Методическое сомнение и принцип cogito.

Прирожденный математик, уже в молодости отличавшийся мастерством ведения доказательства и спора, Декарт решил преодолеть скептицизм изнутри, продумывая до конца его доводы против возможности знания а также усиливая их. Сомневаться возможно и необходимо во всем содержании отечественных знаний: De omnibus dubitandum — сомневаюсь во всем. Так показалось известное картезианское учение о его преодолении и сомнении, именуемое кроме этого методическим сомнением Декарта. Это учение является заострением его способа, основанного на отчётливости и требовании ясности.

Содержится ли в отечественном знании несомненное — то, что ни в каком случае не имеет возможности вызывать сомнений? В случае если ответ окажется отрицательным, т.е. посредством правил способа не удастся достигнуть истины, владеющей признаками отчётливости и ясности, то нужно будет признать всякое знание бесплодным. В случае если, наоборот, использование этих правил приведет нас к несомненной истине, то эту истину направляться признать базой знания. Наряду с этим принципиально важно соблюдать одно необходимое условие: не принимать в качестве подлинного ничего, что имело возможность бы приводить к сомнению.

В первую очередь, большая часть классического знания имеет собственной базой чувственный опыт. Но возможно ли вычислять точным знание, имеющее своим источником эмоции, в случае если правильно, что эмоции время от времени нас обманывают? (Декарт ссылается, к примеру, на отсутствие четкой границы между сном и явью). Последовательность требует не доверять подобному знанию: Потому, что эмоции время от времени нас обманывают, я рискнул высказать предположение, что нет ничего, что является таким, каким оно представляется отечественным эмоциям.

Само собой разумеется, имеется математические истины, каковые кажутся несомненными, потому что имеют силу как на протяжении бодрствования, так и во сне. То, что 2+2=4, остается верным при любых состояниях и обстоятельствах. Но разве запрещено предположить, что некоторый не добрый гений, весьма могущественный и склонный к обману, приложил всю собственную изобретательность, дабы ввести меня в заблуждение? Наряду с этим условии и математические и логические истины окажутся вызывающими большие сомнения.

Нет опоры, все строение науки рушится, потому что зашатался фундамент. Ничто не имеет возможности устоять перед разъедающим действием сомнения. И сейчас приходит прозрение. Прочная опора заключена в самом факте моего сомнения: пускай все, как я предполагаю, ложно, но совсем нужно, дабы я, так думающий, существовал. Я решил, продолжает Декарт, принять эту несомненную истину — Я мыслю, я существую — за фундаментальный принцип собственной философии.

Рене Декарт

Второе размышление

О природе людской ума: о том, что ум

легче познать, нежели тело

Вчерашнее мое размышление повергло меня в такие сомнения, что, с одной стороны, я уже не могу сейчас выбросить их из головы, а с другой — я не вижу пути, на котором сомнения эти смогут быть сняты. Как будто бы кинутый неожиданно в глубочайший омут, я так растерян, что не могу ни упереться ногою в дно, ни всплыть на поверхность. Но я желаю приложить все усилия и попытаться возвратиться на путь, на что я поднялся день назад: в частности, я желаю устранить все то, что допускает хоть мельчайшую долю сомнения, причем устранить не меньше решительно, чем если бы я установил полную обманчивость всех этих вещей; я буду идти этим методом до тех пор, пока не сумею убедиться в чем-либо точном — хотя бы в том, что не существует ничего точного.

Итак, я допускаю, что все видимое мною ложно; я предполагаю ни при каких обстоятельствах не существовавшим все, что являет мне обманчивая память; я всецело лишен эмоций; мои тело, очертания, протяженность, перемещения и место — химеры. Но что же тогда остается подлинным? Возможно, одно только то, что не существует ничего точного.

Но откуда мне известно, словно бы, кроме перечисленных, не существует вторых вещей, довольно которых не может быть ни мельчайшего сомнения? Так как, быть может, имеется некоторый Всевышний — либо как бы мы это ни именовали, — внушивший мне эти самые мысли? И прав ли я в этом случае — так как я и сам могу быть их виновником? Так не являюсь ли, по крайней мере, и я чем-то сущим? Но так как только что я отверг в себе всякое тело и всякие чувства. Однако я колеблюсь; что же из этого направляться? Так ли я тесно сопряжен с чувствами и телом, что без них немыслимо мое бытие? Но так как я убедил себя в том, что на свете ничего нет — ни неба, ни почвы, ни мыслей, ни тел; итак, меня самого кроме этого не существует? Но, коль не так долго осталось ждать я себя в чем-то убедил, значит, я все же существовал? Но существует кроме этого некоторый невидимый мне обманщик, очень могущественный и умный, что неизменно намеренно вводит меня в заблуждение. А раз он меня обманывает, значит, я существую; ну и пускай обманывает меня, сколько сумеет, он все равно ни при каких обстоятельствах не заберёт у меня бытие, пока я буду вычислять, что я — что-то. Так, по окончании более чем тщательного взвешивания всех за и против я обязан в итоге выдвинуть следующую посылку: всегда, как я произношу слова Я есмь, я существую либо принимаю это направлятьсячение умом, оно по необходимости будет подлинным.

Но пока я еще плохо осознаю что я есмь — я, в силу необходимости существующий; потом, я обязан остерегаться неразумно принять за существующее вместо себя что-то иное и так отклониться кроме того от представления, утверждаемого мной в качестве наидостовернейшего и самого очевидного. Исходя из этого перед тем, как предаться таким размышлениям, я заново обдумаю, из-за чего я когда-то думал, что я существую; после этого я исключу из этого размышления все то, что возможно хоть легко поколеблено новыми аргументами, чтобы осталось только то, что явит себя точным и неопровержимым.

…Итак, я допускаю только то, что по необходимости действительно. В частности, я только мыслящая вещь, в противном случае говоря, я — ум, дух, интеллект, разум.

Что я воображаю собой – тот, кого я знаю. Очень точно, что познание этого моего я, забранного в столь строгом смысле, не зависит от вещей, о существовании которых мне до тех пор пока ничего не известно.

Итак, что же я есмь? Мыслящая вещь. А что это такое – вещь мыслящая? Это что-то сомневающееся, осознающее, утверждающее, отрицающее, хотящее, не хотящее, и владеющее чувствами и воображением.

Давайте разглядим вещи, в большинстве случаев считающиеся самый четко мыслимыми, в частности тела, кои мы осязаем и зрим. Я имею в виду не тела по большому счету, потому что такие неспециализированные представления в большинстве случаев бывают более смутными, но только тела единичными. Заберём к примеру вот данный воск. Он совсем сравнительно не так давно был извлечен из пчелиных сот и еще не потерял до конца запах меда; его цвет, очертания, размеры очевидны; он жёсток, холоден, легко поддается нажиму и, в случае если ударить по нему пальцем, издает звук. Но вот, пока я это произношу, его приближают к огню: сохранившиеся в нем запахи исчезают, изменяется его цвет, очертания расплываются, он возрастает в размерах, делается жидким, горячим и при ударе не издает звука. Что же, он и сейчас остается тем же воском, что и прежде? Нужно признать, что да. Так что же как раз в нем столь четко мыслилось? Очевидно, не единые из тех особенностей, кои я принимал при помощи эмоций. Так как воск как такой был не сладостью меда, не белизной, присущей ему ранее, не очертаниями либо звуком, но телом, которое только что представлялось мне наделенным этими особенностями, сейчас же -–совсем вторыми. Будем внимательны и , отбросив все, что не имеет отношения к воску, посмотрим, что остается. Но не остается ничего, не считая протяженности, изменчивости и гибкости. Так что же представляет собой изменчивость и эта гибкость? Возможно, мое представление о том, что этому воску возможно придать вместо округлой формы квадратную либо же треугольную? Нет, поскольку я осознаю, что он способен испытывать нескончаемое число аналогичных превращений… А что это за протяженность? Неужто кроме того она имеется что-то неизвестное? Так как в растаявшем воске она больше, а в кипящем – еще громадная; воск допускает значительно больше вариантов протяженности, чем я это себе воображал. Мне остается признать, что я, фактически, и не воображал себе, что имеется этот воск, но только принимал его в мыслях. Так что же это такое – воск, принимаемый лишь умом? Да то, что я вижу, чувствую, воображаю себе, другими словами в конечном счете то, чем я вычислял его сначала. Но – и это нужно выделить – восприятие воска не есть ни зрением, ни осязанием, ни понятием. Оно есть чистым умозрением, которое возможно или несовершенным и смутным, каким оно было у меня раньше, или ясным и отчетливым, каково оно у меня на данный момент.

В это же время я много удивляюсь тому, как ум мой склонен к неточностям, к примеру, мы говорим, что видим тот же самый воск. Из этого я могу сходу заключить, словно бы я принимаю воск глазами, а не одним только умозрением, в случае если лишь я не приму во внимание, что постоянно говорю по привычке, словно бы вижу из окна людей, переходящих улицу (совершенно верно так же, как я утверждаю, что вижу воск). В это же время, я вижу всего лишь шляпы и плащи, в каковые с таким же успехом смогут быть облачены автоматы. Но я выношу суждение, что вижу людей. Так, то, что я вычислял воспринятым одними только глазами, я в действительности постигаю только благодаря свойству суждения, присущей моему уму. В то время, когда я отличаю воск от его внешних форм и начинаю разглядывать его как бы оголенным, лишенным покровов, я уже воистину не могу его разглядывать без помощи людской ума.

Так что же это такое – я, что столь светло и четко принимает данный кусок воска? Не будет ли мое познание самого себя более отчетливым и очевидным? Так как в случае если я выношу суждение, что воск существует, на том основании, что я его вижу, то значительно яснее обнаруживается мое собственное существование – хотя бы уже из того, что я вижу данный воск. Само собой разумеется, может статься, что видимое мною в действительности вовсе не воск… Но, в то время, когда я вижу либо в мыслях допускаю, что вижу, нереально, дабы сам я, мыслящий, не воображал собой что-то.

Так, я незаметно возвратился к собственному исходному плану. Коль не так долго осталось ждать я осознал, что сами тела воспринимаются, фактически, не посредством эмоций либо способности воображения, но одним лишь интеллектом, причем воспринимаются не вследствие того что я их осязаю или вижу, но только в силу духовного постижения, я прямо заявляю: ничто не может быть воспринято мною с очевидностью и большей лёгкостью, нежели мой ум.

Рене Декарт. Размышления о первой философии

Сравните две интерпретации декартовского принципа Cogito, принадлежащие современным философам. В чем их различие и сходство?

I. Не смотря на то, что фигура я мыслю, следовательно, я существую и сформулирована как силлогизм, это не суждение, а чистая интуиция. Это не сокращение наподобие: Все, что мыслит, существует; я мыслю; следовательно, существую. Легко в следствии интуитивного акта я принимаю собственный существование в той мере, в какой оно осмысливается. Декарт, пробуя выяснить природу собственного существования, говорит, что это — res cogitans (вещь мыслящая), мыслящая действительность, где нет зазора между мыслью и существованием. Мыслящая субстанция — это идея в действии, а идея в действии — это мыслящая действительность.

Так Декарт достигает неоспоримого факта, что человек — это мыслящая действительность. Использование правил способа стало причиной открытию истины, которая, со своей стороны, подтверждает действенность этих правил. И все же отчётливость и ясность как правила способа изучения — на чем они основаны? Может, на бытии, конечном либо нескончаемом? На неспециализированных логических правилах, как классическая философия? Нет. Эти правила обязаны собственной определенностью отечественному Я как мыслящей действительности. Отныне субъект познания обязан будет искать отчётливости и ясности, обычных для первой истины, явленной отечественному разуму. Как отечественное существование в качестве res cogitans принимается не вызывающим сомнений только на основании ясности и отчетливости, так каждая вторая истина будет принята, в случае если покажет эти показатели. Философия больше не наука о бытии, она делается в первую очередь гносеологией.

Так испытательным стендом нового знания, философского и научного, делается субъект, разум, сознание. Любого рода изучение должно только стремиться к отчётливости и максимальной ясности, по достижении которых оно уже не будет нуждаться в других подтверждениях. Во всех областях знания человек обязан идти методом дедукций от ясных, отчетливых и самоочеизвестный правил. В том месте, где эти правила недоступны, нужно предположить их — во имя порядка как в уме, так и действительности, — веря в рациональность настоящего…

Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней

II. В то время, когда Декарт резюмировал подтверждение бытия Я на латинском языке, он употребил фразу: Cogito, ergo sum, что свидетельствует: Я мыслю, следовательно, существую. Если вы прочтете отрывок из Размышлений внимательно, то осознаете, что я мыслю, следовательно, существую не совсем то, что говорит Декарт. Он говорит что-то второе, в частности: Высказывание Я существую нужно действительно всегда, в то время, когда я произношу его. Сущность в том, что в случае если высказывание утверждается, то кто-то обязан делать это утверждение, и в случае если я утверждаю его, то данный кто-то должен быть мною. Нет необходимости сказать, что я не могу применять это подтверждение для утверждения существования кого-либо другого. Предположим, к примеру, что я пробую доказать существование собственной жены, говоря: Высказывание она существует с необходимостью действительно всегда, в то время, когда я произношу его. Но это утверждение не работает. Тот факт, что я произношу либо утверждаю, что она существует, никоим образом не гарантирует того, что она существует. Но в действительности это гарантирует то, что я существую! Действительно, мое утверждение всякого высказывания, подлинного либо фальшивого довольно меня самого либо довольно кого-либо еще, гарантирует, что я существую, по причине того, что я имеется субъект — т.е. тот, кто утверждает, сознательно мыслит это высказывание.

Данный поворот к субъекту, обращенность Cogito-довода на само Я имеет два серьёзные следствия для предстоящего развития теории познания.

Во-первых, он приводит каждого философа к положению, которое называется солипсизмом, это указывает, что личный субъект знает в первую очередь о своем существовании прежде и лучше, чем о чем-либо еще, и, быть может, не знает о существовании ничего, не считая себя самого. Во-вторых, он переключает внимание философов с объектов познания, т.е. вещей, о которых мы знаем, на субъект познания, т.е. разум, что совершает процесс познания.

Вольф Р.П. О философии

PHILOSOPHY — Rene Descartes


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: