончаниидовательности интерпретаций продиктован тем, что клиенту в начале нужно заметить обстановку более объективно, такой, какова она имеется в действительности, ослабив собственные аффективные искажения. В противном случае может появиться опасность «затуманивания», ухода от настоящей обстановки в мир фантазий, каковые имеют лишь не сильный сообщение с конкретными жизненными задачами и не содействуют облегчению страданий. В практике Юнга,впрочем , было большое количество примеров субъективных интерпретаций, даваемых с ходу. Для некоторых людей, загружённых в насыщенную внутреннюю судьбу, они смогут быть нужнее рассуждений о вероятных объективных событиях их внешней ситуации. Иначе, в случае если принимать в расчет принцип компенсации, то интерпретация на объективном уровне дополняла бы и корректировала господствующую установку таких людей. Разумеется, в этом вопросе нужна ориентация и гибкость на то, в каком направлении идут ассоциации самого клиента.

Говоря об интерпретациях второго типа, возможно использовать сравнение с деревом. Редуктивные интерпретации подобны его корням в почве, а проспективные тем плодам, каковые оно должно принести, либо его назначению в целом. Снова же в начале лучше давать редуктивные интерпретации. Например, трудясь с домашними проблемами клиента, возможно выяснить его рвение к власти, ужас зависимости а также проследить его теперешнюю обстановку и отыскать ее истоки в нарушенных детско-родительских отношениях в его личном прошлом. По окончании ясного и исчерпывающего разбора всех этих редуктивных моментов возможно обратить его внимание на то, что, быть может, он обучается устанавливать отношения с противоположным полом, ищет для себя адекватную модель мужественности и пытается к настоящей близости. Игнорирование данной второй проспективной части делало бы картину через чур мрачной и имело возможность бы превратиться в одностороннее и примитивное патологизирование клиента. Отечественное восприятие вторых людей довольно часто имеет это опытное искажение. Психологу и особенно психиатру весьма легко поставить диагноз и заметить в поведении больного всевозможные психологические отклонения. Мы можем стать пленниками архетипической ситуации лечения. Частично эти образы индуцированы бессознательным пациента, дабы пробудить сострадание и эмпатию терапевта, но частично они приходят из собственного бессознательного аналитика, являясь компонентами его персоны либо тени. Они смогут мешать лечению, вызывая неестественную инфантилизацию и патологизацию клиента, мешая выходу на сцену образов его целостности и здоровья. Исторически этот отказ наблюдать на людскую душу через призму заболевания привело к расхождению Юнга и Фрейда, а потом к рождению всего гуманистического крыла психологии. Вопрос проспективной интерпретации не сводится к техническому трюку. Она зависит от отечественной способности видеть лучшее в клиенте и по большому счету верить в людей. Помимо этого, с юнгианской точки зрения это еще и вопрос понимания неоднозначной природы бессознательного — оно и не добрый демон, причиняющий хлопоты, и ангел, приносящий спасение. Все же с проспективной интерпретацией не нужно спешить, поскольку имеется риск поощрять тем самым избегание чёрных и неприятных сторон. Восстановления не имеет возможности случиться без смерти. Принципиально важно легко ни при каких обстоятельствах не терять из виду данный второй, направленный на будущее нюанс анализа.

По поводу третьего типа интерпретаций необходимо отыскать в памяти идею Мелани Кляйн, что отношения переноса присутствуют уже с самого начала анализа. Психоаналитики школы объектных взаимоотношений фокусируются именно на интерпретациях переноса и вычисляют уместным делать их чуть ли не с самого начала терапии. Не отрицая важности проекций при переносе, юнгианские аналитики, в большинстве случаев, стремятся быть ближе к самому содержанию бессознательного материала. В противном случае имеется опасность сводить все происходящее в анализе только к взаимоотношениям с аналитиком. Навязчивая интерпретация переноса может провоцировать тревогу и лишь мешать процессу исцеления. Само собой разумеется, все, что произносится в присутствии аналитика, имеет к нему некое отношение. Но сновидения и фантазии сами по себе смогут воображать сокровище для клиента. Символическое достаток их значений не сводится лишь к бессознательной картине взаимоотношений переноса. И, очевидно, было бы необычным во всем разнообразии реакций, которые связаны с переносом, видеть лишь отражение младенца и отношений матери в первые месяцы судьбы. В таковой редукции нет принципиальной неточности. Но нужно осознавать, что это всего лишь одна из метафор, обрисовывающих аналитические отношения. Как и в любых людских отношениях, в них возможно проявляются все паттерны межличностного общения. Практически все сказки, литературные произведения и мифы посвящены людским взаимоотношениям. Интерпретация переноса обязана устанавливать смысловые связи между обстановкой в анализе и этим более широким метафорическим контекстом, незримо включенным в происходящее, и изучить его авторитет. Более четкие указания на перенос связаны с образом аналитика в снах клиента либо с прямыми высказываниями об аналитике. Но и в этом случае нужны гибкость и осторожность, по причине того, что эти сигналы смогут относиться не только к проекциям личного содержания, но и к активизировавшимся архетипическим персонажам либо к образу внутреннего целителя клиента.

Что касается интерпретаций аналитиком собственных вызванных контрпереносом эмоций, сновидений и фантазий, то они делаются им в самоанализе либо на встречах с супервизором, дабы прежде всего лучше осознать клиента и извлечь полезную информацию о неосознаваемых процессах в анализе. У Юнга был случай, в то время, когда он конкретно поведал клиентке собственный сон про нее и истолковал его так, что она осознала про себя что-то полезное. Само собой разумеется, такое поведение — скорее исключение, чем правило для аналитика. Он не должен занимать время клиентов рассказами о собственных переживаниях, так сообщить, «перетягивая одеяло на себя». Но сигналы контрпереноса, как будет показано в следующем разделе, занимают важное место в юнгианской психотерапии.

Перенос и контрперенос

В широком смысле перенос и контрперенос обозначают не просто невротическую тенденцию разыгрывать ветхие стереотипы, но неизбежную и нужную степень эмоционального вовлечения обоих участников в неспециализированный процесс. Возможно назвать их частью диалектики сотрудничества. Еще во второй половине 40-ых годов двадцатого века в собственной работе «Психология переноса» Юнг представил весьма современный взор на эту проблему, опередив на пара десятилетий теоретическое развитие психоанализа. Его мысль «четвертичного брака» и алхимические метафоры страно совершенно верно передают всю сложность аналитических взаимоотношений.

Ось 1-2 относится к внешней части аналитического взаимодействия. Больной, страдая от симптома, обращается за психологической помощью к специалисту. Как и в любом лечении, их позиции с формальной точки зрения не равны, и работа регламентирована соглашениями и рамками, снабжающими рабочий альянс. Их общение по данной оси вербальное и сознательное. Все остальные подводные процессы, протекающие между ними, должны быть вынесены на поверхность, поняты и обсуждены, дабы появилась возможность их проработки и интеграции.

Ось 4-6 возможно назвать осью терапии. Она обозначает диалог сознания и бессознательного, обмен энергией между ними, в результате чего симптомы неспешно ослабевают и устраняются препятствия для духовной жизни и психического развития.

Свободные ассоциации


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: